Пепел и сталь (С 44го по 73 ход!)

Устье Энтавы.

Солнце билось в кронах, рассыпая зайчиков по тропе. Лес, ещё вчера казавшийся кладбищем теней, сегодня дышал молодой хвоей и мхом. Даже воздух звенел, будто его выковали из утреннего света. Непривычно. Как будто природа, узнав, что у меня наконец есть план, решила подыграть.

Тень моя отстала, прилипнув к валуну — нехарактерно для неё. Может, стеснялась такого бесстыжего великолепия? Или просто копила силы, чтобы позже вставить ядовитое замечание.

Пять часов пути.

Руины остались позади, словно тяжёлый сон. Вместо скрипучих ветвей — берёзы, шепчущие сплетни скворцам. Вместо гнили — запах дикой мяты под сапогами. И Энтава, чьи воды сегодня не напоминали проклятый суп, а искрились, как шампанское в бокале удачи.

— Красиво, да? — бросил я в пустоту, зная, что Тень услышит.

«До первого дождя», — отозвалась она из тени дуба.

Но пока... Пока я позволял себе глупость: глубоко вдыхал, щурился на блики на воде, даже сорвал ветку черёмухи. Белые соцветия пахли детством. Мать плела из них венки, пока отец не говорил: «Хватит, уголь ждёт».

Устье Энтавы встретило меня танцем стрекоз. Андуин здесь был шире, спокойнее, словно река-мать, принимающая бунтарку-дочь. На песчаной отмели алели гроздья калины — точь-в-точь как бусы Миры. Напоминание.

Я присел на камень, достал краюху хлеба из сумки. Даже он сегодня казался вкуснее.

«Эйфория — опасная штука», — Тень вынырнула из-под валуна, обвивая мои сапоги.

— Знаю. Но коллекционер... — я отломил кусок, бросил в воду. Рыбёшки тут же устроили пир. — Мы нашли его слабость.

«Мы?» — она захихикала.

Да, «мы». Мира, я, даже Тень... Хотя последняя, кажется, играет за все команды сразу.

— Почему она помогла? — спросил я вслух, наблюдая, как стайка уток обходит излучину. — Что получит Мира, когда он умрёт?

«Тебя», — прошептала Тень.

Хлеб застрял в горле. Я отпил из фляги. Вода оказалась тёплой, с привкусом сосны.

— Не смеши.

«Она же подстроила всё: свиток, встречу, даже твой гнев. Тебя выковали, как этот молот. И теперь...»

Тень замолчала, загипнотизированная бабочкой, севшей на мой ботинок. Желтокрылая, с узором, напоминающим руны. Может, тоже чей-то артефакт?

— Она не враг, — сказал я твёрже, чем чувствовал.

«А друг?» — спросила Тень.

Не ответил. Друзья не прячут чёрные зелья за спиной. Не смотрят на тебя так, будто примеряют на роль экспоната.

Поднялся, отряхнул штаны. Солнце клонилось к западу, окрашивая Энтаву в медовые тона. Ещё пару часов — и Фенмарш. А там... Проверка.

— Если она предаст...

«Убьёшь?» — Тень запрыгала на волнах, как ребёнок.

— Сбежишь, — буркнул я.

Она засмеялась, и я невольно улыбнулся. Дьявольски странное чувство — надежда.

Но пока... Пока я шёл вдоль реки, насвистывая мотив, которому научил отец. Даже Тень подхватила, фальшивя на каждом звуке.

Возвращение в Фенмарш.

Конь Коллекционера ступал по воде так, будто Энтава расстилала под ним ковёр. Ни тебе вязкой тины, ни шепчущих из глубин голосов. Даже Тень молчала, уставившись на блики солнца, будто обдумывая, как их украсть.

— Неловко, — пробормотал я, сжимая поводья. — Неловко, когда всё получается.

«Тише, — фыркнула Тень. — Испугаешь удачу».

Но удача будто приклеилась к ногам. Лесные тропы сами расползались в стороны, ветер гнал тучи прочь, а конь, обычно упрямый как демон, сегодня ржал, будто жеребёнок. Может, Мира подмешала ему в овёс своей мятной дряни? Или это Коллекционер, зная мой путь, решил не мешать?

К вечеру Фенмарш показался на холме. Деревня, будто вырезанная из сумерек: дымок над крышами, огни в окнах, запах жареной дичи. И... тишина. Слишком тихая, даже для вечера.
У ворот стояли двое. Охотники — узнал по плащам из волчьих шкур. Торвин, их главарь, опирался на лук, лицо — как всегда, будто вырубленное топором из дуба.

— Вернулся, кузнец? — Торвин плюнул в пыль. — И конь новый. Богато.
— Взял. Временно.
— Временное имеет свойство задерживаться, — он прищурился. — Как Эльдред.

Тень зашевелилась у моих ног.

— Пропал?
— Испарился. После того, как ты его... — Торвин провел пальцем по горлу. — Очистил, значит.
— Я не убивал его.
— Ага. И следов нет. И тело не нашли. — Он шагнул ближе, пахнув луком и хмелем. — Зато в его доме осталось... Интересное.
— Что?
— Книги. Открытые на странице с твоим именем. И с её. — Торвин кивнул в сторону леса, где дом Миры прятался за соснами. — Со странными картинками. Сердца, нити, всякое...

«Врёт, — прошипела Тень. — Он боится. Чует, что ты сильнее».

Я слез с коня, почувствовав, как эйфория тает, как снег на кузнечном горне.

— Покажешь?
— Дом закрыт. — Торвин скрестил руки. — Старейшины велели ждать.
— Ждать чего?
— Знаков. Или трупа. — Он усмехнулся. — Ты ведь тоже знаешь — мёртвые иногда встают. Особенно если их позовёт...

Он не договорил. За спиной у него метнулась тень — слишком крупная для человека. Мелькнули рваные крылья, пустые глазницы. Миг — и пропала.

— ...Коллекционер, — закончил я.

Торвин побледнел, будто имя вытянуло из него кровь.

— Говори тише, — прошипел он. — Они слышат.

Конь дернул поводья, будто торопил уйти. Но я уже видел — в окнах домов мелькали лица. Следящие. Шёпчущие.

«Беги, — засмеялась Тень. — Пока не стало поздно».

— Завтра, — сказал я, вновь вскакивая в седло. — Покажешь книги?

Торвин не ответил. Только сжал лук так, что костяшки побелели.

Зов Тени

Перед воротами Фенмарша я замер. Огни в окнах дрожали, будто деревня лихорадила. Слишком тихо. Слишком чисто. Как дом, где убрали все улики. Даже ветер не смел шевелить флаги на башнях — замер, подчиняясь чьей-то воле.

— Входишь? — спросила Тень, обвивая шею коня.
— Нет.
— Мудро. Здесь пахнет ловушкой.

Я развернул коня на восток. К руинам, где когда-то Хранители Ока строили козни. Туда, где земля помнит только предательства.

Лес ночью — не друг. Деревья шептались, роняя иголки в лицо. Ветви хватали за плащ, словно прося: «Останься, стань частью пейзажа». Конь фыркал, выбивая копытами ритм марша. Тень молчала — копила силы для будущих издёвок.

Полночь встретила нас у подножия холма. Руины чернели на фоне луны. Воздух был пропитан сладковатой горечью. Знакомой. Так пахло Око, когда его разбивал молот.

— Чуешь? — Тень вытянулась вперёд, будто нюхая дорогу.
— Да.
— Это она.

Из-за обломка стены выполз дым. Чёрный, плотный. Свернулся в кольцо, потом в спираль. Глаза вспыхнули — два угольных шара, искрящихся яростью. Теневая змея. Её чешуя шевелилась, как миллион губ, шепчущих на забытом языке.

«Держись, кузнец!» — засмеялась Тень.

Конь рванул в сторону, сбрасывая меня. Приземлился на колени, молот уже в руке. Змея извивалась, поднимая пыль вихрем.

— Убью! — рявкнул я, чувствуя, как гнев пульсирует в висках.
«Да! — Тень зашипела в такт сердцу. — Рви её! Сожги!»

Руны на молоте вспыхнули синим. Змея завыла, бросаясь в атаку. Я замахнулся — и замер.

Её сила — от Коллекционера. Моя ярость — пища для Миры.

Тень завизжала, впиваясь ногтями в плечи:
«Не останавливайся! Ты же хочешь мести!»

Хотел. Но Мира... Её амулет трещал у меня на груди, впитывая каждый всплеск гнева. А если она играет в свою игру? Если каждое моё бешенство — кирпич в стене её власти?

Змея ударила хвостом. Камни взлетели, царапая лицо.

— Давай же! — заорала Тень.

Я отпрыгнул, чувствуя, как молот тяжелеет.

Если убью её — стану сильнее. И слабее одновременно.

Луна скрылась за тучей. В темноте змея слилась с ночью, только глаза горели. Как глаза Миры, когда она говорила о свободе.

— Чёрт с вами, — прошептал я, опуская молот.

Повернулся спиной к шипению, к Тени, к воплям ярости в собственной груди. Шаг. Второй.

«Трус!» — завизжала Тень.

Иногда лучший удар — тот, который не нанесён. Или?

Возвращение в руины Хранителей.

Руины встретили меня тишиной кладбища после похорон. Конь остался у входа и принялся пережевывать жухлую траву — единственное, что здесь ещё не украли.

— Искатели сокровищ? — Тень скользнула по стене, тыча пальцем в пустые сундуки. — Больше похоже на саранчу.

Я пнул опрокинутый ящик. Пыль взметнулась, обнажив дно с выцарапанными рунами: «Собственность Гильдии». Хранители любили метить даже мусор.

— Золото, оружие, зерно… — пробормотал я, перебирая обрывки тканей. — Всё, что украли из Фенмарша. Где это?

Тень фыркнула, указывая на чёрные пятна на полу — следы от бочек.

— Вывезли. Или сожгли. — Она присела на корточки, ковыряя теневым ножом в щели. — Но зачем?

Потому что это не просто кражи. Коллекционер собирал артефакты.

Я спустился в подвал. Своды низкие, воздух — спёртый, как в гробу. На полу валялись обрывки пергаментов с расчётами: вес, объёмы, маршруты. Хранители вели учёт, словно торговали на рынке.

— Драгоценности, — прочитал я вслух. — «Сапфировый амулет рода Эльдреда, золотой слиток из кладовой старейшин…»

— Найдёшь — моё? — Тень высунула голову из темноты.

Осмотрел ниши в стенах. Пустые. Даже крюки для факелов сняли. Только в углу лежал детский башмачок — дырявый, с вытертым носком.

— Трофей? — поднял я его, ощущая горечь в горле.
— Или намёк, — Тень коснулась башмака, и тот рассыпался в прах. — Кто-то постарался замести следы.

Кто-то. Или она.

Я вышел на поверхность, стирая сажу с рук. Всё, что осталось от лагеря Хранителей — пепел да вопросы. Ни золота, ни амулетов. Как будто их никогда не было.

— Мира, — прошипел я.

Тень засмеялась, обвивая шею:

— Умница. Забрала всё ценное, пока ты дрался с её игрушками.
Или… Или это Коллекционер вычистил логово, чтобы обрубить концы. Но тогда зачем оставлять башмак?

Ночь в руинах — как договор с безумием. Но идти обратно к Фенмаршу было глупее. Теневая змея где-то рядом, и я не хотел встречать её на тропе.

— Наверх, — сказал я Тени, тыча пальцем в полуразрушенную башню.
— Упадешь, — огрызнулась она, но поползла за мной по стене.

Балкон оказался крепче, чем казался. Камни скрипели, но держали. Разве что ветер пробирался сквозь щели, напевая похоронные мотивы. Я свернулся под плащом, положив молот рядом.

Тьма пришла не одна.
Снизу — шорохи. Шаги, дробящие щебень. Шепот, похожий на перебранку крыс.

— Спустись, — дразнила Тень. — Может, это Мира с пирогом?

Я не шелохнулся. Луна высунулась из-за туч, подсветив двор. Никого. Только тени плясали меж колонн, будто репетируя спектакль.

— Воображение? — спросил я.
— Нет, — Тень ухмыльнулась. — Но они не поднимутся. Боятся.
— Чего?
— Тебя. Или меня.

Шёпот стих. На смену пришло тиканье — словно часы Коллекционера отсчитывали мои часы покоя.

Утро пришло без спроса. Солнце вытолкало тьму, птицы запели так громко, будто отыгрывались за ночную немоту. Я спустился, волоча за собой Тень, недовольную яркостью.

— И что? — она пнула камень. — Ни змеи, ни призраков. Зря не спал.

Двор руин был пуст. Ни следов, ни намёка на ночных гостей. Только в пыли у стены — отпечаток. Маленький, словно детская ладонь.

— Ты видела? — спросил я.
— Видела, — Тень прищурилась. — Но не стану говорить. Скучно стало.

Я вышел из руин, щурясь на солнце. Воздух пах травой и глупостью. Но где-то за спиной, в чёрных щелях балкона, тихо смеялись.

Барнис.

Дорога вилась змеёй, уводя от руин. Тень бубнила что-то про «упущенные возможности», но я прибавил шаг. Пока не передумал.

Повозка появилась внезапно — будто вынырнула из тумана. Лошадь, худая как жердь, тащила телегу с ящиками. На козлах — старик в плаще, выцветшем до цвета дорожной пыли. Узнал сразу: Барнис, торговец заготовками. Тот самый, что когда-то продавал мне сталь для первых кинжалов.

— Талион! — крикнул он, и в его голосе прорвалось облегчение. — Слухи о твоей смерти…
— Преувеличены, — буркнул я, разглядывая ящики с заготовками.
— Горнстед… — начал я, но Барнис перебил:
— Теперь лагерь выживших. Копаются в руинах. Орки не вернулись. — Он махнул рукой, будто отгонял мошек. — Словно случайно напали. Больше ни слуху, ни духу.
— Случайно? — Тень зашевелилась у моих ног, беззвучно усмехаясь.
— Да. — Барнис потёр щетину. — Ты же знаешь — орки тупы, как топоры. Может, просто мимо шли.

«Мимо шли», — повторила Тень, пародируя его.

— А ты кому везёшь металл? — кивнул я на ящики.
— Им, тебе, всем. — Он вытащил слиток, сверкнувший в солнце. — Если поможешь добраться до Эдорасфилда — бери сколько влезет. И серебро добавлю.
— Зачем охрана? Орков же нет.
— Волки. Бандиты. Сама пустота, — он всмотрелся в дорогу, будто ища в пыли угрозу. — А ты… ты надёжный.

Тень фыркнула:
«Надёжный. Как капкан».

Я потрогал молот за спиной. Эдорасфилд — полдня пути в одиночку, сопровождая груз уйдут сутки. Руины на севере — в двух часах. Там, возможно, ответы. Или новые вопросы.

— Решай, — Барнис бросил слиток обратно в ящик. Звон разнёсся по лесу.

Тень поползла по моей руке, шепча:
«Он никто. Просто старик с телегой. А в руинах… там она ждёт».
— Она?
«Или он. Или ничто».

Я посмотрел на север. Там, за холмами, чернели очертания башен. Так близко. А Барнис… Барнис был частью прошлого, которое ещё можно спасти.

— Скоро приду, стой здесь, — сказал я, поворачиваясь к лесу.
— Ты куда?
— Проверю, не ждут ли в руинах те же орки.

Тень зашипела от восторга. Барнис вздохнул, будто я украл у него последний слиток.

— Пара часов и вернусь, — повторил я. — Если вернусь.

Он кивнул, не спрашивая. Надёжный — значит, не задаёт лишних вопросов.

А я пошёл на север. Чтобы успеть и передумать.

Дорога до Харнтона.

Я повернул назад, даже не добравшись до холма. Тень выла, царапая сознание: «Сентиментальный дурак! Руины ближе, чем его благодарность!»

Но Барнис стоял у повозки, разглядывая карту с таким видом, будто она вот-вот укусит. Плечи его тряслись — от страха или старости.

— Решил? — спросил он, не поднимая глаз.
— Решил, — бросил я, влезая на козлы.

Его лицо расплылось в улыбке, обнажив три жалких зуба.


Дорога на запад петляла между сосен, будто путала следы, ретивый Коллекционера плёлся позади. Барнис болтал без умолку, словно компенсируя годы молчания.

— Видел однажды волка, — начал он, жестикулируя. — Ростом с лошадь! Шерсть белая, глаза — как два проклятых солнца. Прыгнул на повозку — я его огнивом по носу! Он взвыл, да как побежит...
— В горы? — спросил я, зная концовку.
— В озёрo! — Барнис хлопнул себя по ляжке. — А там — дракон! Маленький, с крыльями летучей мыши. Вынырнул, схватил волка и — бульк!

Тень фыркнула у меня за спиной: «Дракон-карлик. Гениально».

— А в Эдорасфилде, — продолжал старик, — кузнец был — мог подкову согнуть голыми зубами! Потом женился на эльфийке. Та ему за ужином: «Любимый, где мой кинжал?» А он…
— Проглотил, — пробурчал я.
— Точно! — Барнис захихикал. — Потом три дня ковал, чтобы выплавить!

Лошадь фыркнула, будто смеялась. Даже Тень затихла, подавленная потоком бреда.

— А ещё… — старик понизил голос, — в этих лесах есть дерево. Говорит! Просит прохожих обнять его, а потом…
— Пожирает?
— Нет! Дарит серебряные яблоки. Но только тем, кто чист душой.
«Тебе бы одно, — шепнула Тень. — Для коллекции Коллекционера».

Я молчал. Его небылицы липли к ушам, но за ними сквозило что-то знакомое — страх одинокого старика, который боится тишины больше бандитов.

— А орков тех, — вдруг сказал Барнис, сморщившись, — я раньше видел. Не здесь. У Чёрных Болот. Шли строем, как солдаты. И с ними… — он замялся.
— С кем?
— Со следопытом. В плаще, лицо скрыто. Вели их, будто пастух овец.

Тень замерла. Я почувствовал, как молот на спине стал тяжелее.

— Человек?
— Или нет, — Барнис дёрнул поводьями. — Но это ведь сказки, да?

Где-то впереди, за поворотом, ждал Эдорасфилд. А позади, в руинах на севере, тикало что-то, что я отложил на «потом».

— Сказки, — согласился я, зная, что соврал.

Мост у Харнтона скрипел, будто кости старика, не желавшего пропускать живых. Доски прогибались под колёсами, и я поймал себя на мысли, что смотрю вниз — в чёрную воду, где кружились пенящиеся завихрения. Казалось, там, в глубине, шевелятся тени, сложенные в аккуратные стопки, как товар в лавке Коллекционера.

— Эй, не засматривайся! — Барнис дёрнул поводья, и лошадь фыркнула, выплевывая пену. — Тут лет десять назад телегу с сеном утянуло. Говорят, по ночам сено шепчет…
Я не ответил. Запах ржавого железа и мокрых камней висел в воздухе, как проклятие. Слева, за мостом, маячила кузница Харнтона — низкая, приземистая, с трубой, из которой валил густой дым. Не кузнечный — тяжелый, а густой и вонючий. Будто жгли кожу.

— Почему не везешь им металл? — спросил я, чтобы перебить шепот воды.

Барнис хмыкнул, доставая из кармана смятую трубку:

— Старейшина Харг — жадина. У него подвал битком забит слитками. Говорят, ещё его прадед рыл тоннели под городом, да наткнулся на гномий склад. Теперь железо ржавеет, а он копит, как дракон. — Торговец чиркнул огнивом, и запах серы смешался с сыростью. — А куют тут… — он плюнул через перила, — гвозди. Подковы. Скукота смертная.

Тень выползла из-под повозки, её голос раздался в голове:
«Гномы не оставляют складов. Они уносят всё в могилы. Тут пахнет ворованным…»
Я смолчал.

— А Веорнхольм? — спросил я.
Барнис закашлялся, выплёвывая дым:
— Городишко как городишко. Только старейшина там — карлик, ростом с бочонок эля. А вонища… — он сморщился, — будто все помойки Рохана собрали в одну кучу. Тухлятина, гнильё… Не пойму, как люди не сбегут.
— И что, ничего необычного?
— Ну… — он почесал щетину, — раз в год тучи чёрные над городом вьются. Молнии бьют в одно и то же место. Говорят, там башня старинная. Но кто их разберет…
Тень зашипела, обвивая мою руку:
«Башня. Коллекционер любит башни…»

Я сглотнул, вспоминая холодные стены Веорнхольма. Потом спросил небрежно:

— Миру знаешь?
Лицо Барниса неожиданно смягчилось. Он улыбнулся, открывая три жёлтых зуба:
— Краля! Лет пятнадцать назад сватался к ней. Принёс ожерелье из волчьих клыков — сам мастерил! А она как взглянет… — он захихикал, — глаза, как у кошки ночью, блеснут — и говорит: «Дед, тебе бы внуков пугать, а не невест искать». — Он потёр переносицу, будто стирая грусть. — Но хлеб мне потом испекла. С мёдом…

Тень замерла, будто уловив фальшь. Я спросил резко:

— Коллекционера встречал?
Барнис фыркнул, разбрасывая пепел:
— У меня в юности коллекция бабочек была! Алую моль поймал — размером с ладонь. Крылья — будто из шёлка. Потом крысы сожрали… — Он замолчал, глядя на дорогу. — А этот… Коллекционер. Слышал, старьё скупает. Да кому нужен хлам?
Повозка съехала с моста. Харнтон остался позади, но его запах — железа, гари и чего-то кислого — преследовал, как назойливая муха.
— Дальше рассказывай, — буркнул я. — Про драконов. Или говорящие деревья.

Барнис оживился, пускаясь в сказку о лесе, где дубы шепчут стихи, а ручьи поют колыбельные. Но я слушал вполуха. В голове крутилось: «Гномий склад? Или склеп? Вонь в Веорнхольме… как от разлагающихся Стражей?»

Тень шептала на ухо:
«Он врет. Все врут. Но врут интересно…»

Лошадь брела, опустив голову. Солнце садилось, окрашивая дорогу в цвет запёкшейся крови. Где-то на севере, за холмами, темнели контуры руин. Близко. Очень близко.

— Завтра к обеду будем в Эдорасфилде, — пробормотал Барнис, завершая рассказ о драконе-карлике.

Эдорасфилд

Тьма в лесу была густой, как дёготь. Фонарь Барниса болтался на крюке, бросая жёлтые пятна на стволы сосен, пытаясь отгородиться от мрака. Лошадь фыркала, спотыкаясь о корни — даже она чуяла, что ночь припасла сюрприз.

— Перебежчики… — Барнис сглотнул, сжимая поводья. — Год назад ещё клялись в верности королю. Пока орды не спалили их деревни. А Рохан… — он махнул рукой, — прислал пустые повозки вместо войск.

Ветер донёс лошадиное ржание. Не наше. Где-то меж деревьев блеснул металл.

— Почему нападают на нас? — пробормотал я, ощущая, как Тень липнет к спине.
— Думают, везём провиант для королевских крыс, — Барнис вытер пот. — А еще… ненавидят всех, кто не с ними.

Первый всадник вылетел из чащи, как призрак. Потрёпанный плащ, доспехи с гербом Рохана — белый конь, перечёркнутый кровавой полосой. Копьё нацелилось в грудь Барниса.
Я рванул поводья влево. Повозка накренилась, колёса взрыхлили грязь. Копьё пробило борт, в сантиметре от плеча старика.

— За что?! — зарычал я, выскакивая на подножку.
Всадник сорвал шлем. Лицо — обветренное, глаза горели, как угли.
— За Халендорф! — прохрипел он. — Деревня у реки. Три дня горела, а королевские войска стояли за холмом и смотрели! — Он выхватил меч, брызгая слюной. — Вы… вы все с ними!

Тень зашипела у меня за ухом:
«Спроси, сколько золота он получил за свою праведность!»

Меч свистнул. Я парировал молотом, чувствуя, как дрогнули его руки. Не солдат — кузнец. Или землепашец.

— Они бросили вас, — крикнул я, отступая под натиском. — Теперь вы грабите своих?
— Своих?! — Он плюнул под копыта. — Наших больше нет. Только голодные да злые.

Справа зашуршали кусты. Ещё трое всадников, с луками. Стрела воткнулась в бочку с водой позади. Барнис пригнулся, закрыв лицо руками.

Повозка рванула, сбивая молодую сосну. Всадники рассыпались, ругаясь. Лошадь одного споткнулась о пень — человек кувыркнулся в папоротник, исчезнув во мраке.

— Обещали защиту! — кричал первый, преследуя нас. — Обещали хлеб! А получили пепел и насмешки!

Тень прыгнула на его плечо, невидимая для всех, кроме меня:
«Скажи ему, что король спит на шелках! Скажи, что ему плевать!»

— Знаю! — рявкнул я, целясь слитком металла в наездника. — Но вы теперь хуже орков!

Бросок пришёлся в цель, всадник слетел с лошади и ударился головой о камень, замолчав навеки.

Остальные отстали, растворившись в чаще. Только их крики висели в воздухе:
«Предатели! Все вы предатели!»

Барнис дрожал, обхватив голову. Фонарь, разбитый стрелой, погас. Мы пробирались дальше в темноту, слепые и глухие, кроме звона в ушах.

— Ты видел их знаки? — прошептал старик. — На плащах… нашивали волчьи клыки. Раньше так дети в Халендорфе играли.
Я молчал. В голове стоял вопль того всадника. Не ненависть — отчаяние. Как у меня, когда я рылся в пепле Горнстеда.

Эдорасфилд вырос из тумана, как гнилой зуб из дёсен. Стены города — кривые, изъеденные сыростью, вросли в землю так, будто их тянули вниз мертвецы. Барнис остановил повозку у ворот, кивнув стражнику с лицом, напоминающим варёную свёклу. Тот пробурчал что-то о налоге, но, увидев мою руку на молоте, махнул пропустить.

— Никогда не забирался так далеко, — признался я, разглядывая узкие улочки. Дома жались друг к другу, словно боялись развалиться в одиночку.
— А я тут как дома! — Барнис щёлкнул языком, расправляя запылённый плащ. — Таверна «Три ворона» — слева от площади. Эль дешёвый, но мясо… — он сморщился, — лучше жуй сапоги.
— А где дорого?
— «Серебряный ключ». Там кормят человечьей глупостью за золото. — Он хохотнул, но вдруг затих, указывая на кузницу. Дым из трубы был густым, чёрным. — Кузнец Горм — мастер, но скуп как смерть. Если попросишь заточить меч, выторгует половину души.

— Рынок, — продолжал Барнис, — там торгуют всем. От гвоздей до совести. Но если нужно что-то… — он понизил голос, — редкое, ищи склады за мельницей. Ночью. Спросишь Фарла — старика с лицом крысы. Он стянет всё, кроме луны. За соответствующую плату.
— А ночлег?
— «Логово дрозда» — дёшево, блохи бесплатно. «Гнездо феникса» — чисто, но хозяин… — Барнис покрутил пальцем у виска. — Спит с топором. Говорит, король хотел его отравить.
— Старейшина?
— Галмор. Живёт в башне с часами. — Он указал на шпиль, торчащий над крышами. — Три года не выходил. Говорят, боится, что время убежит без него.

Тень зашипела:
«Боится, что Коллекционер постучит в дверь».

Я кивнул, смотря на толпу. Торговцы, нищие, солдаты с пустыми глазами…

— Доспехи, — сказал я, разминая плечо, всё ещё ноющее от удара копья. — Где тут можно достать?

Барнис почесал подбородок, кивнув на переулок:

— Горм всё сделает. Но если попросишь без шипов — добавит их тайком. Любит, чтоб клиенты возвращались…

Тень засмеялась за спиной:
«Он прикуёт тебя к наковальне. Для коллекции».

— А если нужно тихо?
— Тише воды, — Барнис подмигнул. — Ищи кожевника Лордана. В подвале «Трёх воронов». Шьёт из шкур, что сам же и снимает. — Он провёл пальцем по горлу. — Но не спрашивай, чьих.
— Пройдоха, который знает всё?
— Фарл. — Старик сморщился. — Тот самый, со складов. Но вопросы его дороже ответов. Попросит найти пропавшую дочь, украсть звёзды…
— А если срочно?
— Спроси слепую Мэй у колодца. Гадает на костях. Но… — он понизил голос, — кости не звериные.
— Целительница?

Барнис замялся, поправляя воротник:

— Есть женщина в северном квартале. Зовут Айлин. Травы, мази… и глаза, как у совы. — Он потёр лоб. — Но после визита к ней люди меняются. Перестают бояться. Даже смерти.
— Колдовство?
— Надежда. — Он фыркнул. — Страшнее неё ничего нет.

Я кивнул, запоминая повороты. Горм, Лордан, Фарл, слепая Мэй… Город обрастал именами, как паутина — росой.

— Уговор дороже денег, — Барнис сунул мне мешочек. Серебро звенело, будто плакало. — Спасибо, что не сбежал.

Айлин.

Дом Айлин прятался меж кривых берёз, будто стыдясь своего существования. Дверь скрипнула сама, прежде чем я успел постучать.

— Заходи, кузнец, — голос прозвучал из темноты, мягкий, как пепел. — Твоя тень уже рассказала всё за тебя.

Внутри пахло мятой и чем-то горьким. Сушёные травы висели пучками, похожими на отрубленные кисти рук. Айлин сидела у очага, её лицо освещало пламя — морщинистое, древнее, с глазами, в которых отражались не искры, а звёзды.

— Раны, — сказал я, не спрашивая, как она знает.
— И не только, — она протянула глиняную чашку. Жидкость внутри переливалась, как ртуть. — Пей. Не бойся. Страх тут не работает.

Тень зашевелилась у порога, будто её пригвоздили к полу:
«Оно сожжёт тебя изнутри. Вылей!»

Я выпил. Холод. Потом жар. Потом… ничего. Боль в плече растворилась, будто её вытерли влажной тряпкой. Даже шрамы на ладонях посветлели, словно время побежало вспять.

— Спасибо, — пробормотал я, суя руку за монетой.

Айлин засмеялась. Звук напомнил шелест высохших листьев.

— Думаешь, я как Горм? Или Фарл? — Она помахала пальцем. — Люди и так отдают слишком много. Кровь. Страх. Память. Зачем мне твоё серебро?
— Тогда зачем помогать?
— Чтобы напомнить, — она встала, и тени на стенах задвигались, складываясь в узоры. — Что солнце не просит платы за свет.

Тень втянулась в комок, шипя:
«Ложь! Всё имеет цену. Особенно даром!»

Я повернулся к двери, чувствуя, как усталость смыта. Но что-то осталось… Пустота. Как будто Айлин забрала не боль, а часть ярости. Ту, что грела меня холодными ночами.

— Вернёшься, — сказала она. — Когда поймёшь, что исцелиться — страшнее, чем умереть.

На улице ветер обнял меня, пахнущий дождём и предательством.

Тень выползла из дома, дрожа:
«Она не взяла монету. Значит, возьмёт что-то другое. Всегда берут».

Я шёл по улице, ловя взгляды горожан. Их глаза цеплялись за мои шрамы, будто ища следы колдовства. Но я чувствовал лишь тишину. Ту самую, что остаётся после крика.

Мэй.

Лачуга Мэй тонула в полумраке даже днём. На полках стояли склянки с жидкостями, пульсирующими в такт моим шагам. Слепая сидела за столом из черного дерева, её пальцы водили по резной доске, где вместо букв зияли дыры — словно кто-то выжег тайные знаки раскаленным гвоздем.

— Принес ветер, — прошептала она, не поднимая головы. — Ветер с запахом пепла и… металла. Ты уже начал ковать его, да?
— Кого? — спросил я, но Мэй лишь щелкнула языком.

На стол легла горсть костей. Не просто кости — каждая была покрыта паутиной трещин, сквозь которые просвечивало тусклое сияние, будто внутри тлели угли. На рёбрах и черепах виднелись символы: спирали, перечёркнутые солнца, звери с тремя глазами.

— Руны мёртвых языков, — Мэй провела ногтем по кости с изображением змеи, пожирающей собственный хвост. — Они помнят голоса тех, чьи имена стёрли столетия.

Тень отпрянула к двери, зашипев:
«Это не гадание. Это могильный звон. Беги, пока не услышал свой номер!»

Мэй бросила кости. Они упали не сразу — зависли в воздухе, вращаясь, как осенние листья в водовороте. Тихо зазвучал гул, будто где-то вдали запела медная труба. Кости выстроились в круг, образуя две дороги: одна — из рёбер, уходящих в темноту; другая — из позвонков, обвитых колючей проволокой.

— Успех, — прошептала Мэй, и кости вдруг вспыхнули. Синим. Багровым. Чёрным. — Ты пройдёшь сквозь врата из сотни клинков. Увидишь сердце, что бьётся вне груди. Но… — её рука резко сжалась в кулак, и кости затрещали, сливаясь в груду. — Две тропы сойдутся. Одна убьёт тело. Другая — душу. Выбор будет пахнуть полынью и криком новорождённого.
— Чей выбор?! — я наклонился, но её пальцы впились в моё запястье. Холоднее льда.
— Тот, кто спросит — уже ответил, — её пустые глазницы отразили моё лицо, искажённое, как в кривом зеркале. — Ты носишь ключ. Но откроешь ли дверь… или станешь замком?

Тень взвыла, бросаясь на стол. Кости взметнулись в воздух, превратившись в рой светляков с кроваво-красными брюшками. Они облепили стены, складываясь в силуэты: я, с мечом в руке; Мира, держащая нити; Коллекционер, чьё лицо было закрыто маской из птичьих перьев.

— Времени нет, — Мэй уронила голову на грудь, будто кукла с перерезанными нитями. — Только отсрочки.

Когда я вышел, кости уже лежали на столе мертвым грузом. В кармане жгло — незаметно стащил осколок ребра с символом в виде спирали. Тень, дрожа, шептала:

«Она не видела будущего. Она впустила его в тебя. Теперь оно прорастёт, как сорняк».

Дождь усилился, смывая с улиц краски. Я шёл, сжимая осколок. Он пульсировал в такт шагам, напоминая: выбор уже сделан. Даже если я ещё не знаю — чей.

Лордан.

Лордан, кожевник, прятался в подвале, куда даже крысы боялись спускаться. На стенах висели шкуры — одни гладкие, как стекло, другие покрытые шипами, будто снятые с демонов. Сам он сидел в кресле из оленьих рогов, склонившись над чем-то, что хлюпало под ножом.

— Броню, — сказал я, но Лордан лишь тяжело вздохнул, тыча лезвием в груду обрезков.
— Нет шкур. Только мусор, — он поднял голову, и я увидел, что его лицо покрыто шрамами в виде рун. — Но если хочешь крепче стали… — Нож воткнулся в стол, дрожа. — Вниз по реке. Ночью. Там, в норе под старым дубом, живёт зверёк.
— Какой?
— С виду — барсук. Только кожа у него… — Лордан провёл пальцем по своему предплечью, и я понял, что это не шрамы, а чешуя. — Блестит, как нефрит. Нож не берёт. Когти — длиннее пальцев. И глаза… — он усмехнулся, — горят, как угли в пепле.

Тень выползла из-за бочки с рассолом, шепча:
«Он врёт. Это не барсук. Это то, что Коллекционер выбросил за ненадобностью».

— Почему ночью?
— Днём спит, зарывшись в кости. — Лордан сгрёб горсть обрезков в ведро. — Ночью выходит пить. Тянется к луне, будто молится. Тут и бери. Только живым. Мёртвый — бесполезен.
— И как ловить?
— Хитростью. — Он бросил мне моток цепей, покрытых синей ржавчиной. — Приманишь светом. Он любит… сияющее.

Тень закрутилась у ног, язвительно:
«Приманишь собой? Он сожрёт твою тень. Или наоборот?»

Дорога к норе петляла вдоль реки. Ночь дышала ледяным туманом, а луна висела над водой, как серебряная приманка. Нора зияла под дубом, корни которого сплелись в подобие лица. Вокруг — кости. Не птичьи. Крупнее. Следы на песке — трёхпалые, с глубокими царапинами.


Я разложил цепи, поставив между камней фонарь. Свет дрожал, отражаясь в воде. И тогда из норы выползло Оно.
Не барсук. Существо с телом ящерицы и мордой, будто сплющенной молотом. Кожа переливалась, как масляная плёнка. Глаза — два красных угля. Оно потянулось к фонарю, издавая звук — не рычание. Стон. Как будто что-то внутри него пыталось вырваться.

— Сейчас… — я натянул цепь, но зверёк рванул в сторону. Когти впились в камень, оставляя борозды.

Я набросил сеть, но существо выскользнуло, будто его кожа была жидкой. Фонарь разбился, и тьма сомкнулась. Только красные глаза сияли в темноте.

— Лови… — прошипела Тень, вдруг став моими руками.

Цепь захлестнула шею существа. Оно забилось, царапая землю, и тогда я увидел — на его боку клеймо. Спираль. Как на кости у Мэй.

— Коллекционер, — пробормотал я, но зверёк выгнулся, вырвавшись. Его когти впились мне в руку, но… не порвали кожу. Оставили лишь шрамы-руны.

— Беги! — крикнула Тень, но я уже накрыл его плащом. Существо затихло, словно узнало что-то в ткани.

Несли его обратно неспешно. Тень бормотала о цене, о ловушках, о том, что клеймо — не метка, а приглашение.

Лордан встретил на пороге. Его жёлтые глаза сузились:

— Вижу, ты нашёл больше, чем шкуру.
— Сшей броню, — бросил я, чувствуя, как руна на запястье пульсирует. — И расскажи, кому служишь.

Он ухмыльнулся, принимая клетку:

— Тому, кто платит. Или тому, кто выживает. Какая разница?

Ночь кончилась. Выбор — нет.

Фарм.

Рассвет застал меня у складов — длинных сараев, проржавевших до дыр. Воздух пах прелыми зерном и крысиным страхом. Фарл сидел на бочке, чистя ногти кинжалом. Его лицо напоминало смятую карту: шрам через глаз, сросшаяся переносица, улыбка вора.

— Две монеты за правду, — сказал я, перебрасывая серебро.
— Правда — дороже, — он поймал монеты зубами. — Но для тебя сделаю исключение.
— Эльдред. Где искать?

Фарл засмеялся, разбрызгивая слюну:

— Старейшины шепчутся, будто мышки. Боятся Веорнхольма. Там правит карлик с топором вместо сердца. — Фарл плюнул в сторону. — Говорят, Эльдред сунул нос в его дела. Теперь ищет, где спрятать задницу.

Тень зашипела у меня за спиной, обвивая ящики:
«Карлик? Или Коллекционер в маске? Спроси, спроси!»

— А Мира? Целительница?

— А, сова в платье! — Фарл плюнул в сторону, где тухла груда гниющих яблок. — Никто не помнит, когда она приползла. Словно выросла из болотного газа. Лечит? Может. Но лучше спроси — кого уже вылечила до смерти?

Он провёл кинжалом по горлу, оставив тонкую царапину. Кровь не выступила — только потускневшая полоса на коже, как шрам от забытой угрозы.

— Дорога на Дунхарроу?

— Безопасна, как нож в спину, — Фарл подмигнул, разложив на ящике товары. Ржавая булава с шипами, похожими на зубы дохлой акулы. Пробитая кираса, сквозь дыру в которой проглядывала тьма. Склянки с жидкостями, где пузыри лопались с хлюпающим стоном. — Орки не ходят. Зато тени… — он кивнул на мои ноги, где Тень покрывала промасленные доски. — Они ведь не кусаются?

Тень взвизгнула, подпрыгнув к его лицу:
«Он знает! Знает! Сожги его!»

— А это? — я ткнул в амулет — камень с дыркой, обмотанный ниткой.

— От сглаза. Или для красоты. — Фарл бросил его мне. Камень обжёг ладонь, запахнув травой и болотной сыростью. Той самой, что витала вокруг дома Миры. — Бери. Твоей тени понравится.

Тень отпрянула, завыв:
«Выбрось! Это её метка! Она теперь везде!»

Я разжал пальцы. Амулет упал в грязь, когда Фарл отвернулся, напевая похабный стишок про королевских шутов.

— Возвращайся, когда станешь… интереснее, — крикнул он уходя.

Галмор.

Башня Галмора торчала из центра города, как ржавый гвоздь в теле трупа. Чтобы добраться до неё, пришлось идти сквозь кварталы, где время застряло в прошлом. Улицы виляли, словно пытались сбить с пути: тонули в грязи после вчерашнего дождя, то вздымались мостовыми, расколотыми корнями мёртвых деревьев. Окна домов щурились щелями ставень, за которыми шевелились тени. Не люди — просто движение воздуха. Или нет.

Тень ползла за мной, цепляясь за трещины в камнях:
«Они смотрят. Знают, зачем ты идёшь. И боятся даже шептать».

Чем ближе к башне, тем тише становилось. Рынок с его шумом остался позади, сменившись переулками, где ветер гонял обрывки афиш с королевскими указами. Полусгнившие листы хлопали, как крылья гигантских мотыльков, цепляясь за сапоги. На одной из них ещё виднелись слова: «Предатели будут...» — остальное съела плесень.

Башня оказалась выше, чем казалось. Её стены, когда-то белые, теперь покрылись чёрными прожилками — будто по кирпичам струилась ядовитая кровь. Ворота, окованные железом, напоминали склеп. Ни щели, ни глазка. Только молоток в виде змеиной головы.

Я ударил. Звук прокатился эхом, будто разбудив что-то глубоко под землёй.

— Галмор! — крикнул я. — Открой!

Сначала тишина. Потом — шорох за дверью. Шаги, прерывистое дыхание. Голос пробился сквозь щель под порогом, хриплый, как скрип дряхлой повозки:

— Уходи…

— Мне нужны ответы.

— Нет ответов! — он закашлялся, будто слова рвали горло. — Только вопросы, которые съедят тебя заживо!

Тень прильнула к двери, шепча:
«Он держит руку на сердце. Чует, что оно может остановиться от страха».

— Веорнхольм. Коллекционер. Что ты знаешь?

Пауза. Что-то упало внутри — стекло? Кубок? Потом стук костяшек о камень. Галмор заговорил, будто читая с чужого пергамента:

— Не называй его… Они слышат. Они всегда слышат…

— Кто?

— Те, кто собирает. Те, кто вплетает нити в свою коллекцию. — Голос сорвался в шёпот. — Эльдред… дурак. Думал, спрячется в руинах. Но руины — их зеркала.

Я прижал ладонь к холодному металлу ворот. Отзвук удара пульсировал в костях.

— Открой. Или я сожгу дверь.

— Сожги! — Галмор истерично засмеялся. — Пепел подхватит ветер, и они придут за ним. И за тобой. — Костяшки застучали быстрее. — Уходи. Пока не стал… экспонатом.

Тень дёрнула меня за плащ:
«Он прав. Здесь пахнет ловушкой. Как в норе у зверька».

Я отступил, глядя на верхушку башни. В узком окне мелькнул силуэт — сгорбленный, дрожащий. Галмор наблюдал. Или кто-то наблюдал за ним.

— Ты уже мёртв, — бросил я.

— Да, — голос прозвучал уже сверху, обрываясь всхлипом. — Но ещё дышу.

Тень провожала меня обратно сквозь лабиринт улиц. Город, казалось, выдохнул — ставни приоткрылись, в переулках зашуршали шаги. Но это не люди вышли из укрытий. Это ветер играл с листьями. Или нет.

Мэй.

Лачуга Мэй встретила меня тем же скрипом двери и запахом тлена. Кости на столе лежали иначе — будто их переложили, пока я отсутствовал. Или они сами переместились. Слепая сидела в углу, лицо наполовину скрыто тенью, наполовину — отсветами дрожащих свечей.

— Вернул, — бросил я костяшку на стол. Она застучала, как зуб, выбитый из челюсти.

Мэй повернула голову, пустые глазницы проследили за звуком. Её губы дрогнули в подобии улыбки.

— Не украл бы — не вернул. Круг замкнулся. — Она провела пальцем по трещине на кости, и та вспыхнула бледным светом, как фосфор на могильном камне.

Тень зашипела из-за плеча:
«Она знала. Всегда знала. Играет с тобой, как кот с воробьём».

— Зачем брал? — Мэй подняла «взгляд».

— Чтобы понять.

— Понял?

— Нет.

Она засмеялась, звук рассыпался осколками. Из складок платья достала кольцо — чёрное, с прожилкой, похожей на застывшую кровь.

— Возьми. Плата за честного вора.

Кольцо обожгло пальцы, будто вынутое из погребального костра. Тень завизжала:
«Выбрось! Это не кольцо — это петля!»

— Что оно делает? — спросил я, уже надевая.

— Жизнь длиннее. — Мэй коснулась своего горла, где синел шрам в форме удавки. — Но не спрашивай, чью жизнь ты забрал.

Металл сжался вокруг пальца, впиваясь в кожу. По жилам пробежал холодок, а потом — волна тепла. Тень отпрянула, свернувшись клубком у двери.

— Спасибо, — пробормотал я, чувствуя, как дыхание стало глубже, а усталость отступила.

— Не благодари, — Мэй повернулась к стене, где тени сплелись в узор, похожий на спираль. — Теперь ты часть круга. И он вращается быстрее.

На улице ветер подхватил меня, швырнув в сторону кожевника. Тень ползла следом, бормоча проклятия.
(Талион получил кольцо +7 максимального запаса здоровья).

К вечеру я оказался у кожевника. Лордан встретил меня у входа в подвал, его жёлтые глаза сверкнули, как масло на лезвии. В руках он держал броню — чёрную, словно вырезанную из ночного неба. Чешуйки переливались тусклым блеском, будто в каждой застыла капля лунного света.

— Пять монет, — протянул он руку. Серебро исчезло в его кулаке, словно провалилось в бездну.

Броня легла на плечи, как вторая кожа. Не тяжесть — объятие. Гибкая, но непробиваемая. На груди — едва заметная спираль, вписанная в узор чешуи. Знак Коллекционера? Или насмешка над ним?

— Нравится? — Лордан щёлкнул ногтем по наплечнику. Звук был глухим, как удар по гробовой доске. — Швы не видно. Шкура… слилась.

Тень обползла броню, шипя:
«Она дышит. Чувствуешь?»

Я вышел в вечерние сумерки. Тень металась под ногами, будто боялась коснуться. Где-то вдали завыл ветер, обещая дорогу, полную теней и вопросов. А кольцо Мэй сжалось на пальце, отвечая тихим жаром.
(Талион получил кожаную броню без штрафов; +1 защита)

Дорога в Дунхарроу

Луна висела над дорогой, тени деревьев сплетались в решётку, и сквозь неё пробивался лунный свет, отливающийся на броне. Каждый шаг коня отдавался в теле — земля здесь была твёрдой, словно спина спящего дракона. Воздух пах влажным мхом и гарью, будто где-то за холмами тлела война, не решаясь разгореться.

Тень скользила по дороге, её голос шипел, как вода на раскалённом железе:
«Слышишь? Ветер шепчет имена тех, кто здесь сгнил. Может, твоё — следующее?»

Я не ответил. Броня прилипла к телу, как вторая кожа, её чешуйки шевелились, улавливая каждый звук. Где-то слева, в чащобе, хрустнула ветка. Не животное — что-то тяжёлое, неуклюжее. Человек в доспехах? Или Стражи, вынырнувшие из тьмы?

«Орки не ходят тут, говорил Фарл… — Тень захихикала. — Но он не упомянул, что тропы принадлежат мертвецам».

Конь фыркал, чуя моё напряжение. Ветер нёс запах дыма — то ли дальний костёр, то ли горящая деревня. Где-то за холмом завыл волк. Или человек.

— Молчи, — буркнул я, но Тень лишь вытянулась вдоль дороги, принимая форму длинного кинжала.
«Помнишь, как Эльдред бежал? Говорят, он кричал, пока тени не зашили ему рот».

Я сжал поводья. Броня сдавила рёбра, будто пыталась напомнить: ты теперь часть игры. Кольцо Мэй жгло палец, но сил прибавляло. Как будто кто-то другой дышал за меня.

— Если они придут, я убью их, — пробормотал я, больше для себя.

«Конечно. И станешь героем. Пока не поймёшь, что герои — просто мясо для легенд».

Мы миновали перекрёсток с покосившимся камнем. На нём — следы когтей и засохшая кровь. Тень лизнула пятно, шипя:
«Здесь резали не овец. Слушай… слышишь?»

Ветер донёс лязг металла. Где-то близко. Я остановил коня, прислушиваясь. Тишина. Потом — приглушённый стон. Человеческий.
«Опоздал. Уже началось».

Я свернул с дороги, ведя коня через чащу. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за броню. Тень смеялась, раздуваясь, как дым от костра.
— Заткнись.
«Ох, герой! Спешит спасать тех, кто даже не знает его имени».

Спустившись в овраг, я увидел их: трое в рваных плащах с эмблемой Рохана. Двое держали мужчину, прижимая к земле. Третий приставил нож к горлу девочки. Её глаза — широкие, как дверь в ужас.

Тень замерла, облизнувшись:
«Выбор. Убей их — станешь убийцей. Уйди — станешь трусом».

Я соскочил с коня, и броня зарычала, сливаясь с рёвом в моей груди.

Человек

Молот замер в воздухе, его рукоять дрожала от ярости. Броня сдавила грудь, требуя ударить, разорвать, сломать. Но девочка смотрела на меня — не плача, не крича. Как будто уже приняла свою судьбу.

— Переговоры? — Тень зашипела, обвивая запястье. Её голос звенел, как разбитое стекло. — Ты? Ха!

Я выдохнул, и пар от дыхания смешался с туманом. — Отпустите их. И уходите.

Тот, что держал нож у горла, засмеялся. Маска сползла, открывая лицо — измождённое, с щетиной и шрамом через бровь.

— Губить? — он плюнул в мою сторону. — Мы спасаем. Мои дети воют от голода, а твой король жрёт сидя на золоте!

Его товарищ, прижимавший мужчину, поднял голову. В глазах не злоба. Отчаяние.

— Дома сгорели. Орки вырезали стадо. Что нам осталось? Жрать кору?

Кольцо на пальце жгло, будто подгоняя. Я снял мешочек с серебром, бросил на землю.

— Берите. И отпустите их.
— Мало! — Нож дрогнул, оставляя на шее девочки тонкую нить крови. — Нам нужно… зерно. Одежда. Жизнь!
— И это. — Я сорвал с шеи амулет Миры. Камень, испещрённый трещинами, бился в ладони, как пойманная птица. Его тепло было неестественным — будто внутри спал вулкан.

Тень проскользнула к девочке, коснувшись её волос:
«Сейчас они увидят, какое "счастье" им светит».

Младший из них, парень с обмороженными ушами, потянулся к амулету. В момент, когда пальцы коснулись камня, его лицо исказилось. Кожа побелела, глаза выкатились, словно он увидел за спиной умирающее божество.

— Оно… оно внутри! — он швырнул амулет, будто обжёгся. — Оно шевелится! В голове… черви! Они… они в глазах!

Амулет упал, и трещины на нём вспыхнули фиолетовым. Воздух затрепетал, и на миг я увидел их — тени с крючковатыми пальцами, тянущиеся из камня к бандитам.

Они побежали, спотыкаясь, разрывая кожу о терновник. Один упал, захлёбываясь рыданиями:

— Уберите их! Уберите!

Тень гналась за ними, приняв форму гигантской пасти:
«Бегите! Он уже в вас! В каждом вдохе, в каждом шаге!»

Мужчина поднялся, обнимая дочь. Его пальцы впились в её платье, оставляя складки, как на смятом пергаменте.

— Спаси… — начал он, но я перебил:
— Уходите. Пока не вернулись.

Они растворились в тумане, будто и не было их здесь. Амулет лежал в грязи, трещина пульсировала, как жила. Я поднял его, чувствуя, как что-то зашевелилось внутри камня.

— Что ты сделал? — прошептал я, подняв камень.

Тень обвилась вокруг амулета, сливаясь с его свечением:
«Показал им зеркало. А в нём — их будущее. Не всем нравится своё отражение…»

Конь ждал у склона, потряхивая гривой. Каждая отданная монета, каждый шаг к Дунхарроу — всё это звенья цепи. И я всё глубже тонул в её спирали.

А вдалеке, за холмом, завыл ветер. Или смеялся Он... пополняя коллекцию новым ужасом.

Эдорас

Великий Восточный тракт тянулся, как шрам на теле земли. Копыта коня глухо стучали по камням, выщербленным бесчисленными повозками. Воздух гудел от ветра, смешанного с пылью, а вдали, за горными хребтами, клубились тучи — чёрные, словно пепел сожжённых надежд. Тень ползла рядом, и её шёпот резал слух:
«Скоро увидишь его. Город-крепость. Город-гроб».

Я повернул голову на юг — и замер. Эдорас. Он вырос на холме Харроудейл, будто броня на спине исполина. Насыпи, поросшие колючкой, опоясывали подножие. Частоколы вздымались к небу, их заострённые брёвна напоминали рёбра мёртвого великана. Никогда не был здесь, но знал по рассказам: «Сердце Рохана», «Щит равнин». Теперь видел сам — и сердце билось чаще, но не от восторга.

«Красиво, — Тень выползла из-за спины, обвивая плечо. — Как гнилой зуб в челюсти. Вырви — и всё рухнет».

Поля Риддермарка раскинулись у подножия. Золотистая пшеница колыхалась, но без косцов. Ветер нёс запах спелых колосьев, смешанный с дымом — где-то горело, но не от костра.

Башни Эдораса, покрытые медью, рдели в утренних лучах. Стены, что должны были сверкать, потускнели, будто их обмазали пеплом.

— Контролирует равнины… — пробормотал я, вспоминая слова старых карт. — Где же ваши дозоры? Где армии?

Я сжал поводья. Конь фыркнул, чуя дрожь в руках. Дорога звала на запад, но взгляд цеплялся за город. Там, за стенами, должен кипеть рынок, звон кузнечных молотов, крики торговцев. Но тишина висела плотным пологом. Даже вороны не кружили над башнями.

— Торговый центр… — усмехнулся я, глядя на заколоченные ворота. — Военный оплот. А пахнет могилой.

Мы двинулись дальше. Эдорас остался за спиной, но его образ впился в сознание. Частоколы, как костяные пальцы, тянулись к небу. Насыпи, хранящие следы тысячи сапог. И тишина. Такая, будто город затаил дыхание, чтобы не спугнуть того, кто крадётся по его улицам.

Великий Восточный тракт остался позади, дорога петляла внизу, меж холмов, покрытых чахлым кустарником, а я поднялся выше — туда, где скалы впиваются в небо чёрными клыками. Воздух здесь был тоньше, холоднее. Каждый камень под ногами скрипел по-особенному, будто шептал: «Тебе здесь не место».

«И всё-таки ты полез, — Тень просочилась из складок плаща, обвивая запястье. — Надеешься, что горы скроют тебя от него? От Коллекционера?»

— Молчи.

— «О, герой боится эха?»

Но я шёл. Дунхарроу манило тёмным силуэтом на горизонте.

Тропа вилась вдоль склона, местами исчезая под осыпями. Подошвы скользили по сланцевым плитам, отполированным вечными ветрами. Где-то внизу, в ущелье, ревела речушка. Я остановился, поправляя плащ, и в тот миг услышал: гулкий удар, будто гора переставила ногу.

Он стоял там, выше по склону.

Сначала я принял его за скалу — массивную, угловатую, покрытую лишайником. Пока не заметил движение: каменная глыба повернула голову. Глаза — две щели, из которых сочился тусклый оранжевый свет, как расплавленная руда. Каменный медведь.

«Прелестно, — Тень зашипела. — Думаешь, твой молот возьмёт эту броню? Или станешь новым украшением в его логове — скелетом в кристаллах?»

Я замер. В Рохане о них рассказывают у костров: древние стражи гор, порождения эпохи, когда Моргот ковал чудовищ из камня и ненависти.

— Если убью — стану легендой, — пробормотал я, сжимая рукоять.

«Если убьешь, — Тень засмеялась, — то Коллекционер подарит тебе медальон из его кварцевых когтей. А потом заберет и его, и тебя».

Медведь обнюхивал воздух, тяжко переступая лапами. Камни крошились под его весом. В памяти всплыл обрывок старого свитка: «Сердце их — кристалл, спрятанный в груди. Светится в гневе».

«Ну же, — Тень толкнула меня в спину. — Покажи свою ярость. Ты же любишь уничтожать то, что не понимаешь».

— Не сейчас…

— «Трус. Ты боишься, что он раздавит твои кости? Или боишься, что победишь?»

Медведь зарычал. Звук прошёл сквозь землю, дрожью отозвавшись в костях. Я медленно отступил к расщелине.

«Бегство? — Тень зацокала языком. — Как мило. Может, ещё попросишь поцелуй на память?»

— Заткнись.

— «Он всё равно тебя чует. Его гнев — это голод. А ты пахнешь… надеждой. Хрустящей, сочной…»

Тропа сузилась до трещины в скале. Я пробирался боком, спиной к холодному камню. Рык медведя преследовал меня, смешиваясь с воем ветра.

К вечеру я нашёл пещеру — низкую, сырую. Развёл огонь, но Тень продолжала танцевать на стенах.

«Он всё ещё там, — её голос скользнул по потолку. — Ждёт. Чует, что ты вернёшься. Все возвращаются… или их возвращают».

Легенда о каменном медведе

Пламя потрескивало, рисуя на стенах пещеры узоры из теней, а я подбрасывал в костёр ветви горной сосны — они трещали, будто пересказывая древние тайны. Тень извивалась на стене, её силуэт повторял очертания медведя.

— Говорят, он старше этих гор, — пробормотал я, глядя на отблески огня в лезвии кинжала. — Что его шкура — осколок земли, а дыхание пахнет серой древних вулканов.

«Расскажи ещё, — Тень ползала по камням, повторяя очертания медведя».

— Говорят, его шкуру не берёт даже свет Валинора, — продолжал я, глядя на отражение огня в клинке. — А кристалл в груди… он как звезда, пойманная в капкан.

«Звезда? — Тень зашипела. — Скорее осколок ада. Ты же видел его глаза. Он не страж — он тюремщик. И ты хочешь стать его узником?»

— В летописях Дунэдайн пишут: однажды медведь вышел к селению, весь в ранах. Люди спрятались, но он не напал. Просто лег у реки и смотрел на звёзды, пока рассвет не превратил его в камень, — я достал из сумки кусок вяленого мяса, но есть не стал.

«Романтичная чушь. — Тень скользнула по полу. — Наверное, детишек потом пугали: "Не шуми, а то каменный мишка придёт!"»

Я бросил в огонь горсть сухих ягод. Дым заклубился сизым туманом.

— А ещё… его называют Хранителем Перевала. Когда орки попытались прорваться через ущелье, он разметал их, как щепки. Не съел. Не стал собирать трофеи. Просто защитил место, которое считает своим.

«Защитил? — Прошипела тень. — Он убил. Как ты убиваешь. Разница лишь в том, что его когти не пахнут лицемерием».

— Не всё измеряется смертью, — пробормотал я, вставая.

«Куда? — Тень потянулась за мной, как дым. — Он тебя раздавит!»

Луна висела над ущельем, заливая скалы молочным светом. Он стоял там же — массивный, покрытый трещинами, будто гора решила ожить. Его шкура переливалась сланцевыми плитами, а в груди, сквозь щели в камне, мерцало что-то… живое. Не кристалл. Свет, похожий на отражение звездного неба в капле воды.

«Достаточно близко? — Тень впилась в плечо. — Или хочешь обнять его?»

Я замер. Медведь повернул голову. Его глаза — два озера расплавленного золота — остановились на мне. Но не было в них злобы. Любопытство? Или признание того, кто тоже стал частью этих гор?

— Он… не тварь, — прошептал я. — Он как ветер. Или дождь. Просто… есть.

«Поэзия? — Тень заскрипела зубами. — Он монстр! Убей, пока не поздно!»

Медведь поднял лапу, и я затаил дыхание. Но он лишь провёл когтями по скале, оставляя борозды, которые складывались в узор похожий на трещину в амулете Миры.

— Ты видишь? — я указал на знак. — Он не случайный.

«Вижу, что ты сошёл с ума. — Тень сжалась в комок. — Беги. Пока он не решил, что ты — угроза его… узорам».

Но я не двинулся. Медведь фыркнул, выдохнув облако каменной пыли, и развернулся. Его массивная фигура двинулась прочь, каждым шагом сливаясь с рельефом, пока не исчезла, будто растворившись во времени.

«Счастлив? — Тень вынырнула из тени скалы. — Упустил добычу века».

— Он не добыча, — сказал я, касаясь борозды, оставленной когтями. Она дышала теплом, словно сердцебиение горы. — Он… вопрос без ответа.

«Вопрос? — Тень зашипела, обвивая запястье. — Или оправдание для труса?»

— Для тех, кто забыл, что слава или звон монет — не единственное мерило жизни. — Я встал, стирая с рук каменную пыль. — Бывают вещи, которые просто есть. Как шторм. Как старое дерево, пережившее века. Их не понять — только принять.

«Принять? — Тень вытянулась в насмешливую ухмылку. — А что, если шторм снесёт твой дом?»

— Тогда построю новый. Но не стану стрелять в грозу. — Я посмотрел на тропу, где исчез медведь. — Убить его… всё равно что сжечь книгу, которую не смог прочесть.

Тень замерла, её контуры задрожали:
«Сентиментальный вздор. Ты боишься, что Коллекционер назовёт это слабостью».

— Пусть назовёт. — Я повернул кольцо Мэй на пальце, чувствуя, как его жар смешивается с холодом горного ветра. — Есть цена, которую я не заплачу. Даже ради мести.

«И что ты получишь взамен? Редкий момент умиления?»

— Напоминание. — Я шагнул к краю обрыва, где скалы падали в бездну. — Что жизнь не делится на трофеи. И наша ярость — не мерило его ценности.

Тень замолчала. Где-то внизу, в чёрной пасти ущелья, блеснул отсвет — будто на меня посмотрели каменные глаза. Или это луна обманула.

Сон.


Пещера встретила меня запахом дыма и мокрого камня. Я сгрыз кусок вяленого мяса, запивая его сидром из бутылки (Усталость снята). Огонь потрескивал, рисуя на стенах силуэты, которые Тень тут же копировала, растягиваясь в насмешливые гримасы.

«Спи, — шептала она, сливаясь с потолком. — А я посторожу. Или наоборот…»

Сон пришёл быстро.

Я стоял в зале, стены которого были уставлены витринами. В них — люди. Замороженные, с открытыми глазами. Мира, Эльдред, Харг… Коллекционер стоял у дальнего конца, его плащ сливался с тенями.

— Ты опоздал, — сказал он. — Они уже часть меня.

Я рванул вперёд, молот в руке выл от ярости. Броня Коллекционера треснула, как скорлупа. Маска упала, и под ней…

— Нет.

Мира улыбалась. Её глаза светились фиолетовым, как амулет на моей шее.

— Ты же хотел правду, — она коснулась моего лица. — Я и есть правда.

Я заорал, вонзая клинок ей в грудь. Кровь оказалась чёрной, липкой. Она смеялась, пока не рассыпалась в прах, оставив в руке лишь кольцо Мэй.

Проснулся с криком.

Пот стекал по спине, смешиваясь с холодом пещеры. Костёр догорал, оставляя угли, похожие на глаза мертвеца. Тень вилась у входа, хихикая:

«Красивый сон? Или страшный? Я бы сказала… честный».

— Заткнись.

«Она всегда знала, куда тебя ведёт. Ты просто кукла, а ниточки… — Тень дёрнула невидимую верёвку у моего плеча. — Их держит тот, кому доверяешь».

Я схватил бутылку, но руки дрожали. Сидр пролился на амулет, и он зашипел, выпуская дымок с запахом полыни.

— Не её. Не могла…

«А почему нет? — Тень коснулась амулета на мой шее. — Разве Мира не дала тебе силу? Или это была цена?»

Я бросил бутылку в стену. Стекло звонко ударилось о камень и разлетелось по сторонам, но эхо не заглушило голос в голове: «Ты же хотел правду…»

Рассвет пробивался в пещеру, но холод оставался. Как и понимание: чтобы убить Коллекционера, придётся разорвать всё, во что верил. Даже если это окажется она.

Тень, смеясь, растворилась в свете. А я остался с вопросом, который теперь горел ярче костра: чья маска следующая?

Чёрные орлы.

Дорога в Дунхарроу впивалась в скалы. Каменные ступени, стёртые ветрами и сапогами безымянных путников, вели вверх, к плато, где небо казалось ближе. Я шёл медленно, касаясь ладонью резных орнаментов на стенах ущелья — спиралей, зверей, лиц. Рохан здесь не просто строил. Высекал память в камне.

«Любуешься? —Тень скользнула по трещине в скале. — Эти ступени видели тысячи ног. И все они теперь мертвы».

— Не все, — буркнул я, переступая через ручей, что пробивался сквозь щель. Вода была ледяной, словно слезы горных духов.

Подковообразная долина открылась внезапно — зелёный амфитеатр, окружённый каменными исполинами. Здесь рохиррим прятались от орд, жгли костры, растили детей. Теперь лишь ветер гулял меж валунов, да вороны кружили над пустым алтарём в центре.

«Уютно, — Тень прыгнула на камень, изображая пляшущего карлика. — Можно устроить пикник».

Я промолчал. Впереди, вдоль тропы, вставали они — статуи Предков, выше трёх мужчин, лица стёртые временем, но позы всё ещё гордые. Мечи в каменных руках указывали на восток, туда, где начиналась Тропа Мёртвых.

— Они смотрят сквозь тебя, — прошептал я, останавливаясь перед изваянием воина с щитом. — Как будто знают, что ты принесёшь.

«Или смеются, — Тень влезла в глазницу статуи, мерцая из темноты. — Потому что ты обречён повторить их путь».

Дальше дорога сужалась. Тропа Мёртвых вилась меж скал, уходя к Камню Эреха — месту, где, говорят, духи прошлого ждут призыва. Я не верил в духов. Но верил в силу обещаний, высеченных в камне.

«Пойдёшь? —Тень вытянулась вдоль тропы. — Или испугаешься?»

— Пойду, если будет надо.

Солнце клонилось к закату, когда я их увидел. Чёрные орлы Мглистых гор. Гиганты с крыльями, рвущими облака. Они парили высоко, будто пришитые к кровавому небу. Три метра размаха? Больше. Их крики напоминали скрежет мечей.

«Красиво, — Тень замерла. — Хочешь, чтобы они выклевали тебе сердце? Это бы украсило коллекцию».

Птицы начали снижаться, описывая круги. Без спешки. Без страха. Их тени скользили по склону, накрывая меня, как саван.

Я выхватил молот, но не поднял. Орлы не атаковали. Они наблюдали. Один, самый крупный, сел на утёс в сотне шагов. Его клюв блестел, как полированный обсидиан, а глаза… жёлтые, как пламя в пещере Коллекционера.

— Что им нужно? — пробормотал я, чувствуя, как кольцо Мэй сжимает палец.

«Ты, — Тень засмеялась. —Ты же носишь кусочек тьмы. Они чуют добычу. Или… собрата».

Орёл взмахнул крылом, поднимая вихрь пыли. Его сородичи замерли в воздухе, будто ожидая команды. Ветер выл, разнося запах железа и древней магии.

«Беги, — прошипела Тень. — Или стань легендой. Выбирай».

Но я стоял. Молот тянул руку вниз, броня гудела, как растревоженный улей. Орлы не нападали.

Дунхарроу.

Орлы, словно тени от пылающих облаков, продолжали кружить в вышине. Их крики, похожие на скрежет стали о камень, терялись в рокоте ветра, рвущегося через ущелье. Я отступил к скале, ощущая спиной холод гранита. Тень шевелилась под кожей, но её голос звучал лишь в сознании:

«Бегство — тоже тактика».

Ворота Дунхарроу вздымались передо мной, величавые и безмолвные. Железные шипы на створках напоминали оскал древнего чудовища, а герб Рохана — белый конь на потускневшей зелени — казался призраком былого величия.

— Кто идет? — раздался голос сверху.

На зубчатой стене возник силуэт в доспехах, слишком громоздких для его хрупкой фигуры. Под шлемом блеснули глаза, широкие и юные, но рука с луком не дрогнула.

— Талион из Горнстеда, — ответил я. — Кузнец.

— Горнстед… — пробормотал он. — Слышал. Орки?

Слово повисло в воздухе, острое, как клинок. Тень зашевелилась, наполняя мысли ядом:

«Сожги его взглядом. Заставь вспомнить, как горят дома».

Я сжал рукоять молота, но лишь кивнул:
— Да.
— Проходи, — юноша дернул рычаг, и ворота заскрипели, открывая узкую щель. — Оружие — к арсеналу. У кузнецов свои порядки.

Тропа за воротами вилась вверх, вырубленная в камне предками. Стены пестрели рунами — древними клятвами и предостережениями. «Кровь земли питает сталь, но лишь воля кузнеца дарит ей душу» — прочел я, касаясь шероховатой резьбы.

«Иллюзии, — прошипела Тень. — Металл мертв. Лишь страх вдыхает в него жизнь».

Наверху, под аркой, застыл другой стражник — бородатый, с лицом, изъеденным шрамами и временем. Его латы покрывал слой пыли, но взгляд прожигал насквозь.

— Имя и цель, — произнес он.

— Талион. Ищу кузницу.

— Молот оставь здесь, — он указал на железный ларец с выжженным знаком молнии. — В Дунхарроу оружье носят только свои.

Я медленно снял молот с плеча. Тень забилась в висках, разгорячённым шепотом умоляя ударить, раздавить, забрать душу этого человека. Но я опустил оружие в ларь.

«Слабость, — застонала Тень. — Ты отдаешь часть себя».

— Кузницы у Рва, — стражник махнул рукой в сторону пропасти, откуда поднимался дым и звон металла. — Работы хватит. Готовимся к буре.

Дунхарроу встретил меня грохотом. Десятки пещер, словно соты гигантского улья, дышали огнем. По шатким мосткам сновали люди с лицами, закопченными дымом. Внизу, в звериной пасти ущелья, мерцали огни Ржавого Рва — там, в вечных сумерках, добывали руду.

«Смотри, — Тень обвила горло холодными пальцами. — Они куют оковы для самих себя. И ты станешь одним из них».

У края пропасти, на камне, кто-то высек слова, стершиеся до полушепота:

«Не меч побеждает тьму, а рука, что его держит».

— Ты здесь новый, — за спиной раздался хриплый голос.

Старик в кожаном фартуке, с руками, изуродованными ожогами, прищурился:

— Ищешь работу или беду?
— И то, и другое, — ответил я.

Он хрипло рассмеялся:
— Тогда тебе к Рву. Там куют судьбы. И ломают их.

Я двинулся вниз, туда, где воздух гудел от тысячи ударов. Где рождались мечи для войны, которой еще не было. Но я-то знал — она уже шла.

Дым Ржавого Рва обвил горло, густой и едкий, словно дыхание дракона. Я шагал вниз, цепляясь за выступы, когда из клубов гари возникла фигура — приземистая, с плечами, кривыми от вековой ноши. Лицо, обожженное дочерна, напоминало потрескавшуюся керамику, но голос... Голос был таким же, как в Горнстеде, когда мы вдвоем ковали мечи для ополчения.

— Талион? Черт тебя подери, ты же сгорел!

Гарт. Тот самый, что поклялся умереть под наковальней родной кузни. Теперь же его руки, лишенные двух пальцев, сжимали молот с рукоятью, обмотанной гнилой кожей.

— Что случилось с твоей клятвой? — крикнул я, перекрывая гул печей.

— Сгорела вместе с Горнстедом, — он плюнул в пропасть. — Орки разорили поселение. Я бежал с караваном раненых, а эти... — он ткнул обрубком в сторону теней у пещер, — подобрали у ворот. Думал, умру от лихорадки в их каменных яслях. Но Дунхарроу не выпускает так легко.

Тень зашевелилась под ребрами, прошипев:

«Спроси, почему он не защитил твою семью. Спроси, как спал, пока твой дом пылал».

— А ты? — Гарт прищурился, разглядывая мой пустой пояс. — Бежал или приполз?

— Ищу кузницу.

Он фыркнул, махнув в сторону пропасти, где из черной пасти ущелья вырывался багровый отсвет:

— Там. «Горн Судьбы». Плавильщики варят сталь на костях троллей. Но сначала — эль.

Он поволок меня по узкой тропе, вдоль которой зияли пещеры-мастерские. В одной из ниш, под треснувшей аркой, тускло светилось окно с вывеской «Железное Брюхо».

— Тут кормят жаренными ящерицами, — хрипло рассмеялся Гарт. — Мясо жуётся неделю, зато не гниёт. Эль — из ледниковых мхов. Выпьешь три кружки — уснешь в сугробе, даже если вокруг ад.

— А инструменты? — перебил я.

— Хочешь древних клинков? — он наклонился ближе, и я учуял запах гари и горелого мяса. — Ищи старуху Эрдис. Её лавка — за водопадом, где руны плачут по ночам. Плати только серебром. Говорят, она собирает долги... кожей.

Тень зашептала нараспев, сливаясь с гулом молотов:
«Вырви её сердце. Оно всё равно чёрное, как шлак».

— А ночлег? — я повысил голос, заглушая её.

Гарт остановился у расщелины, из которой лился багровый свет. За ней зияла комната, вырубленная в скале:
— Моя берлога. Спишь под рёв плавилен, просыпаешься с пеплом на губах. Зато вид...

Он смахнул копоть со стены, обнажив фреску: исполинский кузнец высекал молотом искры из глаз спящего титана.

— Легенды гласят, Дунхарроу построен на костях бога-ремесленника. Мы тут... — он замолчал, резко повернувшись. — Ладно, оставляй вещи.

Когда я снял сумку, Тень взвыла, будто я отрезал себе руку:

«Он предаст. Все здесь — крысы в капкане!»

— Не слушай, — пробормотал я, следуя за Гартом вглубь ада.

— Что?

— Ветер. Шепчет сквозь камни.

— Ветер? — он оскалил почерневшие зубы. — Это не ветер. Это Дунхарроу перемалывает нас в пыль. А мы — всего искры в его горне.

Дым плавилен вился вокруг. Гарт облокотился на наковальню, зажав в обрубках пальцев острое ребро кричного железа:

— Главный тут? — он фыркнул, сплюнув в сторону пропасти. — Тысяча чертей, Талион. Дунхарроу — как дракон: у него сотня голов, и каждая считает себя важней. Надсмотрщики из столицы, плавильщики из Рва, стража с зубчатых стен... А настоящие хозяева — те, чьи имена выжжены на древних слитках. Ищи их в пещерах под водопадом.

Я развернул свиток, пробитый насквозь ржавым гвоздём. Чернила, смешанные с пеплом, складывались в чертёж клинка, похожего на сломанный луч лунного света.

— Мне нужно это выковать. Но даже руды подходящей не знаю.

Гарт прищурился, втягивая воздух сквозь зубы:

— Видал я такие узоры... — он провёл обрубком по символам, оставив жирную полосу сажи. — В руках у старика из Кузни Костей. Тот, правда, больше на заклятья горазд, чем на молот.

Тень зашипела у виска, ядовито:

«О, наш праведник повёлся на сказки? Может, ещё попросишь его спеть колыбельную? Вырви язык — узнаешь, сколько вранья в его глотке!»

— Есть тут один, — Гарт внезапно понизил голос, будто боялся, что стены услышат. — Зовут Дроггар. Ростом с подростка, борода — как грива подземного быка. Кто он — гном, карлик, или просто урод — не спрашивай. Но если хочешь металла, что звенит как стекло и режет камень... Он знает.

— Где его найти?

— В Лабиринте Ржавых Звёзд. — Гарт махнул рукой на восток, где скалы сходились в пасти, полной сизого тумана. — Там, где рудокопы находят слитки с письменами демонов. Только не ходи без дара. Дроггар любит... необычные безделушки.

Он сорвал с пояса мешочек, вытряхнув на ладонь осколок, похожий на застывшую молнию:

— Нашёл в «Глотке Бездны». Там, где лава встречается со льдом. Металл звенит, если прижать к уху. Говорят, это крики духов, застрявших между мирами.

Тень заворчала, облизываясь:

«Сломай его! Ну же, брось на камни... Ой, прости, забыла — ты ведь "добрый". Тогда прижми к уху и послушай, как духи зовут тебя тряпкой».

— А ещё есть Галерея Шёпота, — продолжал Гарт, пряча осколок. — Тоннели, что зовут вглубь. Рудокопы слышат там голоса, зовущие к жилам. Одни возвращаются с самородками чище слезы. Другие... — он провёл пальцем по горлу, оставив чёрную полосу.

— И ты веришь в эти сказки?

— Здесь сказки куют из стали, — Гарт хрипло рассмеялся. — Вон, видишь?

Он указал на цепь, свисающую с потолка пещеры. Каждое звено было отлито в форме черепа.

— Это — «Путь Покаяния». Кто украдёт металл из Галереи — будет таскать эти звенья, пока кости не сотрутся в пыль.

— А Дроггар? — напомнил я.

— Он сам как самородок. Твёрдый, колючий, и... — Гарт внезапно замолчал, прислушиваясь к гулу из глубины туннеля. — Уходи. Сейчас начнётся смена плавильщиков.

Он сунул мне в руку осколок:

— Дроггар спросит, чья кровь закаляла сталь в твоём молоте. Не говори про Горнстед. Скажи... — он заколебался, — скажи, что видел, как орки плавят мечи из костей детей. Это он уважает.

Тень захихикала, обвивая шею холодом:
«О, отличный план! Солги карлику, а когда он разозлится — убей».

Я кивнул, пряча осколок за пазуху. Где-то внизу, в Рву, завыл гонг, и толпа закопчённых фигур хлынула к пещерам. Гарт растворился в дыму, а я остался стоять, сжимая свиток. На пергаменте, в свете лавы, проступили новые строки — будто кто-то дописал их пеплом:

«Клинок для убийства богов ковать следует из их страха».

Забытые тайны

Дым Ржавого Рва обвивал ноги, словно пытался утащить в пропасть. Кузня Костей пряталась за водопадом из искр — низкая арка, обрамленная ребрами каменного дракона. Старик сидел у горна, его лицо, изрезанное морщинами глубже ручьев Дунхарроу, отражало отсветы пламени.

— Чужак, — пробурчал он, не отрываясь от клинка, который полировал тряпкой из шкуры тролля. — Здесь не любят любопытных.

«Сломай ему шею. Возьми то, что нужно», — Тень задвигалась под кожей, как скорпион под камнем.

Я развернул потёртый свиток, вынутый из кармана плаща. Пергамент шуршал, словно осенние листья, а чернила, выведенные на нём, мерцали слабым синим светом.

— Интересный узор, — старик выпрямился, и в его глазах вспыхнул огонь, которого не было даже в горне. — Откуда?

— Старейшина успел вручить перед тем, как кости ему сокрушили, — голос мой звучал ровно, но Тень зашептала воспоминания: кирпичная пыль, хрип умирающего, липкая кровь на руках. — Сказал: «Ковать только в Дунхарроу».

Старик встал, повертел свиток к свету, где линии чертежа заиграли, как паутина из лунного света.

— Иди, — бросил он, засовывая свиток за пазуху. — Здесь не место для таких разговоров.

Его комната пахла маслом, металлом и чем-то древним — словно воздух здесь не обновлялся со времён первых королей Рохана. На полках стояли кривые кинжалы, чьи лезвия были покрыты рунами, и свитки, перетянутые кишками неведомых существ.

— Садись, — он указал на табурет, вырезанный из осколка менгира. — Меч из свитка... его называют Морвиль. Но это не клинок.

«Ложь! — Тень забилась в висках. — Он боится. Убей и забери знание!»

— Тогда что? — спросил я, игнорируя её.

Старик достал кубок, выточенный из рога, и плеснул в него мутной жидкости.

— Легенда говорит: им нельзя убить тело. Но он режет связи. — Он прищурился, будто пытался разглядеть что-то за моей спиной. — Ты ведь чувствуешь, да? Ту, что шепчет тебе на ухо...

Ледяная волна пробежала по спине. Тень замерла, словно придавленная невидимым грузом.

— Как вы...

— Вижу глаза, — перебил он. — У тех, кто связан с Тенями, они всегда смотрят в две стороны. В мир... и в бездну.

Он швырнул в горн горсть костной муки. Пламя взвыло, выбросив языки цвета крови.

— Морвиль выковали Звёздные Странники, чтобы разорвать цепи Коллекционера. Каждая нить, что он протягивает к душе — это петля на шее. Меч... — он хрипло засмеялся, — может их перерезать.

Тишина повисла густой пеленой. Где-то за стеной упал молот, и звон железа прокатился по коридорам, как погребальный звон.

— Выковать его можно, — старик развернул свиток, и чертежи засветились ярче. — Но для этого нужна тень. Не метафора. Кусок тьмы, закованный в сталь.

Тень завыла, впиваясь когтями в сознание:
«Он хочет убить меня! Не слушай!»

— Как? — спросил я, чувствуя, как амулет Миры жжёт грудь.

— Ты уже носишь клетку для неё, — он указал на амулет дрожащим пальцем. — Разбей камень в пламени горна, где ковали первые мечи Дунхарроу. Но знай: освободишь её — потеряешь силу. А сохранишь... — он усмехнулся, — станешь рабом.

Я встал, и табурет с грохотом упал. Тень металась, рвя края разума:
«Он лжёт! Он служит Коллекционеру!»

— Почему вы рассказываете это? — спросил я.

— Потому что вижу — ты уже на краю, — он потушил горн, и комната погрузилась в полумрак.— Отправляйся к Дроггару. Он скажет, что делать дальше.

На пороге я обернулся. Старик сливался с тенями, лишь глаза мерцали, как угли.

— Выковать его — значит выбрать, кузнец. Между славой и свободой. Между светом... и тем, что прячется за ним.

Дорога к Дроггару петляла через подземные галереи, где воздух был густ от копоти и шепота веков. Факелы в железных скобах бросали дрожащие тени на стены, покрытые копотью и рунами, которые никто уже не мог прочесть. Тень ползла за мной, цепляясь за камни, её голос точил сознание, как вода — камень.

«Он выжил лишь потому, что забыл, как умирать, — шипела она. — Его разум — пепел. Ты же слышал — он говорит с призраками кузниц!»

Я молчал, переступая через трещину в полу, из которой поднимался пар. Где-то внизу гудели подземные реки, несущие воду к Ржавому Рву.

«Ты сильнее его, — Тень сменила тактику, голос стал медовым. — Помнишь, как разорвал того краба у брода? Ты — буря. Тебе не нужны советы полумертвецов...»

— Заткнись, — пробормотал я, но пальцы сами сжали амулет. Он пульсировал, словно второе сердце.

Дверь Дроггара была отмечена клыком тролля, вбитым в дубовую доску. Я постучал.

— Входи, если не боишься, — прогремел голос изнутри.

Дроггар сидел у горна, который не горел. Его лицо, похожее на потрескавшийся гранит, освещал лишь сизый свет кристалла, вмурованного в наковальню. Руки, обмотанные цепями, лежали на коленях, будто сдерживая бьющуюся под кожей силу.

— Талион из Горнстеда, — сказал я, останавливаясь на пороге.

— Знаю, — Дроггар повернул голову, и в его глазницах вспыхнули отблески кристалла. — Тот, кто носит в груди шторм. Садись.

Он ударил кулаком по наковальне, и пламя в горне вспыхнуло синим — холодным, как лунный свет. Над огнём висел молот. Мой молот.

— Ты...

— Смотри, — он поднял руку, и металл застонал. — Сталь помнит. Каждый удар. Каждую смерть.

Тень забилась в панике, цепляясь за края разума:
«Он видит! Он знает!»

— Чья кровь закаляла сталь? — спросил Дроггар, и вопрос повис в воздухе, как клинок над шеей.

Новая надежда?

Дроггар пристально смотрел сквозь дым, но теперь его взгляд напоминал не угли, а тлеющие берёзовые поленья — жаркие, но не обжигающие. Он отодвинул тяжёлый молот в сторону, и скрип деревянной скамьи нарушил тишину, словно он намеренно дал передышку. В углу кузницы, на грубо сколоченном столе, дымилась глиняная кружка с чаем из горных трав — сладковатый аромат мяты смешивался с горечью полыни.

— Садись, кузнец, — его голос прозвучал глубже, но мягче, как шум подземного ручья. — Нелегко нести правду, когда за каждым словом прячется тень.

Я опустился на лавку, сжав руки на коленях. Тень зашевелилась, но тише, будто придавленная этой неожиданной теплотой.

— Видел, как орки плавят мечи… — начал я, но Дроггар поднял ладонь, остановив.

— Не надо, — он вздохнул, и морщины на его лице стали глубже. — Глаза лгут реже, чем язык. Твои… они видели боль, но не ту, о которой ты говоришь.

Он налил чай в вторую кружку, протянул мне. Пар клубился, рисуя в воздухе призрачные узоры.

— Правила Дунхарроу — не каприз стариков, — продолжил он, глядя в пламя горна. — Мы храним память металла. Если отдам молот, не проверив твоё сердце… — он повернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то отеческое. — Это будет предательством. И к тебе, и к тем, кто доверил мне свои секреты.

Тень зашипела, но Дроггар, будто услышав, строго посмотрел на амулет у меня на груди:

— В пещерах под восточным склоном живёт голем. Не каменный — из страха и ржавых цепей. — Он провёл пальцем по карте, нацарапанной на столе. —Там, где вода падает в бездну. Принеси его сердце… не ради меня. Ради себя.

Он встал, положил руку мне на плечо. Ладонь, шершавая как наждак, была неожиданно тёплой.

— Прости, что не могу дать молот сейчас. Мой разум кричит: «Он нарушил правило!». Но сердце… — он усмехнулся, и в уголках глаз собрались лучики морщин. — Оно помнит, каково это — идти наперекор всему ради правды.

Сквозняк, неожиданно ворвавшийся в кузницу, развеял дым, и на миг я увидел за дверью силуэт — высокий, с посохом, обвитым плющом. Мира? Но когда присмотрелся, там была лишь тень от резцов.

— Иди, — сказал Дроггар, поворачиваясь к горну. — И когда вернёшься… мы выкуем нечто большее, чем меч.

Сердце подземелья


Дроггар повернулся к горну, его тень на стене взметнулась, словно крыло гигантской птицы. Я вышел, сжимая в кармане набросок рунического знака, который он нацарапал на обрывке пергамента. «Там, где вода падает в бездну». Звучало как начало плохой сказки, но выбора не было.

Дорога вела вниз, вдоль подземной реки, что кипела и пенилась, будто зверь в клетке. Влажный воздух лип к коже, а свет грибов, растущих на сводах, отбрасывал синеватые пятна на стены, покрытые мхом. Я шёл, пока рёв воды не стал оглушительным. Расщелина открылась внезапно — узкий проход за водопадом, где капли бились о камни, как стрелы. Пришлось пробираться сквозь стену воды, мокрый плащ хлопал по ногам, будто пытался удержать.

Пещера за водопадом оказалась круглой, как жерло вулкана. Своды уходили ввысь, теряясь в темноте, а посередине, на пьедестале из чёрного камня, стоял колокол. Бронза, покрытая зеленоватой плесенью, была украшена узорами — конями и копьями. У его подножия валялись обломки: щиты с выщербленными краями, шлемы, проржавевшие до дыр, и кости. Много костей.

Я не успел рассмотреть больше. Из тени за колоколом поднялось «оно». Голем — не тело, а груда ржавых лат, сцепленных чёрной смолой. Без дум рванул вперёд, выхватив нож.

Первый удар пришёлся в пустоту — голем махнул лапой, и я отлетел к стене. Спина ударилась о камень, сшибая дыхание. Второй удар — клинок скользнул по латам, оставив лишь царапину. От третьего пришлось отпрыгнуть, едва увернувшись от когтей, что вонзились в землю.

— Чёрт! — выругался я, чувствуя, как страх сжимает горло.
Тень зашептала: «Слабее, чем я думала. Умрёшь как крыса».

Голем рванул вперёд, я отскочил, споткнулся о край колокола — и гулкий звон заполнил пещеру. Чудовище замерло, задрожав, как в лихорадке. В его груди, за спутанными цепями, блеснуло что-то серебристое.

— Сердце… — прошипел я, хватая булыжник.

Ударил по колоколу изо всех сил. Звук ударил в уши, заставив согнуться, но голем рухнул на колени. Цепи ослабли, обнажив грудную клетку. Я прыгнул, вцепился в холодный слиток, торчащий меж рёбер. Металл жёг пальцы, будто высасывая жизнь, но я дёрнул.

Что-то щёлкнуло. Голем рассыпался, как карточный домик. В руке остался слиток — тяжёлый, с вибрацией внутри, словно пойманная молния.

Тень зашипела, но я уже не слушал. «Больше, чем меч». Звучало… обнадёживающе.

Вернулся в кузницу, едва волоча ноги. Слиток в руке оттягивал ладонь, будто пытался вернуться туда, в темноту. Дроггар стоял у горна, его молот уже бил по заготовке, но, увидев меня, замер.

— Получилось, — протянул я слиток. Металл дрожал, как живой.

Дроггар взял его, повертел на свету. В прожилках вспыхнули искры, и я поклялся, что услышал шепот — «спасибо».

— Я ждал, что вернёшься, — сказал Дроггар, в его глазах светилось что-то вроде уважения. — Теперь соединим это с тем, что носишь на шее.

Я дотронулся до амулета Миры. Камень под пальцами затрещал, будто стекло на морозе.

— Он собирал твою ярость, да? — Дроггар бросил слиток в горн. Пламя взметнулось фиолетовым. — Теперь отдаст.

Тень зашевелилась, голос её стал резким, как скрежет железа:
«Он хочет уничтожить меня!»

— Заткнись, — пробормотал я, сжимая камень Миры, испещрённый трещинами.

Дроггар схватил клещами слиток — тот уже плавился, становясь похожим на ртуть.

— Коллекционер плетёт нити из страха, — ударил молотом, и искры брызнули в мою сторону. — Этот клинок перережет их. Но… — он посмотрел на меня, и тень от горна сделала его лицо черепом. — Чтобы выковать его, придётся отдать часть себя. Тебе придётся отдать свою тень.

Я не выдержал:

— Почему вы не остановили его? Если знали, что он такое…

Кузнец снял кожаные перчатки, обнажив руки, покрытые шрамами в виде трезубцев и созвездий. Знаки Звёздных Странников.

— Мы создали Коллекционера, чтобы он пожирал страх — яд, разъедающий сердца людей. — Его голос дрогнул, как ветхая струна. — Но тьма переросла сосуд. Когда Мира, наша сестра, попыталась уничтожить его… её поглотила собственная тень… коллекционер забрал…

Тень у виска зашептала, но теперь её голос напоминал гул ветра в пустой кузнице:
«Она бежала. Как и ты побежишь».

— После падения Миры остальные бросились искать артефакты, способные отсечь Тень от плоти, — Дроггар провёл рукой по лезвию, где мерцали руны древней речи. — Но их же собственные тени душили их во сне, резали глотки у костров… — Он сжал кулак, и шрамы-звёзды побелели.

Я посмотрел на амулет у себя на груди. Трещины на камне пульсировали, как жилы.

— Веорнхольм стал гробницей для сотен, — продолжил Дроггар. — Каждый, кто шёл туда с мечом… возвращался Тенью. Пока не пришли слухи о тебе. — Его глаза сверкнули. — Кузнец, что говорит с призраком. Значит, твоя Тень…

— Мира вернулась, — отрезал я. — Она сама дала мне амулет.
Дроггар замер. Искры, ещё секунду назад танцующие по кузнице, упали на пол мёртвыми светляками.
— Мира погибла, — голос старика стал твёрже стали. — В тот день, когда… И то, что ты видел… — он приблизился, и шрамы-созвездия на его руках засветились синим, — было её Тенью. Или его игрой.

Тень зашептала у виска, но я перебил:

— Она говорила со мной! Дышала! Как…
— Коллекционер умеет шить кукол из пепла и лжи, — Дроггар схватил моё запястье, его пальцы жгли, как раскалённые тиски. — Даже если это была она… ты думаешь, после заточения в его чертогах в ней осталось что-то человеческое?

Амулет на груди дрогнул, будто сердце в последнем ударе.

— Она использовала тебя, чтобы вернуть себе тело, — старик бросил в горн горсть чёрного песка. Пламя взметнулось, рисуя в воздухе лицо Миры — её улыбка была слишком широкой, как трещина в маске. — А потом забрала бы амулет, оставив тебя пустой шкурой.

Тень завыла, цепляясь за мысли:
«Врёт! Он хочет украсть силу!»

— Почему я должен верить тебе, а не ей? — вырвалось у меня.

Дроггар разжал руку. На моём запястье остались пять белых отметин — как звёзды на ночном небе.

— Потому что я не предлагаю тебе спасения, — он повернулся к горну, где клинок уже плавился, принимая форму кривой луны. — Лишь выбор: умереть человеком… или жить оружием в чужих руках.

Новый путь.

Я снял амулет. Цепь соскользнула с шеи, оставив красную полосу. Камень ожил и трещины вспыхнули лиловым, Тень взвыла — не в голове, а снаружи, вырвавшись чёрным вихрем из моей груди.

—Не смей! — её голос резал уши, как пила по кости.

Дроггар швырнул амулет в горн. Пламя взорвалось, сожрав камень. Воздух наполнился криками — голоса Горнстеда, друзья, зовущие из пепла, рёв орков. Тень металась по кузнице, сбивая инструменты, но старик уже бил молотом по слитку, что плавился, смешиваясь с пеплом артефакта.

— Держи её! — рявкнул Дроггар, и я бросился на Тень, вцепившись в её ледяные запястья.

«Предатель! Ты умрёшь! Я тебя создала!»

Её пальцы впились мне в горло. Глаза — две угольные ямы — пожирали свет. Где-то за спиной молот гудел, как колокол Апокалипсиса.

— Ты… всего лишь… страх… — выжал я, чувствуя, как клинок за спиной вбирает в себя нашу борьбу, нашу ненависть.

Тень закричала, когда Дроггар погрузил раскалённое лезвие в масло. Пар поднялся к потолку, принимая формы: орки, горящие дома, коллекционер.

— Теперь! — Дроггар бросил клинок на наковальню.

Я отпустил Тень и схватил свой молот. Первый удар отозвался в костях. Второй — выбил слёзы. К третьему Тень обвила мои руки, пытаясь остановить, но я бил, пока металл не запел.

— Свободен, — прошептал Дроггар.

Клинок застыл. Чёрный, как ночь за стенами Дунхарроу, с прожилками, что светились, как звёзды на ночном небе. Тень, ещё секунду назад ревущая, рухнула на пол. Простая тень. Без голоса. Без лица.

Я поднял меч. Лезвие отразило мои глаза — искаженные, но человеческие. А у ног… всего лишь тёмное пятно, повторяющее движения.

Получено новое оружие «Клинок Морвиль» (уникальное +7 урон порождениям тени)

— Как найти его сердце? — спросил я, сжимая рукоять клинка. Лезвие дрожало, словно чувствуя близость тьмы, а на его матовой поверхности застыли капли воды, словно слёзы металла.

Дроггар выдвинул ящик под наковальней, скрип дерева слился с гулом ветра за стенами. Внутри, на чёрном бархате, лежали стеклянные флаконы. Их жидкость переливалась, как ртуть под луной, а при свете горна казалось, будто внутри плавают звёзды.

— Коллекционер спрятал своё сердце не в урне, а в существе, сотканном из самых древних теней, — прошептал он, протягивая зелья. Каждый флакон был опоясан кожей с выжженными рунами, а пробки залиты сургучом цвета запёкшейся крови. — Это зелья умений. Выпьешь — и на миг станешь ветром (+2 к навыку восприятия 1 шт. и +2 к общему навыку 1 шт.; перманентные). Но бой будет адским. Тень, что хранит его сердце… очень сильна.

Я кивнул, пристёгивая фляги к поясу. Кожаные чехлы пахли полынью и железом. Краем глаза заметил свою тень на стене — обычную, бездыханную, как у всех. Она повторяла движения, но больше не изгибалась сама по себе, не тянулась к свету жадными щупальцами. Странно было видеть её такой... пустой. Будто часть меня вырвали, оставив лишь бледное подобие.

— Как убить тень? — спросил я, вспоминая голема в пещере. Его рёв всё ещё звенел в ушах.

— Только светом, что горит в тебе, — он указал на грудь, где под рубахой всё ещё зияла отметина от амулета. А после добавил. — И клинком. Не мне тебя учить размахивать им.

У ворот, под аркой, поросшей чёрным плющом, стоял стражник. В руках он держал поводья Зирика — белого скакуна с гривой, сплетённой в косы, как у воинов древних времён. Шерсть коня отливала жемчужным блеском, а глаза, синие как ледники, следили за каждым моим движением.

— Где мой конь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Исчез, как дым, — юнец потупился, теребя рукоять ножа. — Дроггар велел отдать тебе Зирика. — Он потрепал гриву коня, и тот фыркнул, выпуская струю пара в холодный воздух. — Говорит, этот не подведёт. В его жилах течёт кровь лучших рохирримских жеребцов.

Я вскочил в седло. Зирик рванул вперёд, не дожидаясь шпор. Его бег был нежным ураганом — копыта касались земли, словно боялись раздавить хрупкий мир. Тень под нами тянулась длинным пятном, обычным и безмолвным. Будто и не было тех дней, когда она шептала мне на ухо кошмары, когда её пальцы сжимали моё горло во тьме.

Впереди, за туманом, меня ждал Веорнхольм, где его башни, словно гнилые зубы, впивались в небо, а над ними кружили вороны — или тени, принявшие форму птиц. Зирик заржал, и понёсся вперёд.

Щит Лэйтиан

Великий Восточный тракт, словно золотая лента, вился меж холмов. Зирик, мой белый конь, ступал легко, подминая под копытами ковёр из опавших листьев. Воздух, пропитанный ароматом влажной земли и дымком далёких костров, холодил лицо, но не сердце. У поворота к Эдорасфилду, где дорога расходилась на север и юг, я свернул в чащу. Лес здесь был старым, но не угрюмым — берёзы, словно седые стражи, склоняли ветви, пропуская последние лучи солнца, а осины шептались на ветру.

— Сердце Коллекционера… — пробормотал я, ощущая вес клинка за спиной. Дроггар говорил, что оно скрыто в самом древнем его творении — существе из праха и забытых страхов. Но как отличить его среди других теней? Может, свет клинка Морвиль укажет путь? Или придётся пройти сквозь каждый зал Веорнхольма, выжигая тьму, пока не дрогнет самая старая из них?

Зирик фыркнул, вдруг замедлив шаг. Сквозь деревья проглядывали руины — полуразрушенные стены, поросшие плющом, и каменная арка, чьи резные узоры ещё хранили следы эльфийских звёзд. У её подножия, у костра, что плясал оранжевыми языками, сидели трое. Их плащи, цвета весенней хвои, отливали изумрудом в огненном свете, а на груди каждого алел трезубец, вышитый нитями, будто сплетёнными из заката.

Я остановился в тени векового дуба, разглядывая незнакомцев. Их позы были спокойны, но за каждым движением проглядывалась точность затаившегося зверя. Женщина с медными волосами, спадавшими на плечи, помешивала котелок, откуда струился запах диких яблок и корицы. Мужчина рядом, с посохом, увенчанным хрустальным шаром, что мерцал, как светлячок в сумерках, что-то чертил на земле. Третий, юноша с лицом, гладким как лёд, натягивал тетиву лука, сверкавшего древними рунами.

— Ждём, — прошептал я, поглаживая гриву Зирика. Конь ответил тихим ржанием, будто одобряя паузу. Ветер донёс обрывок их разговора:

— …он придёт. Дроггар не ошибся…

— …Клинок Морвиль светится в его руках…

— …сердце спит под Часовой Башней…

Я сжал поводья. Часовая Башня. Та, что возвышалась над Веорнхольмом, будто игла, пронзающая небо. Значит, там.

Зирик шагнул из тени, его белая грива вспыхнула в свете костра. Трое подняли головы, и женщина с медными волосами улыбнулась, словно узнала старого друга.

— Талион из Горнстеда, — произнесла она, и её голос звенел, как ручей, бегущий по камням. — Мы слышали, как ты разорвал цепи Коллекционера в Дунхарроу.

Мужчина с посохом поднялся, его плащ колыхнулся, обнажив рукоять кинжала с гравировкой в виде спирали.

— В подземелье Руин хранится Щит Лэйтиан. Он может отразить даже взгляд Саурона… но Скитальцы Теней стерегут его.

Юноша с луком вложил стрелу в тетиву, словно готовясь к бою здесь и сейчас:

— Они скользят сквозь стены, как дым. Лиц не видно — лишь пустота под капюшонами. А их глаза… — он замолчал, поправляя перчатку. — Смотрят — и воля тает, как снег на солнце.

Я слез с коня, и Зирик тут же опустил голову, увидев сочную траву. Клинок Морвиль на моём поясе дрогнул, прожилки на лезвии вспыхнули голубым — чуя близость тьмы.

— Почему я? — спросил я, хотя ответ уже витал в воздухе, смешиваясь с дымом костра.

— Потому что ты видел лицо Коллекционера и остался собой, — женщина подняла котелок, наливая что-то дымящееся в глиняную чашу. Отвар пах мёдом и чабрецом. — Щит нужен тебе не меньше, чем нам. С ним ты пробьёшься к сердцу тьмы.

Я сделал глоток. Тепло разлилось по жилам, напомнив о кузне Дроггара — о том, как пламя пожирало амулет, а я держал Тень за горло.

— Они ждут внизу, — мужчина указал посохом на каменную арку, где ступени терялись во мраке. — Поможешь?

Ветер донёс запах дождя. Листья, кружась, падали на плечи, будто шепча: «Не медли».

Скитальцы теней

Я вырвал сухую ветвь из плюща, опутавшего руины, и обмотал её конец промасленной тканью, которую мне дал юноша с луком. Огонь костра странников охватил её с неохотой, будто не желая освещать путь вглубь. Зирик остался жевать траву у арки, его белая грива мерцала в сумерках, как маяк, к которому я смогу вернуться.

Подземелье встретило меня запахом сырости и древних камней. Стены, покрытые мхом, шептались на языке трещин, а под ногами хрустели осколки черепицы, будто кости забытых стражей. Клинок Морвиль на поясе пульсировал слабым светом, прожилки на лезвии тянулись к тьме, как корни к воде.

Тоннель вился, то сужаясь до трещины, где приходилось двигаться боком, то расширяясь в залы с колоннами, чьи капители изображали звёзды и змей. Ветер, пробирающийся с поверхности, свистел в щелях, напевая похоронные мотивы.

Я вышел в зал, где когда-то, возможно, пировали короли. Теперь здесь царила тишина, нарушаемая лишь каплями воды, падавшими с потолка в лужи, чья поверхность дрожала, словно от прикосновения незримых пальцев. И — они.

Двое. Скитальцы Теней.

Они стояли у противоположной арки, неподвижные, как статуи из сажи. Их плащи сливались с мраком, лишь края мерцали, будто подбитые лунной пылью. Капюшоны скрывали лица, но я чувствовал взгляд — тяжёлый, как свинец, ползущий по коже.

— Проходят сквозь стены… — вспомнил я слова юноши с луком.

Клинок дрогнул, напоминая о своей силе, но я сжал рукоять факела крепче. Огонь, хоть и чахлый, отбрасывал дрожащие тени на стены, и я видел — Скитальцы не отбрасывали своих.

Как биться с тем, что не имеет формы?

Я прижался к колонне, наблюдая. Они не шевелились, будто ждали команды. Или приманку.

Щит Лэйтиан должен быть здесь. Но где?

Взгляд скользнул по залу. На возвышении у дальней стены виднелся алтарь, покрытый чёрным бархатом, и на нём — округлый силуэт, прикрытый тканью. Щит.

— Значит, нужно отвлечь, — пробормотал я, размышляя вслух. Факел в левой руке, клинок — в правой. Огонь, возможно, ослепит их, но как подобраться, если они чувствуют каждый шаг?

Скитальцы вдруг повернули головы в мою сторону. Пустота под капюшонами затягивала взгляд, как воронка. Я отвел глаза, чувствуя, как холод просачивается в виски.

Гипнотический взгляд. Не смотреть. Двигаться на звук. На ощупь.

Но как сражаться вслепую?

Я сжал клинок, и прожилки на нём вспыхнули ярче, будто отвечая на вызов. Возможно, свет Морвиля разорвёт их тьму. Или станет маяком, за которым они потянутся...

— Придётся рискнуть, — прошептал я, готовясь шагнуть из укрытия.

Победа во тьме

Факел дрожал в руке. Скитальцы скользнули вперёд, не шагая — будто тень под ними сама подтягивала чёрный шлейф. Их капюшоны воронками засасывали свет.

— Не смотреть в глаза… — прошипел я себе под нос, впиваясь взглядом в их плащи.

Клинок Морвиль взвыл, прожилки вспыхнули яростно-синим. Первый Скиталец метнулся влево, второй растворился в стене. Холодный ветерок коснулся шеи — я прыгнул вперёд, факел взметнулся, осветив каменный пол. Моя тень — обычная, глупая — повторила движение, и Скиталец, вынырнувший сзади, вскрикнул. Пустое горло издало звук разрываемой ткани.

— Свет… — понял я, бросаясь к луже.

Вода отразила факел, ударив лучом в потолок. Скитальцы замерли, их плащи затрепетали, как крылья пойманной летучей мыши. Воспользовавшись паузой, я вонзил клинок в ближайшую тень. Лезвие вошло будто в смолу — тягуче, с противным чавканьем. Скиталец взревел, изгибаясь, и рассыпался чёрным пеплом.

Второй налетел сбоку. Его пальцы — ледяные шипы — впились в плечо. Боль пронзила, как гвоздь изо льда. Факел выпал, зашипев в луже. Темнота сомкнулась, но Морвиль светился, как звезда.

— Слепота не помеха, — хрипло выдохнул я, цепляясь за клинок обеими руками.

Скиталец тянул к горлу, его капюшон развевался, обнажая бездну.

— Боишься света? — прошептал я и ударил клинком в пол.

Искры взметнулись, синие, как молнии в грозу. Скиталец завизжал, отшатнулся — прямо в луч света, пробившийся из дыры в своде. Его плащ вспыхнул, как паутина в огне, тело корчилось, пока не осело в кучку пепла, пахнущего горелыми волосами.

Тишина. Только капли с потолка били в такт сердцу.

Щит Лэйтиан лежал на алтаре, прикрытый тканью, пропитанной вековой пылью. Я сорвал покров — бронза, покрытая узором, изображала дерево с корнями, уходящими в щит, и ветвями, сплетёнными в руны.

— Не щит… искусство, — пробормотал я, проводя пальцем по металлу. — Теперь ты мой.

Зирик ржал у арки, зовя назад — к свету.

Странники окружили меня полукольцом. Их плащи, изумрудные при свете костра, теперь казались болотной тиной, готовой поглотить. Женщина с медными волосами протянула руку — ладонь вверх, будто просила милостыню. Но в глазах её горел огонь куда опаснее щита.

— Мы не отнимаем, — голос её был сладок, как вино с примесью белладонны. — Меняем. Серебро на прокорм коня. Амулет (+2 защита), что отразит два смертельных удара. Кольцо (+2 Атака)... — она кивнула юноше, и тот снял с пальца перстень с камнем цвета застывшей крови. — Оно даст силу десяти мужчин. Взамен на безделушку.

Юноша бросил мешок к моим ногам. Серебряные монеты, высыпавшись, закатились под корни — словно роса, бегущая от солнца. Амулет, подвешенный на цепочке из сплавленных зубов, дымился зловонием древних склепов.

— Безделушка, — я повертел щит (+4 защита) в руках. — Которая режет нити Коллекционера.

Мужчина с посохом шагнул вперёд. Хрустальный шар на его посохе затянуло туманом.

— Если падёшь — щит останется с тобой в тени. А мы... — он обвёл рукой руины, где ветер выл в трещинах, — храним то, что сильнее смерти.

Тень у моих ног дёрнулась. Обычная, глупая. Но почему-то вспомнилось, как Гарт плевал в пропасть Ржавого Рва: «Дунхарроу перемалывает нас в пыль. А мы — всего искры в его горне».

— Вы из Звёздных Странников? — спросил я, намеренно грубо хватая щит за обод. Бронза жгла ладонь, будто защищалась.

Женщина замерла. Юноша потянулся к луку.

— Мы — те, кто выжил, — прорычал мужчина. В хрустальном шаре мелькнуло лицо Миры — или, тени, что притворялась ею. — Ты носил в груди куклу Коллекционера и спрашиваешь нас о прошлом?

Клинок Морвиль заныл за спиной. Прожилки пульсировали в такт щиту — один ритм, одна ярость.

— Выбирай, кузнец. Или ты веришь, что случайный путник спасёт мир?

Зирик фыркнул у арки. Белая грива слилась с лунным светом — чистым, холодным, не знающим компромиссов. В ушах зазвучал голос Дроггара: «Мы храним память металла».

Сделка

— Нет, — коротко отказался я.

Странники замерли. Юноша щёлкнул пальцами, и тетива натянулась сама.

— Нет, — повторил я, ощущая, как клинок Морвиль жжёт спину. — Вы боитесь не за щит. Вы боитесь, что я разобью ваши цепи.

Женщина рассмеялась. Звук лопнувшего колокола.

— Цепи? — она распахнула плащ. Под ним — не тело, а вихрь пепла, где звенели тысячи крошечных оков. — Мы давно срослись с ними.

Мужчина ударил посохом о землю. Руины вздрогнули, с потолка посыпалась пыль веков.

— Тогда умри с щитом, глупец.

Клинок выскочил из ножен сам. Синий свет Морвиля выжег на стене наши тени — их фигуры корчились, лишённые плащей-маскировок. Под тканью — скелеты, обёрнутые чёрными нитями.

— Вы... его порождения, — прошептал я, отступая к арке.

— Нет, — женщина растворилась в воздухе. Голос зазвучал со всех сторон. — Мы — те, кто выбрал свободу в рабстве.

Юноша выпустил стрелу. Клинок взметнулся, перерубив древко. Щит на руке взвыл, бронза раскалилась докрасна.

— Зирик!

Конь влетел в зал, снося полусгнившую дверь. Я вскочил в седло, прикрываясь щитом. Стрелы звенели о бронзу, как слёзы о броню.

— Ты пожалеешь! — закричал мужчина, и его посох взорвался ослепительной вспышкой.

Мы вынеслись на поверхность, где луна висела низко, будто желая упасть. Щит остывал на руке.

— Свобода в рабстве... — пробормотал я, глядя на чащобу, где трое теней уже окружали наш след.

Зирик рванул галопом, унося в ночь. Но вопрос висел в воздухе, цепляясь за спину когтями:

Что, если они правы?

Спустя несколько часов мы вышли на дорогу. Зирик замедлил шаг, фыркая на ветер, что нёс запах гари и перегоревшей смолы.

Человек выскочил из чащи, споткнувшись о собственные ноги. Его плащ, когда-то зелёный, теперь висел клочьями, пропитанными чем-то тёмным. Не кровью — хуже. Запах серы и ржавого железа.

— Помоги! — он вцепился в стремя, пальцы дрожали. — Лагерь… орки…

Я осадил Зирика. Конь фыркнул, чуя страх. Клинок Морвиль за спиной едва заметно дрогнул — чуял ложь или правду?

— Где? — спросил я, не слезая с седла.

— Там! — он указал в чащу, где берёзы стояли частоколом. — Я охотился… вернулся — следы… варги! Они разорили лагерь, припасы…

Его голос сорвался. Глаза бегали, но не от меня — от собственных мыслей.

— Сколько?

— Двое… нет, трое! С флагами… — он облизал потрескавшиеся губы. — Черепа на древках…

Орки. Всегда с черепами.

Я окинул взглядом дорогу. Запад — туда, где на карте маячила пещера с намёком на артефакты. Восток — в чащу, к призрачному лагерю.

— Почему я? — спросил я, всматриваясь в его лицо. Молодое, но с морщинами у рта — привычка кусать губы.

— Видел вас у руин… со щитом… — он задыхался, будто пробежал лигу. — Думал… герой…

Герой. Слово обожгло, как щепоть раскалённой стружки. Где-то в груди шевельнулась Тень, но её больше не было — лишь пустота, оставленная Морвилем.

Зирик беспокойно переступил, чуя мой конфликт. Пещера ждала. Коллекционер ждал. Но этот человек…

— Ваше имя?

— Эрвин. Из Эдораса, — он вытер лицо рукавом. На запястье мелькнул шрам — ровный, как от ножа.

— Покажи следы.

Он кивнул, засеменив к опушке. Я слез с коня, клинок Морвиля непривычно тяжёл за спиной. У кромки леса земля была изрыта следами — широкими, с расщеплёнными когтями. Варги.

— Свежие, — пробормотал я, трогая глину. Но что-то не сходилось… Следы вели из леса, а не вглубь.

— Они… они могли вернуться, — Эрвин схватил меня за рукав. — Помогите спасти припасы… там лекарства, еда…

Его пальцы жали слишком сильно. Слишком отчаянно.

Ветер донёс лай варга — далёкий, словно эхо из ущелья. Зирик встряхнул гривой, готовый к бою. Пещера на западе звала тишиной, но…

Лагерь сомнений

Эрвин повёл меня к поляне, где берёзы стояли, как немые стражи. Его шаги были слишком быстрыми, будто он боялся, что я передумаю. Плащ цеплялся за ветки, обнажая руку — на запястье красовался шрам, ровный, как символ, выведенный лезвием.

— Вот здесь… — он махнул на кучу обгоревших веток, притворяясь, что различает в них остатки лагеря. — Они всё разорили.

Я присел, трогая пепел. Холодный, слежавшийся. Орки не тушат костры — они бросают их гореть, пока угли не превратятся в пыль.

— Когда напали? — спросил я, наблюдая, как он теребит пряжку пояса. Следы царапин — будто кто-то пытался сорвать её в спешке.

— На рассвете… нет, ближе к полудню. — Он отвернулся, поправляя рваный рукав. — Я… спрятался в дупле.

На земле не было следов паники — сломанных веток, клочьев шерсти от сумок. Лишь аккуратные отпечатки сапог — его собственных.

— А припасы? Орки редко уносят еду. Жгут.

— Они… взяли только оружие. — Он потянул меня к поваленному дубу, где под мхом виднелся пустой сундук. Замок цел, без вмятин.

Клинок Морвиль за спиной дрогнул — едва заметно, будто от ветра. Я провёл рукой по рукояти, успокаивая.

— Ты говорил, из Эдораса. Там кузница у моста — кто теперь кузнец?

— Э-э… Гарольд. — Он сглотнул, вытирая пот со лба. — Старый, с бородой…

— Гарольд умер три зимы назад. Упал с коня.

Эрвин замер. Пальцы сжали край плаща так, что костяшки побелели.

— Я… редко бываю в городе. Живу в лесу…

Ветер донёс запах — не гарь, а сладковатую гниль. Как в погребах Горнстеда после набега.

— Покажи, где напали, — сказал я мягче, но рука не отпускала рукоять.

— Там… — он махнул к ручью, где ольхи сплелись в плотную стену. — Но уже поздно. Может, завтра…

Зирик фыркнул у опушки, бьющий копытом по камню. Конь пятился, уши прижаты.

— Ты охотился один? — Я сделал шаг влево, перекрывая ему путь к чащобе.

— С… с братом. Он ушёл за подмогой.

— Как зовут брата?

— Эарнд. — Глаза Эрвина метнулись к тропе, будто ища спасения.

— Эарнд Сломанный Топор? Тот, что погиб в битве у Бродов?

Он задышал чаще, как загнанный зверь. Ветви за его спиной шевельнулись — слишком плавно для ветра.

— Я… не знал…

Щит на моей спине вдруг отяжелел, будто в него влили расплавленный свинец. Не магия — инстинкт, впитанный за годы битв.

— Давай вернёмся к дороге, — сказал я, не сводя глаз с его дрожащих рук. — Здесь опасно.

— Нет! — он рванулся вперёд, хватая меня за плащ. — Ты же обещал помочь!

Его пальцы впились в ткань, сила в них была детская — отчаянная, но слабая. Где-то за спиной, в чаще, треснула ветка. Один раз. Два.

Уйти сейчас — бросить его на растерзание хищникам? Или остаться — и стать их добычей самому?

Засада

Эрвин отшатнулся, будто мои слова обожгли его. Глаза, широкие и влажные, метались между мной и чащей, где ветви шевелились уже слишком ритмично — будто чьи-то пальцы перебирали листья.

— Я не могу… — он прошептал, сжимая кулаки. — Они… они узнают.

— Кто узнает? — я схватил его за предплечье, но он вырвался, споткнувшись о корень.

— Ты не понимаешь! — его голос сорвался на визг. — Если я уйду, она…

Он замолчал, закусив губу до крови. Зирик заржал за спиной, бьющий копытом по земле. Конь чуял их раньше меня — запах железа и полыни, смешанный с потом.

— Идём, — я рывком потянул его к коню, но Эрвин упёрся, выкручивая руку.

— Отпусти! — он зашипел, и в его глазах мелькнуло что-то чужое — жёлтое, змеиное.

В кустах хрустнуло. Сначала слева. Потом справа. Не ветер — шаги, приглушённые войлоком.

— Последний раз, — я вскинул его на седло, но Эрвин извивался, как подстреленный заяц.

— Нет! — он царапнул мне лицо, рванулся прочь.

Из чащи вышли они. Трое. Плащи из грубой мешковины, лица скрыты капюшонами. Но не орки — люди. Руки в браслетах с шипами, ножи с клинками, загнутыми, как когти стервятника.

— Доброволец передумал, — прорычал первый, вытирая лезвие о штанину. — Жаль.

Зирик рванул в сторону, увлекая меня за собой. Эрвин упал на землю, заползая под корни дуба.

— Беги! — крикнул я ему, но он лишь прижался к стволу, закрыв лицо руками.

Ножи свистнули в воздухе. Один вонзился в седло, другой пробил плащ у плеча. Третий человек молча разматывал цепь с шипастым грузом на конце.

(Оценка ситуации — бонус восприятия): Трое против одного. В чаще — ещё шорохи. Зирик ранен? Нет — скачет, не хромая. У них лошадей нет. Город в 2 часах через лес. Дорога рядом. Если биться, то молотом. Зелья наготове. Шанс есть.

Враг 1: Атака 6; Защита 5; Здоровье 48
Враг 2: Атака 6; Защита 11; Здоровье 36
Враг 3: Атака 10; Защита 8; Здоровье 72

Большая охота

Эрвин скулил под дубом, закрыв голову руками. Его страх был настоящим — не актёра, а загнанного зверя. Они угрожали ей. Кому? Дочери? Жене? Зирик рванул в сторону, уходя от летящего ножа.

— Не бросать, — прошипел я себе, выхватывая клинок. — Не сегодня.

Человек с цепью размахнулся, шипастый груз засвистел, вырывая щепки из ствола рядом. Я отпрыгнул за сосну, кора осыпалась под ударом. Цепь впилась в дерево, застряв в суку.

— Зирик, ко мне! — свистнул я, и конь рванул, будто его подстегнули раскалённым железом.

Пока троица перегруппировывалась, я схватил цепь, обмотал вокруг седла. Зирик фыркнул, почуяв незнакомый вес.

— Вперёд! — крикнул я, хлопнув коня по крупу.

Зирик рванул, как стрела. Цепь натянулась, вырвав кусок коры. Человек с цепью взвыл, пытаясь удержать оружие, но его потащило за скачущим конём. Он врезался в кусты, цепляясь за корни, и исчез в чаще с воплем, который оборвался вдали.

Двое оставшихся застыли на миг. Первый, с ножом-когтем, выругался, второй, молчаливый, достал из-за пазухи чёрный шип — отравленный, судя по сизому налёту.

— Теперь вдвоём, — я крутанул Морвиль, заставляя клинок взвыть. Прожилки вспыхнули, освещая страх в их глазах.

Эрвин высунул голову из-под корней, лицо в грязи и слезах.

— Беги к коню! — рявкнул я, отступая к опушке. Но Эрвин не слушал и нёсся ко мне.

Враги тоже бросились вперёд.

Лес рвал кожу ветвями, воздух свистел в ушах. Я бежал, не оглядываясь, но чувствовал, что они близко. Их дыхание, хриплое и прерывистое, резало спину. Торнвик... Охотники... Капканы... Мысли метались, как испуганные мыши. Где-то здесь должны быть ямы с кольями, силки из жил троллей — всё, чем рохирримские охотники защищают угодья от варгов.

Эрвин пыхтел сзади, спотыкаясь о корни. Его страх был почти осязаем.

— Левее! — крикнул я, заметив впереди неестественную прогалину. Земля там проседала, прикрытая слоем хвороста.

Нож-коготь свистнул у виска, вонзившись в сосну. Молчаливый метнул шип — я рванул Эрвина за воротник, увлекая в сторону. Шип просвистел мимо, задев плащ.

— Прыгай через яму! — толкнул я его вперёд, сам замедляя шаг.

Они не заметили ловушку. Первый — тот, что с ножом — рухнул вниз, пробив настил. Второй попытался остановиться, но я бросил в него обломок сука. Он упал, цепляясь за край ямы, и Молчаливый увлёк его за собой.

— Два... — выдохнул я, оборачиваясь к Эрвину. Он сидел на корточках, трясясь.

Из чащи вышел ещё один. Высокий, в плаще из волчьих шкур. Лицо скрывала маска из сплющенной медной пластины.

— Ты устал, кузнец, — голос звучал как скрип несмазанных шестерён. — Идём со мной. И я оставлю его живым.

Он указал на Эрвина, который забился под куст, закрыв уши.

— Попробуй взять, — я вытащил Морвиль. Прожилки на клинке вспыхнули, но свет был тусклым — силы на исходе.

Четвёртый засмеялся. В руке мелькнул кинжал с лезвием из чёрного стекла.

— Ты даже не понимаешь, что носишь...

Зирик заржал вдали. Конь скакал к нам, волоча за собой обрывок цепи. Но времени не было.

Последний клинок

Он бросился первым, кинжал из чёрного стекла сверкнул, как осколок ночи. Я парировал Морвилем, но удар отбросил меня к сосне. Рука онемела до локтя. Щит на спине грохнул о кору, едва не вырвавшись из слабеющих пальцев.

— Ты медлителен, — проворчал враг, кружа, как волк перед прыжком. — Как старый пёс.

Его клинок скользнул по рёбрам, разрезая кожу. Тёплая кровь залила пояс. Я ответил ударом в живот, но он отскочил, будто читал мысли.

— Слово, кузнец, — он плюнул на землю, смешав слюну с пылью. — Ты обещал служить, а теперь бежишь. Коллекционер не прощает предателей.

Слово? Воспоминание ударило, как обухом.

— Не я предал, — выдохнул я, уворачиваясь от удара в горло. — Она была куклой.

— А ты — болванчик, — он всадил клинок в моё плечо. Боль взорвалась белым светом.

Мы рухнули на землю, сплетясь в смертельных объятиях. Его маска треснула, обнажив лицо — обычное, с шрамом через глаз. Человек. Всего лишь человек.

— Зачем? — я вдавил Морвиль ему в бок, чувствуя, как сталь цепляется за рёбра.

— Он вернул мне её… — прохрипел враг. — Дочь. На три дня. Потом забрал. Сказал… привести тебя.

Клинок в моём плече дрогнул. Его пальцы разжались. Я рванул Морвиль вверх. Он захрипел, выплюнув кровавую пену.

— Тебе… не уйти… — его голос стал шелестом высохших листьев. — Он придёт… за обещанным…

Тело обмякло. Я отполз, прислонившись к дереву. Грудь горела, кровь сочилась из двух ран. Эрвин выполз из-под куста, лицо серое, как пепел.

— Кто… он? — прошептал Эрвин, тыча пальцем в труп.

— Раб, — я вытер клинок о мох. — Как мы все.

Зирик подошёл, хромая. На боку — глубокая царапина от цепи. Город Торнвик дымился вдалеке, но до него было как до луны.

— Идём, — сказал я Эрвину, поднимаясь на дрожащих ногах. — Пока не пришли новые.

Щит, обычный и тяжёлый, давил на раны. Но хуже давило другое — обещание, которое я на самом деле дал. Тень в сердце, ждущая расплаты.

Торнвик

Лес дышал сыростью, и я понимал, что жизнь здесь прячется даже в трещинах. Зирик хромал рядом, фыркая на каждую каплю крови, падающую с моей руки. Эрвин, бледный как лунный свет, рылся в кустах, будто искал потерянную монету.

— Ищи листья с красными жилками, — бросил я, прислоняясь к дереву. Ветки впивались в спину, но держали на ногах. — И мох, что растёт на северной стороне деревьев.

Он кивнул, и исчез в зарослях. Я пробирался к ручью, где между камней проросло знакомое растение — кровавик. Листья толстые, с зубчатыми краями, как челюсти голодного зверя. Вырвал с корнем, размял в ладони. Сок жёг, как огонь, но это хорошо.

Эрвин вернулся, держа в трясущихся руках пучок сизого мха и кору с белыми пятнами.

— Это? — он протянул добычу, испачканную землёй.

— Да. — Я сорвал с его плаща полосу ткани, окунул в ручей. — Жуй кору.

Он скривился, но послушался. Белая пасть — так звали это дерево в Горнстеде. Горечь парализует боль, но и мысли делает вязкими.

Разорвал кровавик, засунул в рану на плече. Тело вздрогнуло, будто укушенное змеёй. Сверху прижал мхом — ледяной бородой, впитывающим яды. Эрвин, жевавший кору, помог обмотать тряпьём. Его пальцы дрожали, но узел затянул крепко.

— Ещё это, — он протянул смятый цветок с фиолетовыми лепестками. Ночной вздох. Я кивнул — толчёные корни снимут жар.

Зирик лизал соль с камней, восстанавливая силы. Лес затих, будто затаив дыхание перед новым ударом.

— Готов? — я поднялся, опираясь на меч. Ноги дрожали, но выдержат.

Эрвин кивнул, вставая. Его глаза уже не бегали — застыли, как озёра перед бурей.

— Тогда вперёд. — Я толкнул Эрвина к тропе. — Пока тени не нагнали.

Он зашагал, спотыкаясь о корни. Я следом, слушая стук собственного сердца.

Дорога к Торнвику вилась меж холмов, Эрвин шёл впереди, спотыкаясь о камни, будто каждый шаг давался проклятием. Я сжимал поводья Зирика, чувствуя, как повязки на рёбрах пляшут в такт шагам.

— Они взяли её два дня назад, — внезапно сказал он, не оборачиваясь. Голос сорвался, как лист с гнилой ветки. — Дочку. Пообещали вернуть, если…

— Если предашь меня, — закончил я. Ветер донёс запах дыма из города — обычный, человеческий, не серный.

Он остановился, сгорбившись. Пальцы вцепились в плащ, будто пытались вырвать сердце.

— Держат её на старой мельнице за Чёрным бродом, — выдохнул он. — Там пятеро… нет, шестеро. Стражники в ржавых латах и двое… других. — Он сглотнул, будто имя жгло язык. — С глазами как угольные ямы. Рабы Коллекционера.

Я остановился, чувствуя, как рана под повязкой пульсирует в такт его голосу. Шестеро. Плюс те, что могут прийти по зову. Зирик потянул поводья, чуя моё напряжение.

— Мельницу охраняет голем, — Эрвин вытащил из кармана мешочек, завязанный жильной верёвкой. Монеты звенели тускло, словно их уже сто раз хоронили. — Это всё, что осталось… Возьми.

Мешочек повис в воздухе между нами. Серебро — смешная плата за смерть. Но его рука дрожала не от жадности, а от стыда.

— Они сказали… он разбудит её. — Голос Эрвина упал до шёпота. — Коллекционер. Что она станет как те… — Он замолчал, поняв, что сказал лишнее.

Я повернулся к воротам Торнвика. Стража на башнях копошилась, как муравьи у горящего пня.

— Если решу помочь — приду сам, — бросил я через плечо.

Эрвин открыл рот, но смолчал. Мы прошли под арку ворот, где вонь дегтя и человечьих надежд перебивала запах крови.

Рыночная площадь Торнвика горела красками, будто радуга упала с неба и разбилась о камни. Гирлянды из сушёных ягод свисали между крышами, а дети бегали с лентами, вплетёнными в косы. Даже воздух пах иначе — корицей, мёдом и дымом очагов, а не кровью и страхом.

— Цветы для дамы? Или клинок для воина? — Торговец с лотком, заваленным безделушками, подмигнул мне, вытирая пот с лысеющего темени. — У Гаэлана лучшие лезвия к востоку от Андуина, но мои ножи острее его совести.

Я кивнул, разглядывая кинжал с рукоятью из оленьего рога. Стиль — как у кузнецов Горнстеда.

— Таверна здесь есть? — спросил я, перебрасывая монету между пальцами.

— «Пьяный тролль» — два шага за кузницей, — он ловко поймал монету, которую я подбросил. — Но советую «Лисью нору» — эль там как слеза ангела. Хозяин, правда, сволочь, зато дочери… — он присвистнул, и стоящая рядом торговка фруктами шлёпнула его полотенцем по затылку.

Смех. Настоящий, не из-под палки. Я обернулся, заметив казарму у восточной стены. Ополченцы в потёртых плащах чистили копья, переругиваясь как старые друзья.

— А если раны лечить? — я приподнял окровавленную повязку.

— Травница Айрин, — торговец указал на дом с сушёными травами у окон. — Но коли хочешь диковин — ищи Гарола. Его лавка в подвале под кожевней. Там и артефакты, и… — он понизил голос, — снадобья для тех, кто не спит по ночам.

Праздничные флаги трепетали на ветру, вышитые звёздами и цветами. Такие же висели в Горнстеде перед сбором урожая. Мы с матерью украшали площадь, а старик Эрт ругал нас за криво натянутые верёвки...

— Небось к завтрашнему танцу готовитесь? — спросил я, глотая ком в горле.

— День Пробуждения Земли! — торговка с корзиной яблок подошла ближе, суя мне в руку плод. — Завтра костры зажгут, песни споют. Приходи, чужеземец, живота своего порадуешь!

Я поблагодарил, пряча яблоко в сумку. Там же лежал мешочек Эрвина — тяжёлый от серебра и лёгкий от надежды.

Скамья у колодца приняла меня, как старая подруга. Зирик опустил голову, жуя сено, которое мальчишка-конюх подсунул со смелой улыбкой. Дома вокруг горели в лучах заката, и на миг я увидел вместо них Горнстед — целый, шумный, живой.

— Умираешь завтра или плясать пойдёшь? — Эрвин уселся рядом, держа два кувшина эля.

Я взял один, ощутив резковатый запах ячменя. Горнстедский эль был мягче, но горечь осталась той же.

— Решаю, — ответил я, глядя, как девчонка с лентами в волосах кружится под смех матери.

Щит на спине молчал. Морвиль спал в ножнах. А город дышал, и в этом дыхании слышалось эхо дома, которого больше нет.

День Пробуждения Земли


Торнвик засыпал под колыбельные ветра, шелестевшего в гирляндах. Я оставил Эрвина у «Лисьей норы» — он клевал носом над кувшином эля, бормоча что-то о голубых лентах для дочери. А я пошёл к дому с сушёными пучками мяты у окна, где светился тусклый очаг.

Травница Айрин открыла дверь ещё до стука. Женщина в платье цвета заката, с седыми косами, обёрнутыми вокруг головы как венец. Взгляд — острый, как серп.

— Заходи, раненый, — сказала она, будто ждала. — Твои шаги отбивали «помогите» ещё от ворот.

Внутри пахло лавандой и печёной репой. Полки ломились от склянок, кореньев, цветов в воске. Точь-в-точь как в доме Миры… Нет, не думать о ней.

— Сними рубаху, — Айрин развела в ступке что-то сизое, добавив каплю масла. Аромат ударил в нос — горький, живой.

Раны уже не кровоточили, но края почернели. Вражья сталь всегда ядовита.

— Держись, — она наложила пасту. Боль ударила, как топором по пню, потом сменилась прохладой. — Это не для тебя. Для них.

— Для кого? — я стиснул зубы, наблюдая, как чернота отступает.

— Для тех, кто придёт завтра. — Она перевязала рёбра полотном. — Ты же не останешься пировать?

Я хотел соврать, но её взгляд вытягивал правду, как гной из раны.

— Сколько должен? — спросил я, доставая мешочек Эрвина.

Айрин фыркнула, сунув в мою сумку два пузырька: один с золотой жидкостью, другой — с мутной, как болотный туман.

— Первое — жизнь. Второе — смерть. Используй мудро, — она отодвинула серебро.

На улице засмеялись — девчонки бежали с корзинами цветов для завтрашних венков. Айрин отвернулась, быстро вытирая ладонью щёку.

— В «Лисьей норе» дадут угол на сеновале, — бросила она, запирая склянки. — И скажи тому дураку Эрвину… пусть ест крапиву. От трусости помогает.

Сени пахли сеном и старым деревом. Я улёгся на тюки, глядя в щель в крыше, где мерцала звезда. Зирик жевал овёс внизу, изредка всхлипывая.

Эрвин храпел в углу, обняв пустой кувшин. Во сне он выглядел моложе — просто испуганный парень, а не предатель.

А что, если дочь Эрвина уже стала куклой Коллекционера? Если спасти её — значит убить?


Талион получил Зелье восстановления ( Полный запас здоровья) и Зелья нападения (+8 Атаки на 1 бой).

Утро в Торнвике пахло свежим хлебом и дымком первых костров. Площадь уже кипела — женщины вешали гирлянды, мужчины таскали бочки с элем, а дети бегали с крашеными яйцами, оставляя пятна на камнях. Я нашёл ополченцев у казармы, чистящих мечи песком.

— Мельница за Чёрным бродом, — сказал я, не давая им опомниться. — Шестеро стражей, голем. Девчонку держат.

Клинки замерли. Потом старший, бородатый как медведь, хлопнул меня по плечу:

— Собираемся за полчаса. Угостим их праздничным жаром!

Они засмеялись, но в смехе звенела сталь.

— Стойте! — Староста, сухой старик с посохом из орешника, преградил дорогу. — Возьмите это.

Он протянул связку стрел с наконечниками, выточенными из чёрного камня.

— Лунный кремень, — пояснил староста. — Пробивает любую броню. А ты, чужеземец, — он ткнул посохом в мою грудь, — готовься к главной битве. Твоя дорога ведёт не к мельнице, а к Часовой Башне.

Эрвин ахнул, будто увидел призрак. Ополченцы уже грузили стрелы, перешёптываясь о тактике.

— А как же?… — начал я, но староста перебил:

— Ты нужен здесь. Голем — лишь щепка в костре. Настоящий огонь ждёт тебя.

Ополченцы двинулись к воротам, звеня доспехами. Эрвин схватил мою руку, глаза блестели, как мокрые камешки.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я не думал, что кто-то…

— Я ничего не сделал, — вырвал руку. — Это они.

— Ты подарил мне веру в лучшее, — он улыбнулся. — Я забыл, как это — верить.

Староста ковылял к кузнице, маня меня за собой. Эрвин побежал за ополченцами, обернувшись на прощание:

— Если выживу — научу дочь ковать!

Торнвик гудел, как улей перед грозой. А я стоял, сжимая пузырёк Айрин. «Жизнь и смерть». Выбор, который всё ближе.

Кузница дышала жаром, выжигая из меня старую кожу. Гарольд, местный кузнец, бросив на стол связку закопчённых ключей, буркнул:
— Печь твоя, уголь твой. Только не спали тулуп — он мне ещё с молодости служит.

Я кивнул, уже погружаясь в ритм: уголь в жерло, мехи в руки. Пламя взвилось. Броня, принесённая старостой, лежала на наковальне — истерзанная, но ещё крепкая. Как я.

Молот ударил в такт сердцу. Каждый удар выбивал что-то чужое: страх Фенмарша, ярость Горнстеда, шепот Тени. Металл плакал искрами, сбрасывая ржавчину прошлого.

За окном Торнвик готовился к празднику. Девчонки в венках из первоцветов бегали мимо, крича что-то о «подарках для Земли». Старик у колодца настраивал лютню, фальшивя на каждой третьей ноте. Даже воздух звенел, как бокал с молодым вином.

— Сегодня всё рождается заново, — пробормотал я, выравнивая край наплечника.

Гарольд, проходя мимо с кувшином эля, фыркнул:
— Ты бы праздник видел в мои двадцать! Танцевали, пока сапоги не дымились!

Он ушёл, оставив эль на наковальне. Я пригубил — горький, как правда. Но послевкусие сладкое, как надежда.

Броня под молотом преображалась. Вмятины стали узорами, ржавчина — позолотой. Не доспех — вторая кожа. Новая.

— День рождения, — вдруг вырвалось вслух.

Слова повисли в густом воздухе кузницы. Не тот день, когда отец впервые вложил мне в руку молот. И не тот, когда я выжил в пепле Горнстеда. Сегодня. Когда я выковал себя заново — не жертву, не орудие, а человека.

Гарольд, вернувшись за щипцами, хмыкнул:
— Говорят, в день рождения надо загадывать желание. Только не проси новую наковальню — не дам.

Я рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, без горечи.

— Уже сбылось.

Щит у двери, покрытый свежей кожей, молчал. Завтра — дорога, бой, Коллекционер. Но сегодня…

Сегодня я родился. И Торнвик, с его гирляндами и фальшивыми нотами, стал лучшей колыбелью.


Талион получил новую броню (+4 защита без штрафов).