Пепел и сталь (с 74 ход по финал)!

Торговец Гарол

Лавка Гарола пряталась в подвале кожевни, куда свет просачивался лишь через трещины в полу. Спускаясь по скрипучей лестнице, я едва не наступил на кота — чёрного, с глазами как две щели в ночи. Он фыркнул и растворился в тени.

Гарол сидел за прилавком из грубо сколоченных досок, обложенным тряпичными куклами с пуговицами вместо глаз. Его лицо напоминало высохшую грушу — морщины сбегались к беззубому рту, который так и не открылся при моём появлении.

— Ищу необычное, — сказал я, зная, что ответа не будет.

Он кивнул на полки, уставленные… чем? Амулеты из когтей существ, которых я не узнавал. Наручи, сплетённые из волос, мерцавших сизым светом. Шлем, увенчанный рогами не оленя — слишком изогнутыми, будто скрученными болью.

— Это что? — потянулся к поножам, чешуя которых шевелилась при касании. Гарол хлопнул в ладоши, и чешуя замерла.

Тикающие часы в углу — нет, не часы. Череп какого-то грызуна с вживлёнными шестерёнками. Стрелки показывали не время, а фазы луны.

— Для чего? — спросил я, указывая на кинжал с лезвием из чёрного стекла. Гарол поднёс палец к губам, затем провёл им по горлу. Молчание или смерть?

На полке замигал кубок. Внутри плескалась жидкость цвета забвения. Рядом — зеркало в раме из шипов. Моё отражение дрожало, будто боялось показать правду.

Щит на спине заныл, почуяв соседство артефактов. Я потрогал амулет в форме спирали — металл был тёплым, словно живым. Сердце голема? Или слеза демона?

Гарол выдвинул ящик, полный колец. Одно привлекло внимание — железное, с гравировкой в виде сплетённых корней. Надел на палец — и мир на миг перевернулся. Звуки исчезли, даже собственное дыхание стало чужим. Сдернул кольцо, и шум вернулся с грохотом прибоя.

— Сколько? — спросил я, хотя знал — он не ответит.

Гарол указал на мою сумку, затем на полку с амулетами. Обмен? Высыпал серебро Эрвина — монеты затанцевали на столе, сложившись в узор: трезубец Коллекционера.

Старик отшатнулся, смахнув монеты на пол. Его руки задрожали, но он протянул мне амулет — каплю застывшего стекла с пульсирующей внутри тьмой.

— Это… защита? — спросил я, но Гарол уже отвернулся, качая головой.

Кот вернулся, усевшись на зеркало. В его глазах отразился я — с амулетом в одной руке и кольцом в другой. Выбор между тишиной и тьмой?

Последний артефакт

Кольцо легло на палец как влитое, будто всегда было частью руки. Металл, холодный секунду назад, внезапно ожил — тепло разлилось по ладони, словно я схватил солнце, спрятанное в земле. Гарол кивнул, его морщинистое лицо скрыла тень, когда я вышел на улицу.

Торнвик встретил меня шепотом ветра в листьях клёна. Я поднял руку, разглядывая узор из корней — они будто пульсировали в такт сердцу. И тогда...

Почувствовал.

Сначала в ступнях — будто корни проросли сквозь сапоги, впились в землю. Потом в ногах — мышцы налились упругостью столетних дубов. Ладонь сжала рукоять меча, и я почувствовал, что смогу перерубить камень, не напрягаясь.

— Что ты... — начал я, но голос потерялся в гудении крови. Сила не давила, не жгла — она текла, как сок по древесным жилам. Каждый вдох наполнял лёгкие ароматом сырой почвы и смолы.

Дети пробежали мимо, крича что-то о празднике. Их смех отозвался внутри грудной клетки — глухо, будто эхо в пустом дупле. Я поднял камень с тропы, сжал… и он рассыпался в песок, словно высохшая глина.

— Корни, — прошептал я, глядя на кольцо. Узор теперь светился слабым зелёным отсветом, как молодая листва.

Торнвик вокруг продолжал жить своей жизнью: кузнец Гарольд выкрикивал шутки про «пьяных эльфов», старухи у колодца спорили о рецепте пирога, а где-то за холмом звенел молоток — наверное, ополченцы чинили ворота. Но я стоял, прислушиваясь к новому ритму в себе.

Сила деревьев. Не грубая мощь тролля, а устойчивость, глубина. Как будто теперь я мог устоять против любой бури, пусть даже Коллекционер пришлёт всю свою тьму.

Щит на спине вдруг показался легче. Или это спина стала крепче?

Талион получил кольцо силы (+4 навык нападение ближнего боя).

Торнвикский старейшина сидел под старой яблоней, её ветви, усыпанные белыми цветами, бросали кружевную тень на его морщинистое лицо. Увидев меня, он отложил книгу с засохшими между страниц лепестками и улыбнулся, словно ждал этого разговора годами.

— Присядь, сынок, — он постучал ладонью по пеньку рядом. — Вижу, глаза горят, а в руках карта, что дрожит, будто лист на ветру. Что тревожит?

Я развернул пергамент, пожелтевший от времени, и указал на три отметки:
— Здесь, здесь и здесь. Руины. Думаю, там может быть то, что поможет против Коллекционера. Знаете что-нибудь о них?

Старейшина взял карту, его пальцы, покрытые пятнами возраста, скользнули по линиям, словно читая невидимые слова.

— Северные руины, у Хорнтона… — он задумчиво кивнул. — Там когда-то стояла Крепость Лунных Шепотов. Говорят, её построили те, кто разговаривал с ночью. В подземельях хранится Плащ Лунной Тени — ткань, сплетённая из звёздной пыли и тишины. Кто наденет его, станет невидим для глаз тьмы. Даже Коллекционер не увидит, пока луна не скроется.

Он подмигнул, будто делился секретом:
— Моя прабабка рассказывала: один смельчак укрылся им от целой орды троллей. Те до утра искали его, а он спал под кустом, улыбаясь во сне.

— А здесь, к югу? — я ткнул в точку ниже Торнвика.

— Кузня Зари, — лицо старика засветилось. — Там работал кузнец Элдрин, что ковал мечи из первых лучей рассвета. Последний — Рассветный Клинок — заточен так, что рассекает не плоть, а саму тьму. Говорят, если ударить им тень, она вскрикнет и рассыплется.

Он вздохнул, глядя на дальние холмы:
— Элдрин исчез, но меч остался. Ищи его в горне, что не остыл за сотни лет.

— А восточные руины? В Мёртвых болотах… — я смолчал, зная, что даже ополченцы обходят те места.

Старейшина положил руку мне на плечо, его ладонь была тёплой, как хлеб из печи:
— Там, среди трясин, стоит Часовня Вечного Пламени. Внутри — амулет, что хранит огонь, который не съедает тьма, а обращает её в пепел. Носили его мудрецы, что верили: даже в самой густой тьме есть искра.

Он замолчал, сорвал яблоко с ветки, протянул мне:
— Выбирай, Талион. Стать тенью, несущей свет, клинком, что режет ночь, или искрой, что зажжёт рассвет. Каждый путь труден, но ты не один.

Я откусил яблоко. Сладкий сок напомнил вкус Горнстеда — такого же хрупкого, такого же дорогого.

— Спасибо. Не знаю, что выбрал бы без ваших советов.

На прощание он сунул мне мешочек с сушёными ягодами (+11 Здоровья):
— Для дороги. И помни: артефакты — лишь инструменты. Сила здесь. — Он ткнул пальцем мне в грудь. — И здесь. — Коснулся моего лба.

Мертвые болота

Мост восточнее Фенмарша скрипел под ногами, как кости старика, пробуждённого от вечного сна. Доски, прогнившие до сердцевины, прогибались с каждым шагом, а внизу булькала чёрная вода, пуская пузыри, словно болото глотало последние воспоминания о тверди. Зирик остался на берегу — я приказал.

Топь встретила меня запахом тухлых яиц и тишиной. Туман висел над водой, зеленоватый, живой. Он лип к коже, жёг глаза, лез в лёгкие едким дымом. Через десять шагов голова закружилась, ноги стали ватными.

— Чёрт… — выругался я, срывая с плеча плащ. Ткань, пропитанная потом и кровью, расползлась под ножом, как гнилая кора. Нашёл пучок болотной мяты (использовал одну связку трав для снятия отрицательных эффектов) — листья жёсткие, пахнущие железом — и обмотал лицо. Дыхание стало чуть чище, но горечь на языке осталась, как привкус чужих страхов.

Шаг за шагом, от островка к островку. Камни, покрытые слизью, мхом-удушайкой, что цеплялся за сапоги, пытаясь утащить в трясину. Где-то в тумане хлюпало, шипело, скрипело — звуки, которых не должно быть в мире живых.

Кольцо на пальце пульсировало, но его сила, такая мощная в лесах Торнвика, здесь угасала, будто корни не могли пробиться сквозь яд (Бонус от кольцо +4 Атака не действует на территории мёртвых болот). Рука дрожала, когда я вытаскивал кинжал, чтобы отбить щупальце тины, выросшее из воды.

— Не сейчас… — прошипел я, больше себе, чем болоту. — Не здесь.

Часовня маячила вдали, её очертания плыли в тумане, как мираж. Колокол на башне, кривой и покосившейся, вдруг загудел сам по себе — низко, протяжно. Звук прошел сквозь меня, выбив дыхание.

— Ты… зовёшь? — пробормотал я.

Но ответа не было. Только тина, хватающая за лодыжки, и туман, плетущий сети из галлюцинаций. Где-то впереди мелькнул огонёк — синий, холодный. Часовня. Или ловушка?

Я выдохнул, вжал пятки в камень и шагнул дальше. Плащ на лице уже промок, трава жгла кожу, но это было лучше, чем гнить заживо в этой проклятой топи.

Топь хлюпала под сапогами, словно жадно глотала каждый шаг. Повязка из плаща уже пропиталась ядом и влагой, превратившись в жгучую тряпку на лице. Глаза слезились, но я различал очертания руин — полуразрушенная арка, поросшая чёрным плющом, и два орка, копошащихся у подножия. Их факелы бросали дрожащие блики на воду, а хриплые голоса булькали, как кипящая смола.

— Там… должно быть… — бормотал один, перебирая камни.

— Тише! — огрызнулся второй, тыча кривым ножом в тень. — Хозяин сказал: найти камень с глазами…

Рука сама потянулась к мечу, но я замер. Два против одного в этой трясине? Безумие.

И тогда увидел их — светлячки. Не жёлтые, а синие, как лёд в лунном свете. Они кружили слева, заманивая в сторону от руин, в чащобу кривых деревьев, чьи ветви сплелись в решето.

Ловушка? Но светлячки танцевали так, будто звали по имени. Вспомнились слова старейшины: «Даже в самой густой тьме есть искра».

Орки за спиной ворочали камни, скрипели, ругались. У меня есть секунды.

— Иди… — прошептал я, обращаясь к синим огонькам. — Веди.

Повернул, скользя между кочек, и болото тут же ожило. Вода схватила за лодыжку, но я рванул, вырвав ногу с хлюпающим звуком. Светлячки плыли вперёд, оставляя за собой мерцающий след.

Оглянулся: орки, всё ещё у руин, не заметили бегства. А впереди…

Часовня. Нет, не часовня — пещера, вход в которую скрывали корни древнего дуба. Над аркой висел амулет — камень с вырезанным пламенем.

Тени прошлого в каменных стенах

Пещера сжала меня во тьме, словно пытаясь выжать последние капли удачи. Стены, шершавые от вековой плесени, цеплялись за плащ, оставляя на нём следы, будто невидимые пальцы тянулись остановить. Каждый шаг отзывался эхом, как удар молота по наковальне, но я шёл, прижимаясь к холодному камню. Под ногами хрустели кости — мелкие, вероятно грызунов.

Туннель сужался, заставляя ползти на корточках. Воздух густел, пропитанный запахом серы и чего-то кислого, словно металл, ржавеющий в крови. Где-то впереди капала вода, но звук был неестественным — ритмичным, как шаги. Или чьё-то дыхание.

Наконец, упёрся в дверь. Не просто каменная плита — древняя, с высеченными рунами, которые пульсировали синим светом при моём приближении. Знакомые символы… Такие же, как на Оке Ангмара.

Дверь поддалась с треском, и я ввалился в зал, где тьма дрожала, будто живая. И тут — шаги. Тяжёлые, грубые. Орки.

Прижался к колонне, стиснув меч. Их голоса, пропитанные ненавистью и страхом, прорезали тишину:

— …а зачем нам его «сокровища»? — рычал один, швыряя камень в стену. — Этот гном-уродец только и тычет в карты своим дрожащим пальцем!

Гном. Коллекционер.

— Молчи! — второй орк зашипел, озираясь. — Он слышит. Всегда.

— Пусть слышит! — первый плюнул, и слюна зашипела на камнях. — Обещал золото, а дал что? Камни с глазами!

Камни с глазами. Ледяная волна пробежала по спине.

— Это не камни, — прошептал второй. — Он ищет Око. Говорил… оно старше самой смерти.

Око. Не «глаз», а Око. Как Ангмар. Сердцебиение участилось. Разве их может быть несколько? Или это другое? То, что древнее, опаснее?

Орки двинулись дальше, их факелы растворились в изгибах туннеля. Я остался в темноте.

Око Ангмара подчиняло разум. Что сделает это? Вспомнил старейшину Торнвика: «Сила здесь» — и его палец, упирающийся мне в грудь.

Но сейчас сила была в камне. И если их два…

Кулаки правды

Орки шли впереди, их спинам не хватало мозгов, зато ширины — хоть ворота закрывай. Я крался за ними, как тень после полудня, ступая между лужами, где плавали белёсые личинки. Их разговор лился, как гной из нарыва:

— …и вот говорю: если тролль сожрёт свою ногу, он станет сильнее? — бубнил первый, шаркая сапогом по камням. — Потому что нога же тяжёлая!

Второй орк, с рогом, обмотанным гнилой кожей, фыркнул:
— Ты тупой как пробка от бочки! Ногу ж надо варить! Тогда сила в бульон перейдёт! Выпьешь — и станешь как тролль!

— А если нога своя? — упёрся первый, останавливаясь. — Вот, смотри… — Он поднял ногу, покрытую бородавками, и ткнул в неё ножом. — Варить её, да? Или сразу грызть?

Я прикрыл лицо ладонью, чувствуя, как кольцо на пальце дрожит от напряжения. Серьёзно?

— Ты… ты совсем чокнутый! — второй орк выхватил топор. — Ногу варят с чужого тролля! Свою жалко!

— Жалко?! — заорал первый, размахивая окровавленным ножом. — Это стратегия! Самые умные орки всегда себя едят!

Топор взметнулся вверх, осветив потолок пещеры.
— Умные орки бьют тупых!

Удар пришёлся в щит, который первый орк снял со спины в последний момент. Щит треснул, из него посыпались сушёные тараканы — видимо, орчья закуска.

— Ага! — завопил стратег, швыряя в противника тараканами. — Вот тебе моя нога!

Тараканы попали второму орку в лицо. Тот завизжал, замахал руками и рухнул в лужу, подняв фонтан брызг. Первый прыгнул на него, и они покатились по грязи, вопя о варёных ногах и жуках в ушах.

Орки, вымазанные в грязи и тараканьих останках, доползли до массивной двери. Её поверхность была покрыта рунами, которые мерцали тусклым зелёным светом, будто смеялись над их усилиями. Первый орк, всё ещё размахивающий окровавленным ножом, тыкнул лезвием в щель между створками:

— Должно открыться! Видишь, дверь дрожит от страха!

Второй, вытирая слизь с лица, зарядил топором. Удар отскочил, высекая искры, а топор с треском впился в потолок пещеры.

— Твой страх — мой смех! — проворчал он, выдёргивая оружие. — Давай вместе!

Они рванули в дверь плечами, но лишь оставили жирные пятна на древней древесине. Потом попробовали поджечь её факелом — пламя облизало камень, как котёнок молоко.

— Может, споём? — предложил первый, почесав шишковатый лоб. — Гномы любят песенки!

Они завыли что-то про кости и кровь, но дверь осталась непреклонна.

— Всё! — второй орк плюнул. — Пойдём за нашими. Завтра к обеду вернёмся — и разнесём эту коробку!

Они повернули, и я едва успел прижаться к стене, слившись с тенью. Орки прошли в сантиметре, воняя болотом и глупостью.

— Завтра Коллекционер обделается, когда мы притащим его камень! — хихикнул первый.

— Да! — второй поднял с пола булыжник и швырнул в спину напарника. — Сила в камне, да?

Удар пришёлся точно по шишке. Первый взвыл, схватился за голову, но тут же засмеялся:

— Видишь?! Уже работает! Я почти как тролль!

Таинственный зал

Орки ушли, оставив за собой шлейф глупости и вонь прогорклого мяса. Я остался один с дверью, чьи руны теперь светились чуть ярче, будто поддразнивая. Вытер ладонь о плащ, ощущая липкую сырость пещеры, и принялся искать, чем бы поджечь эту каменную загадку.

Палка нашлась быстро — обломок древнего посоха, торчащий из груды костей. Обмотал конец обрывком плаща, пропитанным потом и болотной гнилью. Склянка с чёрной жидкостью ждала в сумке. Плеснул немного — жидкость зашипела, въедаясь в ткань. Остаток бережно закупорил: пригодится, чтобы спалить Коллекционера вместе с его куклами.

Кремень и сталь высекли искру. Факел вспыхнул зелёным пламенем, будто огонь проклял саму идею гореть. Свет озарил стены, и я увидел — тени не просто убегали. Они извивались, сливаясь в узоры, похожие на лица. Её лицо. Миры. Или Тени, что когда-то шептала мне в ухо.

— Довольно, — прошипел я, тряся головой. Галлюцинации. Или пещера читала мысли?

Факел упёрся в дальний угол, где груда камней лежала, словно чья-то неудачная мозаика. И там — он. Камень с отметинами: три параллельных царапины, как след когтей, и символ в центре — спираль, притягивающая взгляд.

— Око… — вырвалось само собой. Но нет, не то. Или другое?

Кинжал вонзился в землю у камня. Лезвие скользнуло, будто ударило по железу. Перепробовал все углы — земля вокруг была мягкой, но под камнем — словно литая броня.

— Чёрт! — пнул его, и боль в пальцах ноги подтвердила: камень не сдвинуть. Он лежал, как насмешка, а руны на двери за спиной гудели всё громче.

Тени сомкнулись вокруг, их шепот слился в одно слово:
—…ждёт…

Я отшатнулся, прижимая факел к груди. Зелёное пламя выдохлось, оставив лишь тлеющий кончик. Пещера снова стала тесной, враждебной.

Камень всё так же сиял отметинами.

Дверь скрипнула, подавшись на себя с такой лёгкостью, будто смеялась над орчьим скудоумием. Зал за ней открылся, как пасть спящего дракона, и в глубине мерцал фиолетовый свет — холодный, ненатуральный. Камень. Совсем как Око Ангмара, но… другой.

Я замер на пороге, кольцо на пальце сжалось, будто корни впились в плоть. Вспомнился Эльдред в Фенмарше, его глаза, и Мира, протягивающая сосуд с огнём, который не горел. «Единственный способ». Но того огня больше нет — он рассыпался в пепел, когда разбил Око.

Фиолетовый камень пульсировал, отбрасывая блики на стены с фресками древних существ — не людей, не эльфов. Они склонялись над алтарём, их щупальца обвивали символы, похожие на спираль камня.

— Чем ты стал бы, если б я тебя разбил? — пробормотал я, шагая вперёд. Пол под ногами гудел, как наковальня под молотом.

Схватил валявшийся обломок посоха, ударил по камню. Древесина разлетелась щепками, камень даже не дрогнул. Меч? Лезвие скользнуло, оставив лишь царапину, которая тут же затянулась, будто кожа демона.

— Чёрт! — плюнул я, доставая факел. Огонь облизал поверхность, но камень впитывал пламя, как губка. Фиолетовый свет стал ярче, почти издевательски.

Кольцо на пальце дрогнуло. Сила корней… Я упёрся ладонями в камень, чувствуя, как мышцы наливаются мощью дуба. Давил, пока жилы не вздулись на висках. Ничего. Лишь холодная насмешка в пальцах.

Гул шагов из туннеля за спиной заставил обернуться. Орки не вернутся до завтра, но… Коллекционер мог почуять.

— Не могу… — прошипел я, отступая. — Без огня, без знаний…

Тени на стенах зашевелились, повторяя движения фресок. Щупальца протянулись к камню, будто подталкивая: «Возьми». Но я сжал кулаки. Око Ангмара подчинило Эльдреда. Что сделает этот камень?

— Ты не моя победа, — сказал я, глядя на пульсирующий артефакт. — Но и не его.

Шаг за шагом, пятясь к выходу. Орки пусть тащат свой клад. Я найду Коллекционера, вырву из него секрет, как разбить эту мерзость. А потом вернусь — с огнём, с яростью, с правдой.

Пещера сомкнулась за мной, её зелёные руны высмеивали моё отступление. Но это не бегство. Это выбор — сражаться умнее, а не яростнее.

Тихие тайны дома Миры

Фенмарш застыл в немом ожидании. Дома, словно прикрытые серым покрывалом, стояли неприкосновенны, но пустые — без смеха детей, без пересудов у колодца. Хижина Миры на краю деревни притаилась под сенью старого дуба, её ставни полузакрыты, будто глаза спящего стража.

Дверь поддалась с тихим скрипом. Внутри — запах сушёного чабреца и воска. Полки, плотно уставленные склянками и горшками из грубой глины, пылились, но ничто не было тронуто. Связки трав, которые я когда-то принимал за обычный сор, висели под потолком: пушистый ателас, колючий чертополох, корни, похожие на скрюченные пальцы.

— Где ты сейчас, Мира? — пробормотал я, разглядывая флаконы с неразборчивыми подписями.

«Сон папоротника» — мутная жидкость с плавающими спорами. «Глоток каменного сока» — густой сироп, пузырившийся при встряхивании. На бочонке с треснувшей крышкой криво нацарапано: «Корень-шептун». Ничего знакомого.

Стол, заваленный смятыми пергаментами, хранил следы её почерка — угловатые руны, смешанные с зарисовками растений. Листок с надписью «Лунная роса + зуб тролля = ???» валялся под скамьёй.

Нога зацепилась за приподнятую половицу. Присел, протёр пыль — доска шаталась, будто её подпирали специально. Поддел ножом.

Под полом — крохотная ниша. Внутри, обёрнутые в холстину, лежали склянки с безымянными зельями. Одно мерцало тускло-зелёным, словно светляк, попавший в ловушку. Другое, чёрное как смоль, густело на стенках. Третье, прозрачное, пахло дождём после грозы.

— Что ты здесь прятала? — прошептал я, перебирая флаконы.

Солнце, пробившись сквозь щель ставни, упало на страницу раскрытой книги. Иллюстрация — корни, сплетённые в узор, как на моём кольце. Подпись: «Где сила — там и ключ».

Я положил книгу на стол, её переплёт из потёртой кожи сливался с тенями. Я перелистал страницы, покрытые угловатыми рунами и зарисовками растений, которые Мира собирала в окрестных лесах. Ателас с серебристыми листьями, корень келеброна, похожий на спираль, мшистый папоротник, что растёт лишь у подножия Мглистых гор. Рядом с описаниями — рецепты, помеченные её стремительным почерком:

«Серо-зелёный отвар: настой из лишайника и коры дуба. Ускоряет заживление ран, но вызывает сонливость. Проверено на раненом олене — спал трое суток».

«Красно-оранжевая эссенция: сок пламенника, смешанный с толчёным янтарём. Греет изнутри, но обжигает язык. Применять только в крайний холод!»

Я поднял серо-зелёную склянку с полки — жидкость внутри была густой, как смола, и пахла мокрой землёй после дождя. Сравнил с записью: совпадение. Рядом стояла красно-оранжевая, её содержимое переливалось, как расплавленный металл. Приоткрыл пробку — запах ударил в нос, как удар раскалённым железом.

Остальные пять флаконов, расставленные в нише под окном, тоже находили отражение в книге:
- Мутно-белый с хлопьями: «Молоко лунного гриба. Успокаивает ум, но стирает память на час. Осторожно!»
- Сине-чёрный, мерцающий в темноте: «Ночной элексир. Даёт зоркость в темноте, но обостряет страх перед огнём».
- Жёлтый, прозрачный: «Сок солнечной ягоды. Лечит отравления, вызывает жажду».
- Коричневый, с осадком: «Отвар каменного дуба. Крепит тело, замедляет движение».
- Фиолетовый, с искрами: «Настой из звёздного мха. Пробуждает силы, но после — пустота».

Я перебирал склянки, сверяя оттенки и текстуры с записями. Мира не подписывала их, будто проверяла саму себя — или готовила кого-то, кто сможет читать между строк. Меня?

Солнце, склоняясь к западу, бросило луч на последнюю страницу. Там, под засохшим цветком ателаса, была нарисована спираль — как на моём кольце.

Флаконы замерли в руках, их содержимое внезапно показалось слишком хрупким для битвы с Коллекционером. Но один из них — фиолетовый с искрами — пульсировал в такт ударам сердца.

Я вытащил последний флакон из нишы под окном Миры, чувствовал его тяжесть в руках, как некую вину, которую теперь нёс с собой. Вдруг всё, что было до этого, стало второстепенным. Раздумья о зельях, о травмах, о странных записках, заполнявших мой ум — всё это исчезло. Я не мог больше тянуть. Коллекционер оставался там, где-то, ожидая, и мне предстояло найти его. Не важно, какой ценой.

Деревня Фенмарш осталась позади, как мираж в тусклом свете заходящего солнца. Мой шаг становился всё увереннее, а разум отчаянно искал способ разорвать этот порочный круг. Вечный страх, беспокойство — я должен был положить конец всему этому.

Дорога в Веорнхольм была длинной, и, казалось, ничто не могло отвлечь меня. Я не оборачивался, не останавливался. Лишь иногда оглядывался на поля, где тянулись холмы, и думал, что в этих просторах, среди камней и ветра, теперь уже не скрыться.

Веорнхольм встретил меня тишиной. Я ожидал, что как только я ступлю на его земли, меня встретят взгляды, шёпоты за спинами, и, возможно, угроза. Но... ничего.

Веорнхольм встретил меня, как старый знакомый, обнимающий своим холодным, серым дыханием. Те же мрачные крыши, что обвивались мхом, те же черные брёвна, что создавали этот город-призрак. Здесь ничего не изменилось. Ворота, украшенные черепами волков, уже не пугали, а скорее напоминали мне о прошлом. Город, как и прежде, стоял в своём мутном одиночестве, воняя перегоревшим маслом и гнильём, а за его стенами скрывались лица, полные бездны.

Стражник у ворот, с лицом, словно потрескавшийся череп, взглянул на меня без какого-либо интереса, тыча копьём в землю, — точно так же, как когда-то. И я сразу вспомнил его слова: "Внутри работы хватит: таверны, кузница, базар... да хоть на арене дерись..."

Та же арена, те же предложения, что и в тот раз, когда я впервые попал сюда. На улицах, среди домов, в которых люди словно исчезли... тот же запах, та же тишина, что приглушала любые надежды.

Дорога к кузнице не изменилась. Воздух был пропитан дымом, как и прежде, пахло перегоревшим металлом и жаром. И всё это окружение было знакомо, будто я снова оказался в том же месте, где когда-то всё начиналось.

Я вспомнил слова стражника о Рорке, полуорке из Драконьих степей, и мысли снова вернулись к тому времени. Его дубина, что ломала кости, его шрамы на лице, напоминавшие о бойнях. Арена, как и тогда, была местом, где сталкиваются не только люди, но и тени.

Город не изменился. Веорнхольм остался тем же, каким был при первом моём визите. Его душу не тронуло время. И она была как тень, охватывающая меня, точно так же, как и раньше.

Веорнхольм — танец теней и камня

Яблочный сидр был кислым, как старое раскаяние. Глоток за глотком, а горечь не уходила — будто сам город выварил в нём свою суть. Яблоко хрустело под зубами, мякоть пахла пылью и чужими надеждами. Рынок гудел своей обычной жизнью: торговцы с глазами пустыми, как дно кувшина, выкрикивали цены на ржавые гвозди и тухлую рыбу. Воздух висел плотно, словно пропитанный дымом давно потухших костров.

Я бродил меж лотков, вглядываясь в лица. Искал шрамы, дрожь в пальцах, взгляд, бегущий в сторону. Но здесь все были слепыми кротами в лабиринте Коллекционера. Даже дети — те, что копошились у сточной канавы, — смеялись беззвучно, будто их голоса украли.

Часы слились в одно серое пятно. Ноги ныли, будто тащили каменные гири. Прислонился к стене, где когда-то висели объявления о наборе в ополчение. Теперь тут был выцарапан символ — спираль.

— Он в башне.

Голос прозвучал за спиной, сухой, как шелест опавших листьев. Обернулся — лишь старуха, торгующая луковицами, уставилась в пустоту.

— В башне, кузнец.

Слово «кузнец» обожгло сильнее сидра. Рванул в переулок, где тени сгущались в подобие лиц. Никого. Даже ветер замолчал.

— Покажи себя! — рявкнул я, но эхо вернулось насмешкой: «себя… себя…»

Рынок замер. Торговцы, будто марионетки с оборванными нитями, уронили товары. Луковицы покатились по камням, рыба запрыгала, как живая. Внезапная тишина стала гуще крика.

Подступы к Часовой Башне

Башня вставала из тумана передо мной, как обглоданный костяной палец, тыкающий в небо. Её стены дышали — трещины в камнях расширялись и сжимались, будто внутри заживо замурованный щипохват, раздувающий жабры. Я прижался к груде обломков, чувствуя, как моё сердце бьётся в унисон с этим мерзким ритмом. Внизу, где когда-то цвёл чертополох, стояли Они — два силуэта, сплетённых из цепей. Не воины, не стражи. Просто клубки ржавого металла, принимавшие форму, чтобы обмануть глаз. Звенья скрипели, перетирая друг друга, высекая сизые искры. Лиц не было — лишь пустоты, где мерцали капли ржавой росы.

Один повернул голову в половину оборота, шея извилась змеёй. Цепи завыли тонко, как струны лютни, натянутые на гроб. Я замер, чувствуя, как холодный пот стекал по спине.

Окно на высоте тридцати футов — решётка изогнута в спираль, точь-в-точь как символ на стене рынка. У основания башни зияла трещина, набитая чёрными грибами. Их шляпки пульсировали, будто крошечные сердца. По стенам ползли тени-слизни, оставляя мокрые следы, которые камни жадно впитывали.

Стражи. Их цепи не просто обвивали тела — они росли из земли, как стальные корни. В груди каждого мерцал синеватый огонёк, словно светляк, запертый в банке. Звук от них вибрировал в зубах — гул, будто где-то внизу скрипела дверь, которую никогда не откроют.

Земля вокруг была выжжена, покрыта застывшими волнами расплавленного камня. Под ногами валялись обломки статуй: рука, сжимающая пустоту, ступня, вросшая в грунт, словно пытавшаяся сбежать.

Башня дышала. Каждый вдох её каменных лёгких выталкивал из трещин чёрные споры, оседающие на губах горькой пылью. Я перебирал варианты, словно ржавые монеты — все одинаково ядовиты.

Врата Цепей

Стражи стояли неподвижно, но их звенья шевелились, как паразиты под кожей. Синеватые огоньки в груди мерцали в такт моему пульсу. Вырвать их — и цепи рухнут. Но Дроггар предупреждал: «Убьёшь стражей — разбудишь то, что они сдерживают». Где-то внизу, под пластами расплавленного камня, что-то зашевелилось, услышав мои мысли.

Трещина Чёрного Сердца

Грибы пульсировали, притягивая взгляд. Их нити тянулись к моим сапогам, будто чувствуя кровь. Стать частью паутины… Вспомнилась Мира, её пальцы, вплетавшиеся в мои волосы перед тем, как предать. «Яд и исцеление — две стороны одного клинка», — говорила она. Но здесь исцеление пахло гнилью.

Решётка Шипов

Восточная стена зияла провалом, будто башню ударили гигантским молотом. Шипы вокруг изгибались, как рёбра мертвеца. Кто-то уже пытался пролезть — обрывки верёвок болтались на камнях, а ниже торчала кость, обглоданная кислотными испарениями. Взобраться… если шипы не разорвут плоть раньше, чем я достигну вершины.

Тень Колокола

Его густое пятно на земле манило, как провал в иной мир. Колокол молчал, но под ним воздух дрожал, словно там билось невидимое сердце. «Тени — врата для тех, кто не боится стать тенью», — шептала память о Мире. Шагнуть в чёрное — и исчезнуть. Или найти путь, который Коллекционер не ожидал.

Глаз Бури

Пятый вариант. Тот, что прятался за пеленой ярости. Атаковать в лоб. Расколоть врата клинком, сжечь грибы факелом, перерубить цепи — и пусть башня рухнет на голову своему хозяину. Но это был бы его сценарий. Коллекционер любил, когда жертвы рвутся в бой, ослеплённые гневом.

Я прижал ладонь к камню. Холодная поверхность задрожала, передавая сквозь перчатку:

Тук-тук. Тук-тук.

Не сердцебиение — стук. Будто кто-то изнутри бил в дверь, умоляя выпустить.

Шаг в чёрное

Тень колокола лежала на земле, густая и неподвижная, словно лужа застывшей ночи. Воздух над ней дрожал, искажая очертания камней, будто пространство сминалось в сжатую пергаментную складку. Я замер на краю, чувствуя, как холод от чёрного пятна ползёт вверх по сапогам, цепляется за колени, впивается в рёбра. Колокол над головой молчал, но его безмолвие резало глубже любого звона.

Шагнул в густую тьму — и мир перевернулся.

Свет погас, будто фитиль задули чьи-то невидимые губы. Исчезли звуки: ни скрежета цепей, ни хлюпанья топи, ни собственного дыхания. Осталась только пульсация в висках, слившаяся с глухим стуком из глубин башни — тук-тук, тук-тук — словно молот бьёт по наковальне из плоти.

Передо мной открылась лестница. Ступени из чёрного стекла, слишком гладкие, слишком совершенные, уходили вниз, в живот башни. На них не было пыли, лишь местами — обугленные отпечатки ладоней, будто кто-то пытался выжечь память о своём падении.

Я спускался, считая шаги. Десять. Двадцать. Пятьдесят. С каждым витком воздух густел, превращаясь в тяжёлый сироп, пропитанный медным запахом крови. В ушах зазвучал шёпот — древний, змеиный, — где слова «страх» и «свобода» сплетались в единый шипящий слог.

Лестница дрогнула. Каменные змеи чёрного стекла изогнулись, пытаясь сбросить меня в пропасть. Рука инстинктивно рванулась к мечу, но клинок застыл в ножнах, будто прикованный невидимой силой. Я впился пальцами в стену — поверхность была живой, тёплой, как кожа.

— Иллюзия, — прошипел я себе под нос.

Спуск продолжился. Сто шагов. Сто пятьдесят. Ступени теперь оставляли на сапогах липкие следы, будто я шёл по нёбу спящего исполина. Слева зияла пустота — бездонный провал, откуда тянуло запахом горелой серы. Я не оборачивался.

Лестница оборвалась внезапно. Последняя ступень обрывалась в ничто, а внизу, в глубине чёрной бездны, мерцала синяя спираль. Ветер, которого здесь не могло быть, рвал плащ, тянул в пропасть.

Я замер на краю, чувствуя, как башня бьётся подо мной, как живой зверь в капкане. Где-то в вышине, за слоями камня и тьмы, Коллекционер ждал. Смеялся. Верил, что я выберу прыжок.


Я шагнул в пустоту.

И полетел.

Вниз.

В синеву.

В сердце его игры.

Музей страхов

Я пришёл в себя на холодном камне, впившемся в щеку. (Талион потерял 15 единиц здоровья и получил дебаф к навыку бега "-1"). Воздух пах старыми книгами и слезами, запертыми в стенах на века. Поднял голову — и застыл.

Зал терялся в тумане, его границы растворялись во мраке. Полки громоздились до сводов, заваленные предметами, знакомыми до дрожи: детская кукла с выгоревшими волосами лежала рядом с перочинным ножом, на лезвии которого ржавчина складывалась в слово «Прости». Зеркало в костяной раме показывало не моё отражение, а череду лиц — молодых, старых, искажённых ужасом, — старевших за секунды до черепов.

Встал, и пол под ногами затрещал. Под сапогом хрустнуло стекло — раздавленная рамка с детским рисунком. Кривое солнце на бумаге шептало: «Папа больше не придёт». Шёпот повис в воздухе, смешавшись со звоном остановившихся часов на соседней полке. Их стрелки застыли, а из механизма лился гимн упущенного времени — звук тиканья, ускоренный в тысячу раз.

Шагнул вглубь лабиринта. Рука сама потянулась к кольцу с чёрным камнем, тусклым, как уголь. Холод одиночества пронзил грудь — на миг зал исчез, оставив бескрайнюю пустоту, где даже эхо не отвечало на мой крик. Швырнул кольцо прочь, и оно покатилось под витрину с пустой колыбелью. Деревянные планки были исцарапаны изнутри, будто младенец рвал их крошечными когтями. Из глубины донеслось хриплое: «Зачем ты родил меня?»

— Не трогай.

Голос прозвучал за спиной — детский, но с интонациями старика. Обернулся. В проходе стоял мальчик лет семи, державший игрушечного солдатика без головы. Его лицо будто стёрли и нарисовали заново — мои черты, но размытые, как воспоминание о сне.

— Каждый предмет здесь — момент, когда страх стал сильнее человека, — сказал мальчик, встряхивая солдатика. Игрушка застрекотала, выкрикивая обрывки молитвы на мёртвом языке.

Отступил, наткнувшись на стол, заваленный дневниками. Открыл верхний — страницы были испещрены одним словом: «Почему?».

— Это его любимая коллекция, — мальчик провёл пальцем по корешкам книг. — Страхи, которые люди заперли в словах.

Внезапно воздух сгустился. Где-то в глубине зала захлопнулась дверь, и эхо прокатилось по полкам, будто пробуждая экспонаты. Кукла завопила тонким голосом, нож упал, звонко застучав по полу, а в зеркале мелькнуло лицо Миры — искажённое ужасом, с выколотыми глазами.

— Он идёт, — мальчик рассыпался прахом, а солдатик разлетелся щепками.

Рванулся вперёд, сбивая с полок реликвии страха: ключ от несуществующего дома, леденящий пальцы памятью о пожаре; платок с вышитыми инициалами, впитывающий слёзы давно умершей невесты; флакон с прозрачной жидкостью, где плавала тень самоубийцы.

Позади заскрипели ступени. Коллекционер приближался, и с каждым его шагом экспонаты оживали, наполняя зал хором отчаяния.

Четыре ключа

Дверь встала передо мной — чёрная, без ручек, без замочной скважины. Лишь четыре ключа висели на ржавых гвоздях, каждый под своей подсказкой, вырезанной в камне. Воздух здесь пах чернилами и пеплом, будто кто-то сжёг ответы, оставив только вопросы.

Первый ключ — железный, покрытый синей окалиной. Над ним слова: «Первый крик и последний вздох». Рядом на полке лежала погремушка, обмотанная колючей проволокой.

Второй ключ — серебряный, с гравировкой в виде спирали. Подпись: «Тот, кто ищет, всегда найдёт себя». На полу под ним валялось разбитое зеркало, осколки которого показывали моё лицо — но с глазами Миры.

Третий ключ — костяной, испещрённый рунами. Надпись: «Смерть не ответ, но вопрос». Возле него стоял флакон с мутной жидкостью, где плавало крошечное сердце, пронзённое шипом.

Четвёртый ключ — деревянный, обожжённый до угля. На стене выцарапано: «Истина в пепле». У ног лежал дневник с обгоревшими страницами, открытый на главе «Прощание».

Я взял костяной ключ — руны жгли пальцы, как лёд. Смерть не ответ… Вспомнил Дроггара, его слова о сердце, спрятанном в тени. Но зеркало у второго ключа показывало Миру — а её предательство началось с поисков.

Перешёл к деревянному. Истина в пепле. Потрогал страницы дневника — буквы шевелились под пальцами, как личинки. «Он сжёг всё, но забыл, что пепел помнит».

Серебряный ключ дрожал в руке, спираль на нём закручивалась в бесконечность. «Ищет себя»… Зеркальные осколки на полу сложились в слово: «Ложь».

И тогда услышал — тихий стук. Не из-за двери, а из железного ключа. Синяя окалина осыпалась, обнажив надпись внутри: «Начало и конец — одно». Погремушка зазвенела, проволока впилась в дерево, и детский плач заполнил зал.

Сжал все четыре ключа в кулаке. Каждый жёг по-своему: железо — как страх рождения, серебро — как предательство истины, кость — как цена бессмертия, дерево — как пепел утраты.

— Ты не выберешь, — эхо голоса мальчика просочилось сквозь стены. — Он сделал их равными.

Долг крови

Серебряный ключ вонзился в замок с тихим звоном, будто разрезал паутину веков. Я повернул его — спираль на рукояти завертелась, сливаясь с узором на двери. Но вместо щелчка раздался хруст, и ключ согнулся пополам, будто укушенный невидимой глоткой.

— Обещания, Талион, — голос прозвучал за спиной, знакомый до мурашек. — Они как эти ключи. Красивы, пока не попробуешь ими открыть правду.

Обернулся. Он стоял в проёме арки — тот самый гном с бородой и глазами, как провалы в бездну. Коллекционер. Но теперь его фигура дрожала, расплываясь краями, будто соткана из пепла и сломанных клятв.

— Ты обещал привести Миру, — его пальцы, больше похожие на корни мёртвого дерева, сжали воздух. — А принёс лишь свой страх.

Я отступил к двери, чувствуя, как клинок Морвиля дрожит за спиной. Его лезвие, созданное чтобы резать тени, сейчас молчало.

— Она была тенью с самого начала, — выдохнул я. — Ты сам сплёл её из моего страха.

Коллекционер рассмеялся. Звук наполнил зал гудением роя ос.

— Страх — единственная истина. Ты думал, сбросив Тень, станешь свободен? — Он шагнул вперёд, и полки с дневниками рассыпались в прах. — Ты просто отдал её мне.

Его рука метнулась вперёд, превратившись в клубок шипов. Я рванулся в сторону, но цепкие ветви впились в плечо. Боль ударила, как молот по наковальне.

— Долги надо платить, кузнец. Твоя тень, твоё тело, твои страхи — всё станет частью коллекции.

Он дёрнул рукой, и я полетел в стену. Витрины разбились, выпуская на свободу крики заточённых кошмаров. Детская кукла вцепилась зубами в сапог, зеркало показало меня стариком с пустыми глазницами.

— Ты не возьмёшь ничего, — прошипел я, вырываясь из цепких ветвей. Клинок Морвиля наконец выскользнул из ножен, синие прожилки на лезвии вспыхнули. — Потому что у тебя нет сердца.

Коллекционер замер. Его форма дрогнула, на миг став полупрозрачной.

— Сердце? — Он протянул ладонь, и в ней возник флакон с крошечным органом, бьющимся в мутной жидкости. — Оно всегда было здесь. В страхе, что ты не успеешь. В сомнении, что выбрал неверный путь.

Он сжал флакон. Сердце лопнуло, и волна боли прокатилась по моим рёбрам. Я рухнул на колени, чувствуя, как Морвиль выскальзывает из пальцев.

— Теперь ты мой, — Коллекционер навис надо мной, его тень поглотила свет. — Последний экспонат.

Коллекционер навис, его тень пожирала свет, вырывая из мира последние краски. Но боль от лопнувшего сердца в флаконе стала ключом — она вогнала в меня стальную ясность. Сердце здесь. Где-то здесь.

Морвиль валялся в пыли, но его синие прожилки светились, как маяк. Я рванулся вперёд, скользя по осколкам зеркал, в которых моё отражение кричало без голоса. Коллекционер ударил — шипы пронзили воздух, но я уже катился в сторону, хватая клинок.

— Ты — пыль! — крикнул я, вгоняя лезвие в его тень.

Морвиль взвыл, прожилки вспыхнули ослепительно. Тень Коллекционера затрещала, как лёд под каблуком, распадаясь на чёрные осколки. Он отпрянул, его форма заколебалась, будто дым на ветру.

— Неудачник! — зашипел он, собираясь вновь. Его руки метнулись ко мне, но я уже нырнул под удар, рубя их клинком.

Каждый отсечённый кусок тьмы превращался в пепел, пахнущий горелыми обещаниями. Зал ревел — зеркала трескались, ключи на стене звенели в унисон. Железный ключ, тот самый, что пел о начале и конце, лежал у разбитой витрины.

Я бросился к двери, чувствуя, как за спиной Коллекционер уже восстаёт — его рёв сливался со скрежетом нарастающих шипов.

— Не успеешь… — прохрипел он, и пол подо мной вздыбился.

Упал, ударившись коленом о камень. Костяной ключ откатился к двери. За спиной — топот, тяжёлый, как падение горы.

Встать. Взять. Открыть.

Дом страха

Костяной ключ лежал в пыли, его руны светились тускло, как угли под пеплом. Схватил его — холод пронзил ладонь, будто прикоснулся к позвоночнику мертвеца. За спиной грохот нарастал, камни прыгали под ногами, как живые.

— Беги, беги, беги… — кричало в висках, сливаясь с рёвом Коллекционера.

Вставил ключ в замок. Кость встретилась с костью — дверь вздрогнула, испуская стон, будто проснувшийся зверь. Повернул. Что-то щёлкнуло внутри, не механически, а органически, словно я разорвал связки.

Дверь распахнулась сама, втягивая меня в узкий коридор. Захлопнул её плечом, и в тот же миг с другой стороны в створку врезалось что-то — удар отозвался в костях, выбив дыхание.

— Ты в моём доме, кузнец, — голос Коллекционера просочился сквозь камень, обволакивая каждый нерв. — Здесь страшно всё: воздух, который ты вдыхаешь. Камень под ногами. Даже твои собственные воспоминания.

Спина прислонилась к двери, холодный пот стекал по шее. В коридоре царила непроглядная тьма, но постепенно проступали силуэты: на стене висела картина, где вместо красок использовали высушенные лепестки; на полу валялась кукла с лицом Миры, её глаза следили за мной, поворачиваясь на тряпичной шее; воздух звенел — будто тысячи крошечных колокольчиков дрожали в невидимом ветре.

Коллекционер засмеялся — звук разлетелся осколками, впиваясь в кожу.

— Ты думаешь, закрытая дверь защитит? — его пальцы поскребли по камню с другой стороны, будто точили когти. — Здесь нет дверей. Нет стен. Только страхи, которые ты принёс с собой.

Я оттолкнулся от створки, чувствуя, как клинок Морвиля жжёт спину. Впереди коридор изгибался, уводя вглубь дома. Где-то там должно быть сердце. Где-то там — конец.

Но за каждым поворотом ждал новый кошмар: сначала комната с часами, где вместо цифр — даты моих поражений. Лестница, ступени которой становились мягкими, как плоть, под ногами. Окно, показывающее Горнстед — целый, нетронутый, — но когда я протянул руку, стёкла впились в пальцы, как зубы.

Коллекционер не преследовал. Он был этим местом. Его голос лился из стен:

— Страх — лучший повар. Он медленно жарит душу, пока не останется только хрустящая корочка…

Я бежал, спотыкаясь о собственные тени, которых становилось всё больше. Они шептали, смеялись, звали остановиться. Одна — с лицом Гарта — схватила за запястье:

— Останься. Здесь безопасно.

Вырвался, оставив в её пальцах клочок рукава. Безопасно. Самая страшная ложь из всех.

Дверь в конце коридора. На ней — никаких ключей. Только отпечаток ладони, мой собственный, будто я уже открывал её в кошмарах.

— Нет, — прошептал я, прижимая окровавленную руку к отметине. — Не сегодня.

За спиной стены сомкнулись, выталкивая вперёд. В доме Коллекционера не было путей назад.

Дверь подалась с тихим скрипом, и я втянул в себя воздух, пахнущий дымом и вековой пылью. Внутри — непривычный свет. Десятки факелов в железных скобах плясали по стенам, отбрасывая рваные тени на каменные плиты. Огонь здесь не дрожал, не мигал — горел ровно, будто его вырезали из янтаря и вмуровали в стену.

Я прислонился к косяку, пальцы нащупали в сумке мешочек с травами. Горьковатый привкус полыни и мяты разлился по языку, смешиваясь с послевкусием эликсира — сладковатой гнильцой, как будто выпил настой из перезрелых ягод. Тепло расползлось от желудка, затягивая раны на руках. Даже боль в ребрах, которую я носил с собой как проклятие, притихла.

Комната была пуста, если не считать стула посреди — грубого, дубового, с высоко спинкой. Ни дверей, ни лестниц, ни даже щелей в камне. Только факелы да четыре стены, сложенные из плит с выбитыми рунами. Я обошел их трижды, водил ладонью по швам, стучал рукоятью меча. Камень отвечал глухим стуком, словно за стеной спал великан.

— Иллюзия? — пробормотал я, плюхнувшись на стул. Дерево скрипнуло упреком.

Тень от спинки легла на пол, вытянувшись в тонкую полосу. И тогда заговорил Камень. Нет, не стены — сам воздух, густой от света, вдруг стал густым и от слов.

— Ты искал её в себе, кузнец. — Голос Коллекционера тек по коже, как масло. — В каждом ударе молота, в каждой капле пота у горна. Но когда пришло время выбрать — ты выбросил её, как оплавленный шлак.

Спина прилипла к спинке стула. Я попытался встать — пальцы впились в подлокотники, будто прикованные невидимой цепью.

— Она плакала, знаешь ли. — Слова обвили горло. — Твоя Тень. Когда ты запер её в клинке. Когда назвал «орудием». Я подобрал её... приютил.

Факелы вспыхнули ярче. На противоположной стене дрогнул силуэт — мой, но не совсем. Руки длиннее, плечи шире, а в глазах... В глазах горело то, что я затушил в себе в Дунхарроу.

— Посмотри, кузнец. — Тень подняла руку, и пламя ответило рокотом. — Я дал ей то, чего ты так боялся — силу без оков.

Я сглотнул ком, вставший в горле. Эликсир больше не грел — он стал льдом, скребущим по жилам.

— Отдай её. — Голос мой звучал чужим, разбитым.

Коллекционер засмеялся. Сотни смешков, как падающие иголки, заполнили комнату.

— Охотно.

Тень шагнула вперёд, отделяясь от стены. И факелы начали гаснуть.

Бой с тенью

Тень двигалась как дым — плавно, бесшумно, обтекая пространство. Её клинок, точная копия Морвиля, но чёрный до самого острия, свистел в сантиметре от виска. Я парировал на не задумываясь, мышцы помнили каждый удар, который когда-то наносил сам.

— Ты — я, — прошипела она, и её голос звенел, как треснувший колокол. — Но без цепей.

Клинки скрестились, высекая сизые искры. В её глазах горело то, что я закопал в Дунхарроу: ярость, голод без стыда. Она билась как зверь в ловушке, а я — как кузнец, знающий, что каждый металл имеет предел.

Удар в живот — эликсирная горечь поднялась к горлу. Контрудар в плечо — её левая рука повисла плетью.

— Зачем? — выдохнул я, отступая к стене. Факелы погасли, остался лишь тусклый свет от её клинка. — Он сделал тебя рабом!

— Рабство — твой выбор. — Она ринулась вперёд, и в этот миг я увидел брешь. Не в её защите — в моей собственной.

Морвиль вошёл ей под рёбра легко, будто резал воду. Она замерла, схватив моё запястье. Её пальцы были холоднее зимнего ветра.

— Я ошибалась, — прошептала Тень, и в её глазах вспыхнуло что-то человеческое. — Ты... достойный воин.

Её тело рассыпалось пеплом. На полу осталось лишь сердце — комок жил и ржавых шестерёнок, пульсирующий синью. Я поднял его, и оно впилось в ладонь корнями, словно хотело прирасти.

— Трогательное зрелище.

Коллекционер возник из ничего. Не через дверь, не из тени — просто был, как будто всегда стоял здесь, притворяясь трещиной в камне. Его плащ шелестел страницами сожжённых книг, а в руке он держал фонарь, где вместо огня танцевала моя Тень.

— Спасибо за доставку, — он кивнул на сердце в моей руке. — Теперь оно моё.

Воздух сгустился до железа. Сердце дёрнулось, рванулось к нему... но пальцы сомкнулись в кулак.

Не в этот раз.

Сердце хрустнуло в кулаке, как скорлупа переспелого ореха. Синеватая жижа брызнула между пальцев, и комната взорвалась светом. Тени — те самые, что висели на стенах, прятались в углах, шептали за спиной — вдруг закричали. Нечеловечески. Как сталь, которую рвут на части. Они метались по комнате, цепляясь за камни когтями-дымками, а потом... рассыпались. Одна за другой. В пепел. В прах. В ничто.

— Нет! — Коллекционер взревел так, что потолок затрещал. Его гномья фигурка дрожала, как лист в урагане, а глаза стали чёрными дырами, где клубились забытые кошмары. — Ты сжёг последний мост, кузнец! Теперь только смерть...

Он швырнул на пол пузырёк с густой жидкостью цвета запёкшейся крови. Стекло разбилось, и пар поднялся клубами, обвивая его тело. Мышцы вздулись, рванув кожу в клочья. Кости хрустели, перестраиваясь. Руки — те самые, что собирали страхи как монеты — стали толще моих бёдер, покрылись чешуёй ржавого металла.

— ...будет тебе колыбельной.

Из пелены дыма вынырнул молот. Не оружие — воплощение ярости. Навершие в виде сплющенного черепа, рукоять, обмотанная цепями. Коллекционер сгрёб его одной рукой, и пол под ним просел, словно земля боялась его веса.

— Ты упустил шанс сбежать. — Его голос гремел теперь из воздуха. — Теперь ты просто...

Он не договорил. Молот взвыл, рассекая пространство. Я отпрыгнул, но ударная волна швырнула меня в стену. Отхаркнул кровь на камни раньше, чем я понял, что сломал ребро.

— ...гвоздь. — Коллекционер приблизился, волоча молот, который оставлял в полу трещины-шрамы. — А гвозди забивают.

В глазах помутнело. В ушах звенело. Но сквозь шум я услышал лёгкий звон — клинок Морвиля, валявшийся в углу, звал. Как последний друг.

Но Коллекционер уже занёс молот.

Последняя Нить

Коллекционер замер на мгновение, его молот завис в воздухе, словно смерть затаила дыхание. И тогда я увидел её — мою Тень, поднимающуюся из трещины в полу. Но это была не та хрупкая сущность, что говорила со мной раньше. Её очертания расплывались, как чернила в воде, а глаза горели чужим огнём — синим, колючим, как зимний звёздный свет.

— Убей его, — прошипел Коллекционер, и Тень рванула вперёд.

Она атаковала не клинком — собой. Удары сыпались градом: пинок в колено, тычок пальцами в горло, лезвие у виска. Я парировал, отступая, чувствуя, как Морвиль дрожит в руке. Она била как я, но без сомнений. Как мог бы и я, если бы позволил страху выжечь всё лишнее.

— Остановись! — выкрикнул я, блокируя удар локтем. — Это не ты!

— Ты сам сделал меня такой, — её голос звучал из всех углов комнаты. — Он держит мои нити. Я... не могу...

Клинок Тени вонзился мне в плечо. Боль ударила в голову белым светом. Я рухнул на колени, чувствуя, как кровь заливает рубаху. Коллекционер смеялся где-то за спиной, а Тень подняла меч для финального удара.

И тут я вспомнил.

Флакон с зельем — крохотный, забытый в поясном мешочке. Я выхватил его зубами, выплюнул пробку и выпил. Жидкость обожгла горло, словно проглоченный рассвет.

Тень застыла. Её клинок дрожал у моего лица.

— Что... — она схватилась за голову, и синие прожилки в её теле начали пульсировать. — Он... рвёт меня...

Из моих пальцев потянулись нити — серебристые, как паутина, сотканная из лунного света. Они обвили Тень, проникли в трещины контроля Коллекционера.

— Нет! — завопил он. Его голос ударил волной, сбивая меня с ног. Но нити уже делали своё дело — перерезали невидимые путы.

Тень взревела. Не от боли — от ярости. Её клинок сменил траекторию, вонзившись в пол между нами.

— Беги! — крикнула она, но я уже вскочил, хватая Морвиль.

Мы бились вместе. Её удары — стремительные, непредсказуемые. Мои — точные, выверенные годами у наковальни. Коллекционер отступал, его молот вздымался слишком медленно для нашей связки. Тень обвила его ноги, я всадил клинок в щель между наплечниками.

— Вы... насекомые! — Коллекционер рухнул на колени, из раны хлестал не кровь — чёрный дым с запахом сгоревших пергаментов.

Тень подошла вплотную, положила руку мне на плечо. Её пальцы были тёплыми, как отблеск костра в зимнюю ночь.

— Это всё, что я могу, — прошептала она. Её форма начала расплываться. — Но когда будешь ковать — я буду в ударах молота. Когда будешь падать — в своей тени найдешь силу.

— Подожди! — я потянулся, но схватил лишь горсть искр.

Она рассыпалась, как пепел на ветру. На полу остался только след — силуэт, повторяющий мой собственный.

Коллекционер застонал, пытаясь подняться. Его тело трещало, рассыпаясь на осколки ржавых шестерёнок и пожелтевших страниц.

— Ты... ничего... не выиграл... — хрипел он. — Страх... вечен...

Я пнул его молот ногой. Оружие упало с глухим стуком, превратившись в прах ещё до касания земли.

— А я и не играл, — сказал я пустоте, что осталась от него.

Тишина заполнила комнату. Только где-то далеко, в такт моему дыханию, звенела наковальня.

Я вышел из башни, прищурившись. Солнце било в глаза, воздух больше не вонял кислятиной и ржавчиной — пахло дождём, хоть небо было чистым.

Люди на улицах двигались странно: медленно, будто заново учились ходить. Женщина у колодца трогала воду ладонью, словно впервые видела её. Старик на крыльце смеялся, глядя на свои руки — морщинистые, но уже не дрожащие.

Рынок грохотал. Не от криков торговцев — от звука вёдер, выплёскивающих на камни гниль. Тухлая рыба, мясо с личинками, заплесневелый хлеб — всё летело в сточные канавы. Мальчишка лет десяти, лицо которого я запомнил вечно испуганным, швырнул в грязь связку копчёных крыс.

— Больше не буду! — крикнул он, и его голос сорвался на визгливый смех.

Тучи рассеялись, как дым после удара мечом. Солнечные лучи цеплялись за крыши, за щиты на стене гарнизона, за лицо каменного идола у перекрёстка. Его глаза, веками слепые, теперь блестели мокрым кварцем.

— Кузнец.

Я обернулся. Передо мной стоял старик из таверны. Его фартук был заляпан свежей краской.

— Они говорят, ты убил его. Призрак. Того, что жил в башне.

— Не призрак, — ответил я, глядя на свои руки. На них всё ещё виднелись синие прожилки от зелья Миры. — Просто... человек, который забыл, как им быть.

Старик кивнул, будто понял. Потом сунул мне в руку яблоко — румяное, с каплями воды на кожуре.

— Возьми. Теперь они снова растут.

Я откусил. Кислота ударила в нёбо, но за ней пришла сладость. Настоящая. Не та, что маскирует яд.

В переулке заиграла дудочка. Простая мелодия, но люди начали собираться, хлопать в ладоши. Даже стражники у ворот, обычно мрачные как грозовые тучи, перемигивались, поправляя шлемы.

Но когда я поднял взгляд к башне, сердце ёкнуло. Тень на её вершине ещё держалась — тонкая, как волосок. Возможно, мне показалось. Или нет.

Я доел яблоко, швырнул огрызок в ближайшую бочку с мусором. Семечко упало меж камней мостовой. Может, прорастёт.

— Талион!

Знакомый голос заставил обернуться. На другом конце площади, махая рукой, стоял Гарт — с мешком инструментов через плечо и улыбкой, которую я не видел годами.

Но я уже шагал прочь, к воротам. Солнце жгло спину, а тень под ногами казалась... легче.

Дорога к Сомнениям

Зирик шагал плавно, будто земля стелилась под его копытами. Дорога в Торнвик вилась меж холмов, одетых в бархат осенней травы. Воздух звенел от пения птиц, а ручьи, пересекавшие тропу, сверкали, как расплавленное серебро. Я втянул носом аромат хвои — чистый, без примеси болотной сырости. Даже рана под рёбрами ныла тише, будто затягивалась под лаской этого света.

Торнвик возник на горизонте, словно картина из старой сказки. Частокол, увитый плющом и диким виноградом, блестел под солнцем свежей краской. Над воротами алели флаги с вышитыми колосьями — символ Дня Пробуждения Земли. Стражники в полированных доспехах улыбались, пропуская путников.

— Возвращаешься, кузнец? — окликнул меня молодой стражник с гирляндой васильков на шлеме. — С праздника почти ничего не осталось. Успей попробовать медовые пряники от Марты!

Я кивнул, проводя ладонью по гриве Зирика. Конь фыркнул, чувствуя моё волнение. Улочки Торнвика дышали жизнью: мостовые, вымощенные гладким камнем, дома с резными ставнями и ящиками герани у окон. Дети с венками из ромашек бежали к площади, смех их звенел, как колокольчики.

У кузницы Лордана горел горн, но дымок, поднимавшийся к небу, пах не гарью, а яблоневой древесиной. Сам кузнец, могучий, с бородой, заплетённой в косички, махал молотом, будто дирижировал симфонией металла.

— Талион! — он отложил инструмент, протягивая руку, грубую, но тёплую. — Слышал, ты Коллекционера одолел. Покажи клинок — дам ему вторую жизнь (+1 урона клинка).

Морвиль засверкал в его руках, будто оживая под взглядом мастера. Я оставил меч на наковальне, зная: здесь ему вернут силу.

Рынок встретил меня волной ароматов — свежий хлеб, корица, мёд. Торговцы в ярких платках предлагали товары с шутками:

— Персики слаще поцелуев весны!
— Ленты для волос? Вплетут удачу в каждую прядь!

Старушка с корзиной яблок сунула мне плод, румяный, как закат:
— Для путника, несущего свет.

Я откусил — сладость разлилась по горлу, напомнив о доме.

Дом Айрин утопал в зелени. На окнах сушились пучки мяты, ромашки, лаванды. Травница, в платье цвета летнего неба, встретила на пороге:

— Чуяла, что вернёшься. — Её глаза светились мудростью, как два озера в лунную ночь. — Заходи, раны полечу.

Внутри пахло мёдом и целебными травами. Айрин обработала порез зельем, пахнущим дождём после грозы. Боль утихла, словно её смыло чистой водой (Талион полностью исцелён).

— Возьми это. — Она вложила в ладонь амулет из дубовой коры с резным знаком солнца (+2 защита). — Защитит от тёмных намёков.

На площади заиграли свирели. Люди в венках водили хоровод, их песня лилась, как ручей. Ополченцы в начищенных доспехах смеялись, угощая детей леденцами. Даже воздух дрожал от радости.

— Талион! — Эрвин, когда-то сломленный страхом, махал мне из толпы. Его дочь, русоволосая девчушка, кружилась в танце. — Смотри, как она выросла!

Я улыбнулся, чувствуя, как камень на сердце тает. Торнвик лечил не травами, а верой в то, что доброе — прочно, как эти стены.

Перед закатом я поднялся на холм у города. Зирик щипал траву, а я смотрел на долину, залитую золотым светом. Завтра — дорога к Мире. Но сегодня...

Сегодня я дышал полной грудью. И знал: даже если впереди тьма — позади останется место, где звёзды теплее, а люди крепче стали.

Торнвик светился внизу, как уголь в горне надежды. И это стоило защищать.

Тени на Востоке

Утро в Торнвике началось с перезвона колоколов — чистого, как звон родниковых ключей. Староста принял меня в своей горнице, где пахло сушёным чабрецом и воском. Солнечный свет, пробиваясь сквозь стекло с изображением белого коня Рохана, рассыпался радугой по дубовому столу. Он сидел, перебирая свитки с отчётами, и поднял взгляд, будто ждал моего прихода.

— Садись, Талион, — голос его звучал, как шелест спелой пшеницы. — Путники с востока принесли вести. Ты не одинок в своих тревогах.

Я опустился на резной стул, ощутив подлокотники, гладкие от прикосновений поколений. Староста развернул карту, помеченную значками из красного воска.

— Здесь, у руин (2Н), — он ткнул пальцем в точку восточнее Торнвика, — стоят фигуры в чёрных плащах. Не люди, не призраки. Путники говорят, от них веет холодом, будто зима пришла в сердце лета. — Он взглянул на меня, и в его глазах отразилась давняя мудрость Рохана. — А ещё... они шепчут имя Мира.

Сердце сжалось. Я стиснул амулет из дубовой коры, подаренный Айрин.

— Она стала сильнее, — продолжал староста. — Те, кто видел её, говорят: ходит по руинам, как тень, а за ней ползут корни чёрных цветов. Целительница, что когда-то спасала нас, теперь сеет страх.

Мира: (Атака — 26; Защита — 14; Здоровье 86).

Он открыл ларец у стены. Внутри лежали склянки с зельями, их жидкость переливалась золотом, словно в них поймали солнце Рохана.

— Возьми все флаконы, — протянул он, но рука его дрогнула. — Орки у Чёрного брода жгут костры. Если ударят по Торнвику, пока тебя нет...

Я кивнул, принимая зелья. Тепло флаконов обожгло ладонь.

— Город важнее. Я возьму два, остальное оставьте на защиту, если придётся отбиваться.

Староста налил мне чаю из степных трав — горьковатого, с медовым послевкусием.

— Не спеши судить Миру, — сказал он, глядя в окно, где ополченцы учили подростков владеть мечом. — Тьма часто рядится в светлые одежды. Но если сердце её поймано в сети Коллекционера...

Он умолк, положив на стол ещё один флакон. Стекло было чёрным, как крыло ворона, а внутри мерцала субстанция, напоминающая расплавленную сталь.

— Это пламя души рохирримов (+6 здоровья перманентно). У наших предков оно зажигало сердца в битвах с орками. — Он сжал мою руку, и его ладонь оказалась тёплой, как земля под копытами табуна.

Спускаясь по лестнице, я услышал, как на площади запели. Голоса сливались в гимн Эорла — песню надежды, которую рохирримы пели даже в самые тёмные ночи.

Лавка Гарола встретила меня запахом ладана и старого дерева. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в ставнях, выхватывали из полумрака странные предметы: кинжалы с лезвиями из обсидиана, амулеты в форме спящих драконов, свитки, перевязанные черными лентами. Торговец сидел за стойкой, его лицо, как всегда, было непроницаемой маской, но глаза — два уголька в пепле — следили за каждым моим движением.

— Мне нужно то, что скроет от глаз Тьмы, — сказал я, зная, что он не ответит.

Гарол медленно поднялся и достал из-под прилавка три предмета, разложив их на бархатной ткани, выцветшей от времени:

Кольцо Дубовой Кожи (+6 защита; минус 1 атака) — серебряное, с гравировкой в виде сомкнутых губ. От него веяло холодом, будто оно вобрало в себя тишину забытых склепов.

Клинок Зари (+7 атака любым существам) — узкий кинжал, чья рукоять была обвита сушеным чертополохом. Лезвие мерцало, как первый луч солнца на росе.

Амулет Древних Рун (+9 здоровье; минус 2 атака) — пергамент, испещренный письменами, которые плавились на глазах, словно написанные расплавленным свинцом.

Гарол скрестил руки на груди, кивнув на мою сумку. Обмен.

Я выложил на стол то, что мог отдать:
— Флаконы от старосты.
— Амулет Айрин (+2 защита).
— Кольцо жизненных сил (+7 запаса здоровья).
— Кольцо силы (+4 нападения)

Гарол покачал головой, указав на кольцо. Потом провел пальцем по горлу, будто отсекая сантименты. Только это.

Сердце сжалось. Кольцо...

— А если я добавлю это? — Я достал флакон с пламенем души рохирримов (+6 здоровья перманентно), данным старостой.

Гарол замер, его глаза сузились. Потом он толкнул ко мне Клинок Зари и Амулет, накрыв ладонью Кольцо. Выбирай: два дара за две жертвы.

Лавка Гарола отпустила меня с лёгким звоном колокольчика над дверью. Солнце ударило в глаза, и я на миг зажмурился, вдыхая воздух, пропитанный ароматом свежеиспечённого хлеба. Зирик, привязанный у колодца, встретил меня нетерпеливым ржанием — он чуял дорогу, как и я.

— Эй, кузнец! Подожди-ка!

Трактирщик из «Лисьей норы» бежал через площадь, размахивая холщовым мешком. Его круглое лицо, обветренное и доброе, сияло улыбкой.

— Возьми, — он сунул мне три бутылки, оплетённые соломой. Сквозь стекло золотился яблочный сидр, пузырьки в нём танцевали, словно спешили на праздник. — Чтобы отметить победу.

Я хотел отказаться, но он уже запихал мешок в седельную сумку.

— Не благодари, — трактирщик подмигнул. — Когда вернёшься, расскажешь, как Мира наш... — он запнулся, поправил фартук. — Ну, ты понял.

Зирик топнул копытом, будто торопил. Я провёл рукой по его гриве — белой, как первый снег в долинах Рохана.

— Спасибо, — кивнул я трактирщику. Тот махнул рукой и заковылял обратно к таверне, где уже звенели кубки и смеялись путники.

— Вперёд, — прошептал я, и Зирик рванул вскачь, вздымая пыль с дороги.

Сидр в сумке позвякивал, напоминая об обещании — вернуться. А впереди, за холмами, где клубились тучи, ждала она. Мира. Или то, во что она превратилась.

Но пока копыта Зирика отбивали ритм надежды, я верил — Торнвик дождётся. И мы споём свою песню у общего костра.

Часовые Тьмы

Лес сомкнулся за мной, словно живой страж, не желающий выпускать свою добычу. Воздух пропитала гниль и сладковатый запах разложения — будто земля здесь болела. Зирик остался в чащобе, его белая грива стала бы слишком яркой меткой для чего-то, что пряталось в этих камнях. Я прижался к стволу сосны, ощущая под пальцами шершавую кору, и замер.

Поляна перед руинами дышала тишиной. Камни, покрытые чёрным мхом, вздымались, как рёбра древнего зверя, разорванного на части. А между ними ходили они — двое стражей, сплетённых из теней и ржавого железа. Их доспехи скрипели, будто плача, а вместо лиц под шлемами клубился дым, стелящийся по земле, как испуганный змей.

Я сжал рукоять Морвиля. Знакомые синие прожилки на клинке мерцали тускло — даже он, созданный резать тьму, будто сомневался. Стражи двигались не как воины, а как марионетки с оборванными нитями: рывками, с паузами, когда их конечности застывали под неестественными углами. Один волочил за собой цепь, оставляющую на траве ожоги. Второй нёс алебарду, лезвие которой было покрыто инеем.

— Слабое место, — пробормотал я, вспоминая слова Дроггара. — «Тени не живые. Они — эхо чужой воли. Ищи источник».

Первый страж остановился у груды камней, его взгляд скользнул по опушке. Дым из-под шлема потянулся в мою сторону, но я не дрогнул. Дышал через раз — медленно, как учил Торвин на охоте за орочьими лазутчиками.

Второй страж поднял руку, и из трещины в земле выползли чёрные корни. Они обвили его ноги, пульсируя, будто перекачивали в него силу пустоши. Связь с землёй. Значит, если нарушить её...

Морвиль дрогнул в ножнах. Его лезвие, способное резать тени, могло разорвать эти корни. Но как подобраться? Стражи стояли слишком далеко друг от друга. Если атаковать одного — второй поднимет тревогу.

Я потрогал флакон с зельем защиты от старосты. Всего три глотка. Хватит ли? Или стоит рискнуть старым трюком из Горнстеда — поджечь корни, отвлекая их огнём?

Ветер донёс шепот — голос Миры, тонкий, как лезвие:
— Ты боишься, кузнец? Боишься узнать, что я стала сильнее тебя?

Кровь ударила в виски. Но я сжал зубы, заставив себя остаться в тени. Не она. Коллекционер мёртв. Это её тень... или моя?

Стражи снова задвигались, их шаги оставляли на земле узоры из инея. Я наблюдал, искал ритм в их блужданиях. Через каждые двадцать шагов они расходились к противоположным концам руин. Может, успеть пробежать в промежутке?

Но что, если за вратами — ловушка? Если Мира ждёт, чтобы я шагнул в пасть?

Морвиль холодом напомнил о себе. Я провёл пальцем по гарде, где когда-то Дроггар выгравировал руну защиты. «Ты носишь не клинок, а выбор», — говорил он.

Выбор... Остаться в тени, или шагнуть в свет, который может оказаться пламенем.

Пока стражи кружили, как вороньё над падалью, я прикидывал варианты. Каждый — как удар молота по раскалённой стали: искры, риск, и надежда, что металл не треснет.

Но время текло. А где-то за этими камнями ждала она. Или то, во что она превратилась.

Дары леса

Лес, казалось, дышал сквозь зубы — ветви шелестели предостережениями, а корни норовили зацепить ноги. Я отступил глубже в чащу, оставив стражей кружить у руин. Здесь, среди гниющих стволов и папоротников, земля хранила старые секреты. И, возможно, помощь.

Первым нашёл молодой ателас — серебристые листья, похожие на крылья мотыльков, дрожали под моими пальцами. Растение пряталось у подножия валуна, будто стыдясь своего света. Сорвал аккуратно, помня, как его сок затягивает раны быстрее, чем пламя спекает сталь. Запах — горький, как дым после дождя, но в нём чувствовалась сила.

Чуть дальше, в ложбине, зацвела серебрянка. Её стебли, гибкие как тетива, были усеяны колокольчиками цвета лунной пыли. Я сорвал три цветка — достаточно, чтобы выжать эссенцию. Говорят, её нектар даёт ясность ума и всплеск силы, но ненадолго. Рискнуть? Придется.

Меж корней дуба-великана заметил чертополох Кхазад — редкость в этих краях. Его шипы были синими, как ледники Мглистых гор, а сердцевина светилась слабым золотым свечением. Срезал осторожно, обернув платком. Одна щепотка лепестков — и кровь в жилах забурлит, мышцы наполнятся жаром.

Сумка постепенно тяжелела от даров леса. Последней добавил ночную фиалку — мелкие цветы с тёмно-фиолетовыми лепестками, растущие лишь там, где тень гуще крови. Их аромат парализует боль, словно мороз сковывает реку. Опасный союзник, но надёжный.

Присел на пень, раскладывая добычу. Ателас — для ран. Серебрянка — чтобы стать быстрее. Чертополох — чтобы стать сильнее. Ночная фиалка — чтобы не чувствовать боли. Всё, как в старые дни, когда я был кузнецом, а не охотником на тени.

Стражники у руин загрохотали доспехами, напоминая: времени мало. Перевязал ателас в пучок, спрятал фиалку в отдельный мешочек. Остальное смешал в бутылке сидра. Жидкость забурлила, окрасившись в цвет заката.

— Хоть бы не убило, — пробормотал я, привязывая флягу к поясу.

Морвиль лежал рядом, его синие прожилки мерцали в такт моему дыханию. Скоро придётся выбрать: ударить с яростью чертополоха или с хитростью серебрянки. Но пока... пока лес шептал, а ветер приносил запах грозы.

Я встал, встряхнув сумку. Зелья позвякивали, словно обещая победу. Или обман. Всё равно — другого пути нет.

Стражи ждали. И за камнями — она.

Талион получил Ателас (+25 к здоровью); Ночная Фиалка (Позволяет избежать смертельного удара 1 раз); Сидрозелье (+3 к Атаке на 1 бой).

Стражи кружили, как псы на цепи, их корни пульсировали в такт мерзкому ритму, что исходил из глубин руин. Я прижался к валуну, наблюдая, как сизый дым из-под их шлемов сливается с тенью от камней. Они не просто охраняют — они часть этого места. Как отрубить руку, не тронув тела?

Первый путь — болото! Там, на востоке, вода стояла чёрная, как деготь. Если заманить их туда, может, топи поглотят корни, лишив связи с землёй. Но как? Стражи не покидают руин. Разве что... поджечь лес меж болотом и поляной. Огонь выгонит их, как зверя из норы. Плюс — болото сделает работу за меня. Минус — пламя, возможно, привлечёт орков. Да и времени мало: пока огонь доберётся, они могут свить новые корни.

Второй путь — руины. Эти камни, покрытые рунами, — не просто груда щебня. Вижу, как корни стражей уходят под плиту с выбитым знаком трёх звёзд. Если обрушить её, связь прервётся. Но чем? Морвиль не молот, им камни не взломать. Зато рядом валяется балка — остаток древних стропил. Использовать как рычаг... Плюс — удар по самому источнику. Минус — грохот разбудит всё, что скрывается глубже. И если я ошибся, обвал похоронит меня вместе с ними.

Третий путь — их же сила. Вижу: когда один замирает, второй черпает силу активнее. Значит, они делят источник. Если атаковать в этот момент, удар по корням ослабит обоих. Но как поймать миг? Придётся спровоцировать их на атаку, подставить себя под удар... Плюс — не нужны посторонние инструменты. Минус — цена ошибки — смерть.

Солнце скользнуло за тучи, и тени удлинились. Стражи синхронно повернули шлемы к небу, будто ловя незримый сигнал. Их корни набухли, впитывая что-то из земли. Тёмную влагу. Как ту самую жижу из болота...

— Идёт дождь, — прошептал я, ощутив первые капли. Вода, смешиваясь с соком корней, шипела, будто раскалённое железо. Они крепчают.

Выбор стал ясен: ждать — значит дать им усилиться. А у меня лишь клинок да ярость тех, кто верит, что я вернусь с победой. Или с правдой.

Морвиль дрогнул в ножнах, готовый стать и молотом, и рычагом. Осталось решить — во что превратит меня этот выбор.

Жертва Болот

Огонь — он не всегда был ненадёжным союзником. Но когда ветер понёс дым в сторону болота, а языки пламени лизнули сухой валежник, я понял: другого выбора нет. Стражи повернулись к треску горящих ветвей, их дымные лица исказились, будто ощутив угрозу. Цепи заскрежетали, корни вздулись, втягивая силу из земли. Но огонь уже полз, как змея, перерезая путь к руинам.

— Сюда, твари! — крикнул я, выскочив из укрытия. Морвиль сверкнул, отражая алые блики.

Стражи рванули ко мне, их движения стали резкими, яростными. Корни волочились за ними, вырывая из земли клочья дерна. Я бежал к болоту, чувствуя, как жар от огня жжёт спину. Воздух наполнился гарью и треском горящей смолы.

Болото встретило чавканьем. Вода, чёрная как деготь, пузырилась под ногами. Я прыгал с кочки на кочку, а стражи шли напролом — их доспехи вязли, корни цеплялись за трясину, но они рвались вперёд, словно слепые великаны.

Первый страж настиг меня у старой ивы, ствол которой скривился над водой. Его алебарда взметнулась, рубанув ветви. Я рванул вбок, и лезвие вонзилось в ствол. Дерево застонало, из раны хлынул сок — густой, как кровь.

— Теперь! — прошипел я, целясь Морвилем в корни стража. Клинок взвыл, синие прожилки вспыхнули, и тьма, связывающая чудовище с землёй, дрогнула.

Страж рванулся ко мне, но ноги его уже засасывало болото. Чёрная жижа поднялась по доспехам, шипя, будто это была кислота, а не вода. Второй страж, пытаясь обойти, наступил на скрытую трясину — и мгновенно погрузился по грудь. Его корни бились, как змеи, но болото тянуло вниз неумолимо.

Я отступил на твёрдую землю, наблюдая, как твари погружаются. Их шлемы кренились, дым смешивался с испарениями топи. Руки, сжимавшие оружие, судорожно дёргались, пока последние пузыри не лопнули на поверхности.

Тишина. Лишь треск пожара где-то позади да кваканье лягушек, будто болото довольно урчало.

Но победа горчила пеплом. Пламя, добравшись до сырых мхов, потухло само, оставив после себя чёрные шрамы на земле. А из глубины болота, сквозь мутную воду, что-то шевельнулось.

Морвиль дрожал в руке, напоминая: путь к Мире открыт. Но болото теперь хранило новую тайну.

Я повернулся к руинам, где за камнями ждала она. Или то, что от неё осталось. А за спиной, в чёрной воде, расходились круги.

Долгожданная встреча

Я шагнул в тени руин, и воздух словно сгустился. Камни под ногами были холодными, как кости, обнажённые временем. Где-то капала вода — гулко, ритмично, как удары сердца перед казнью. Я продвигался вперёд, меч в руке. Морвиль мерно вибрировал в ладони, будто знал, куда я иду — и кого должен найти.

И я нашёл.

Она стояла у разрушенного алтаря, окутанная тусклым светом, словно каменная кладка освещала её своим последним воспоминанием. Плащ её колыхался от слабого сквозняка, волосы — спутаны, но в глазах… в глазах было осознание. Тепло. Может быть, даже страх.

— Ты пришёл, — сказала Мира. Голос — тихий, как осенний дождь, и такой же неумолимый.
— Я пришёл, — ответил, не опуская меча. — Потому что ты оставила слишком много следов. И слишком мало правды.

Мира не шевелилась. Только смотрела.

— Ты всё ещё держишь его… — прошептала она, глядя на Морвиль. — Ты запер Тень. Вместо того чтобы слиться с ней. Это было... удивительно.

Я хмыкнул.

— Ты звучишь почти как человек, гордящийся моим выбором. Хотя если верить Дроггару, ты — не человек. Ты — Тень. Иллюзия. Маска, сшитая Коллекционером.

Мира вздохнула.

— И ты веришь старику, который спит с ножом в зубах и разговаривает с углём? Он видит врагов даже в солнечном свете. А ты… ты всегда хотел простых ответов.

Я сделал шаг ближе.

— Простых — нет. Настоящих — да. Ты знала, как я найду тебя. Ты оставляла следы. Амулеты. Зелья. Слова.
— Потому что я знала — ты не отступишь. — Её голос дрогнул. — Я чувствовала, что Тень будет звать тебя. Я пыталась направить. Чтобы ты дошёл не до него — до меня.

Я покачал головой.

— Ты дала мне силу… и одновременно подвела к той, что могла бы уничтожить меня. Ты знала, что Морвиль — это больше, чем металл. Что он станет клеткой. И ты не остановила.
— А должна была? — в её голосе вспыхнула боль. — Ты думаешь, я не чувствовала, как эта тьма жаждет тебя, как проникает в твои сны, в гнев, в память? Я не могла запретить тебе быть собой. Но я могла дать тебе инструмент. Не ярмо, не проклятие. Выбор.

Я молчал. Меч в руке пульсировал, словно вспоминая: бой в подвале, глаза Эльдреда, фиолетовое сияние Ока.

— Если бы я была Тенью, — продолжила Мира тише, — ты бы уже лежал у моих ног. Или служил бы Коллекционеру. Он не умеет ждать. А я — ждала. Не приказывала, не вела за руку. Я просто оставляла путь. Чтобы ты сам решил.
— А что, если ты — не Мира? Что, если ты — её остаток, её оболочка? Ложь, в которую слишком хочется верить?
— Тогда почему ты ещё сомневаешься? — она подошла ближе, почти вплотную. — Потому что часть тебя всё ещё знает, что я — это я. Со всеми ошибками. Со всей болью. И с тем, что я больше не могу смотреть на тебя, не думая о том, что я отправила тебя в этот путь.

Я посмотрел ей в глаза. Там не было света. Но не было и тьмы. Только усталость. И ожидание.

Меч в моей руке дрогнул, как будто чувствовал разлом между доверием и лезвием. Я сжал рукоять Морвиля крепче, ощущая, как хрустят суставы.

— Скажи мне, — тихо начал я, — если ты действительно была со мной… почему всегда была в тени? Почему каждый раз, когда я нуждался в ответах, ты исчезала? Или отталкивала?

Мира не отвела взгляда. Она выглядела усталой, но в её глазах уже не было страха. Только что-то похожее на сожаление.

— Потому что ты не был готов. Ни ты, ни я. В те моменты, когда ты падал — я знала, что ты поднимешься. Знала, что должен пройти это сам. Я могла прийти, сказать, куда идти, кого ударить, кого пощадить. Но тогда бы ты стал солдатом, а не кузнецом своей судьбы.
— Звучит удобно, — фыркнул я. — Ушла, чтобы я стал сильнее. Никакой ответственности. Ни за боль, ни за страх, ни за трупы в Горнстеде.
— Я не уходила. — Она сделала шаг ко мне, и от неё пахло травами и пеплом. — Я была рядом. В зельях. В словах. В выборе, который ты делал. Помнишь, когда ты сомневался в Эльдреде? Кто дал тебе зелье, чтобы пережить ту ночь? Кто сказал, где искать правду?
— Ты дала мне догадки, — сказал я. — Намёки. Крошки хлеба, по которым я полз, как голодный.
— Но ведь ты дошёл, — её голос стал чуть громче. — И каждый шаг был твой. Ты не был ведом — ты выбирал. Я не могла лишить тебя этого. Не имела права.

Я покачал головой.

— В Фенмарше ты могла вмешаться. Сказать, кто украл припасы. Назвать их имена. Но ты молчала.
— Потому что было бы слишком рано. — Мира прошептала, глядя в землю. — Если бы я указала тебе, кто враг, ты бы убил. Не разобравшись. А ты должен был научиться видеть не глазами, а сердцем. Да, это больно. Но иначе — ты стал бы зеркалом Тени.

Я смотрел на неё. Она говорила спокойно, почти нежно. И каждое её слово было гладким, отполированным, будто прожито. Слишком прожито.

Я молчал. Не потому, что не было слов — потому что всё звучало… правдоподобно. Слишком. Будто она готовилась к этим вопросам.

— Тень, — начал я, — она говорила, что ты… что ты хочешь меня использовать. Что Морвиль — это твой план. Клетка, да, но и проводник.

Мира кивнула.

— Я слышала. И Тень тоже. Она лжёт, Талион. Она говорит то, что ты боишься услышать. Ты создал Морвиль. Не я. Но я знала, что ты должен будешь что-то потерять, чтобы обрести силу. Я не могу лишить тебя жертвы. Даже если мне это больно.
— Ты всегда знала, что я выберу этот путь? — спросил я.
— Нет. — В её голосе прозвучало искреннее. — Я надеялась. Каждый раз, когда ты вставал, когда шёл дальше — это был не мой выбор. Это был ты. И я… я горжусь тобой. Даже если ты мне больше не веришь.

Она замолчала. И тогда я задал вопрос, который давно гудел под черепом, как натянутая струна.

— Тогда объясни мне одно, Мира. Если ты всё это время была со мной, если ты хотела помочь, если ты заботилась… почему ты допустила, чтобы Горнстед сожгли?

Тишина рухнула на нас, как свод потолка.

Я сжал рукоять Морвиля крепче. И впервые за всё это время не знал — готов ли услышать её ответ.

Мира опустила глаза. Каменная пыль закружилась у её ног, и на секунду мне показалось, что она стареет на глазах. Не телом — взглядом. Тенью слов, которые вот-вот сорвутся с губ.

— Потому что не было другого пути, — сказала она наконец. — Потому что если бы я остановила орков… если бы я пошла против воли Коллекционера тогда, я бы сгорела вместе с ними. И ты бы никогда не стал тем, кем стал.

Я сделал шаг вперёд. Тяжёлый. Не от гнева — от веса этой фразы.

— Значит, ты знала?
— Я видела приближение беды. Видела, как плетутся нити. Я могла — может быть — сбить одну, отодвинуть на день. Но это бы ничего не изменило. Он хотел разрушения. Хотел послания. И Горнстед стал этим посланием. — Она замолчала, потом прошептала: — Я выбрала — спасти тебя.
— За счёт всех остальных?
— Я выбрала — хоть кого-то спасти. — Голос Миры стал звонким, как натянутый канат. — Ты думаешь, мне было легко? Видеть, как горит деревня, где я родилась? Где росла? Где хранила все свои воспоминания? Я не оправдываюсь. Но… я знала, что если ты выживешь, ты изменишь ход всего этого. Ты был единственным шансом. Последним. И ради этого шанса… я позволила Горнстеду пасть.

Мои пальцы побелели на рукояти Морвиля. Я чувствовал, как по лезвию проходит пульс, как будто меч слышит её. Слышит — и ждёт приказа.

— И всё это время… — я с трудом выговорил, — ты просто смотрела? Из тени?
— Не просто. — Она сделала шаг ближе. — Я страдала. Я плакала. Я кричала ночью, когда никого не было рядом. Но я не могла тебя предупредить. Потому что если бы ты знал — ты бы побежал спасать всех. Даже зная, что не справишься. Ты бы умер, Талион. Как герой. И Коллекционер бы победил. Всё бы закончилось там, на пепелище. Ты бы стал прахом. Не силой.

Я молчал. Потому что слова в этом моменте не имели веса. Только боль. И выбор.

Мира протянула руку.

— Ты всё ещё держишь меч. Но теперь ты знаешь правду. Я не прошу прощения. Я прошу веры. Боль закалила тебя. Сомнение сделало тебя свободным. А теперь... теперь у тебя есть выбор.

Она выдохнула. Медленно. Глубоко. Как будто сбрасывала с себя годы.

— Складывай оружие. Оставь Морвиль. Оставь прошлое. Мы можем уйти отсюда. Вместе. Не будет героизма. Не будет крови. Только мы. Поле. Дом. Тишина. Ты — кузнец. Я — травница. Мы можем построить всё заново. Жить. Растить детей. Стареть, смеясь над тем, как глупы мы были в молодости.

Пауза.

Голос её стал холоднее. Осторожнее.

— Или... ты не веришь. Тогда поднимешь меч. И мы закончим всё здесь. Ты против меня. До последней капли крови. Без сожалений. Без пощады.

Она смотрела на меня, не моргая.

— Я не сделаю шага. Ты решаешь. Сейчас.

Я смотрел на неё. На её глаза — уставшие, но светлые. На руку, всё ещё протянутую ко мне. И чувствовал, как с каждой секундой гнев отступает, как Морвиль тяжелеет в ладони не от желания сражаться, а от того, что он — больше не нужен.

Медленно, почти не веря самому себе, я опустил меч.

— Я верю, — сказал и голос мой прозвучал тише, чем ожидал. — Не потому, что ты убедила. А потому что... я хочу верить. Хочу, чтобы всё, что мы прошли, имело смысл. Чтобы ты была реальна.

Мира не двинулась. Только дыхание участилось.

— Были моменты… — продолжил я, подходя ближе, — когда я смотрел на твои следы и думал: «Нет, это не она. Это кто-то, кто носит её лицо». Особенно в Фенмарше. Когда ты исчезла. Когда оставила меня на холодной земле, под дубом. Я тогда не сказал, но… мне было страшно. Страшно, что всё это — иллюзия. Что ты — ложь, которую я полюбил.

Она выдохнула, шагнула навстречу.

— Но ты остался. Искал. Не отвернулся.
— Потому что ты… ты стала частью меня, — прошептал я, позволяя себе впервые за долгое время просто сказать то, что чувствовал. — Не как легенда. Не как сила. А как человек. С упрямством. С тенью боли в глазах. С этим твоим хмурым «заплати мне» даже за бинт и настойку. — Я усмехнулся. — Никто больше не умеет так заботиться, делая вид, что им всё равно.

Мира улыбнулась — впервые по-настоящему. И в этом выражении было столько жизни, что я забыл про все холодные ночи, про кровь на руках, про треск огня в Горнстеде.

— Ты тоже не подарок, — сказала она, тихо. — Упрямый. Закрытый, как железный сундук. Но… я видела, как ты смотришь на людей. Видела, как ты встаёшь, когда все остальные падают. Я не могла не… — она запнулась, — не чувствовать. Не думать о тебе. Каждую ночь. Даже когда боялась, что ты проклянёшь меня.
— Глупая, — прошептал я, беря её за руку. — Проклинать тебя… да я шёл за тобой, даже не зная, зачем. Просто потому, что не мог иначе.

Мы стояли в тишине, рука в руке, окружённые ветром и руинами, и в какой-то момент этот мир перестал быть пепелищем. Он стал началом.

Я кивнул в сторону сумки, достал бутылку.

— Сидр. Из Торнвика. Хранил его как последний запас на чёрный день. Но, знаешь… если это не победа — то что тогда вообще считать победой?

Мира рассмеялась — тихо, искренне.

— Победа ещё какая. — Она приняла бутылку, села на обломок колонны и хлопнула по камню рядом. — Садись, герой.

Мы пили по глотку, передавая друг другу бутылку. Ветер уносил остатки тревоги. Плечи опускались. Сердце, которое всё это время сжималось, начинало дышать.

Когда бутылка опустела, Мира встала и, чуть улыбаясь, пошла к своему мешку у стены.

— Но это ещё не всё. У меня есть кое-что поинтереснее, — сказала она, доставая изнутри маленькую тёмную флягу. — Моя личная настойка. Старинный рецепт. Цветёт редко, пьётся осторожно.

Она встряхнула флягу и подмигнула.

— Хочешь попробовать настоящий напиток… победителей?

Я усмехнулся, глядя на флягу в её руке.

— Если уж побеждать, так со вкусом, — и протянул руку.

Мира снова села рядом, отвинтила крышку и подала мне флягу. От неё тянуло терпкими травами и чем-то сладким, почти цветочным.

— Только осторожно, — сказала она. — Очень крепкая. Работает... быстро.

Я сделал глоток. Сначала всё показалось мягким — как сидр, только глубже, насыщеннее. Затем в горле вспыхнуло пламя, и в голове началась медленная, тягучая дрожь. Пространство вокруг чуть повело, как будто кто-то дернул за нитку реальности.

— Чёрт… — прошептал я, чувствуя, как всё начинает плескаться, искажается, пульсирует.

Лицо Миры вдруг стало расплываться. Пальцы онемели. Я хотел встать, сказать что-то, но язык прилип к нёбу. Ноги подкосились.
Последнее, что я увидел — её взгляд. Непроницаемый. Тихий. А потом — тьма.




Я очнулся не сразу.

Сначала пришло ощущение холода. Не физического — внутреннего, липкого. Затем — тишина. Глухая. Ужасающая.

Открыл глаза.

Темнота.

Нет, не просто темнота — её сгусток. Как дым. Как вязкий, дышащий мрак. Я был в камере. Решётки из тени пересекали пространство, как сплетённые кости, пульсируя в такт моим вдохам.

— Где… — прошептал я, но звук проглотила тьма.

Встал — тело ныло, руки дрожали, сердце колотилось. Дёрнул за прутья — бесполезно. Они не скрипели, не звенели. Только гнулись, словно наблюдая, и возвращались на место.

Это была не тюрьма из металла. Это была клетка из воли.

Чужой.

Я стиснул зубы.

— Мира. Где ты?

Тишина.

И вдруг… голос. Слишком знакомый, слишком мерзко-ласковый.

— О, ну наконец-то. Я уж думал, ты провалишься в забвение навсегда.

Я обернулся, сердце ухнуло в грудь.

Из теней выступила фигура. Моя фигура. Но чуть темнее. Линии лица — резче. Улыбка — кривая, ядовитая.

— Привет, Талион. Рад видеть тебя снова. Ну, каково оно, а? Быть дураком?

Я молчал.

— Что, язык проглотил? — Тень обошла клетку, касаясь прутьев, и они трепетали от её прикосновений. — Я ведь тебя предупреждала. Кричала. Шептала. Дразнила. А ты… ах, ты увидел глазки, услышал нежный голос — и растаял. Вот он, весь наш герой. Разменял меч на флягу.

— Что ты сделала с Мирой?! — рявкнул я.
— Я? Ничего. — Тень склонила голову. — Я всего лишь смотрел, как ты собственноручно вручил ей ключ от своей тюрьмы. Вот что в тебе забавно, Талион. Ты ковал мечи, но ни разу не задумался — кому отдаёшь лезвие.

Она засмеялась. Смех резал воздух.

— Ты думал, это победа? Глоток сидра под звёздами? Ха. Это была приманка. А ты — всё тот же наивный мальчишка из Горнстеда. Только теперь без оружия. Без выхода. И… без неё.

Тьма вокруг будто зашевелилась, засмеялась вместе с ней.
А я стоял в этой клетке, сжимая кулаки, и впервые за долгое время чувствовал не страх… а злость. Бесформенную, колючущую, опасную.

И вопросы. К ней. К себе. К Мире.

Тень хихикнула и исчезла, растворяясь в стене, словно масло в кипятке. Её голос ещё немного задержался в воздухе, как эхо зловещей шутки, а затем стих.

И в этот момент появился силуэт в проёме. Лёгкий шаг, плавное движение ткани — и вот она стояла передо мной.

Мира.

Но уже не та, которую я держал за руку. Не та, что улыбалась у костра. Лицо — всё то же, знакомое до боли, но теперь в нём было что-то ледяное. Что-то… хищное.

Она остановилась, скрестив руки, и долго смотрела, как я сжимаю кулаки, как метаюсь по клетке, как вглядываюсь в неё — в надежде увидеть хоть крупицу прежней.

И только потом заговорила.

— Знаешь, Талион, иногда ты удивляешь. Честно. Я думала, ты сдашься ещё в Друадане, когда те твари вцепились в твою шею. Но нет. Ты цеплялся за жизнь, за меч, за каждую надежду, которую я тебе подбрасывала. Как дрессированная собака. Просто прелесть.

Я молчал. Каждый её звук резал.

— Ты ведь думал, что ты — избранный? — продолжила она, подходя ближе, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Что сам выбирал путь? О, Талион… Ты шёл по нитям, которые я натягивала одна за другой. Умело. Терпеливо. Я же знала, ты не подведёшь. Ни в Горнстеде, ни в Фенмарше, ни даже перед Коллекционером.

Она усмехнулась, проходясь взглядом по клетке.

— Коллекционер… вот был паразит. Слишком увлечён своей коллекцией душ, слишком медлителен. Но сильный. Слишком сильный для меня одной. А вот ты — ты был идеальным инструментом. Горящий внутри, но управляемый. С копьём в сердце и мечом в руке. Такой славный, праведный. Мне нужно было только слегка подталкивать.
— Ты лгала. Всё это время… — выдохнул я, но голос мой прозвучал глухо.
— О, не совсем. — Она наклонила голову. — Зелья были настоящими. Советы — дельными. Улыбки — местами искренними. Но всё это — чтобы ты дошёл до него. И уничтожил его вместо меня. И ты это сделал. Блестяще, между прочим.

Мира подошла к решётке, коснулась её, и тень затрепетала под её ладонью, как ручей от брошенного камня.

— Осталась последняя деталь. Меч. Морвиль. Пока он был у тебя, ты был проблемой. Кузнец с силой бога. Но ты сам отдал его. Помнишь, как сжал рукоять и сказал, что веришь? — она усмехнулась, без веселья. — Ты сам отказался от своей защиты.

Я шагнул вперёд, но решётка не позволила даже дотянуться до неё.

— Где он? — прошептал я.
— Меч? — Она пожала плечами. — Я его… уничтожила. Прах. Вихрь. Он слишком долго держал твою силу. Больше он не нужен. Ты без него — просто человек. Надломленный. Удобный.
— Для чего?

Мира склонилась, её голос стал почти шёпотом.

— Для наблюдений, конечно. Для экспериментов. Уникальный случай: человек, прошедший сквозь смерть, магию, тень — и всё ещё держащийся на ногах. Ты бесценный экземпляр. И теперь… мой.

Она выпрямилась, глядя на меня с ленивой усмешкой.

— Не волнуйся. Я буду гуманной. Пища, отдых, сны. Может, даже позволю тебе снова мечтать. А потом — разберу, по кусочкам. Аккуратно. С любовью.
— Мира… — прошипел я.
— Нет, Талион. — Она смотрела прямо в глаза. — Не Мира. Мира умерла. Я — та, что осталась. Та, что выжила. А ты… теперь просто тишина в клетке. Молчание, которое я сломаю. Рано или поздно.

Она развернулась, её шаги отдалялись, словно уходил приговор.

А я остался. Один. Без Морвиля. Без выхода.

Но внутри что-то ещё дышало. Где-то под обломками веры и боли. Где-то… глубже.

Я опустился на колени посреди камеры. Тени вокруг дышали медленно, влажно, как живые, но от этого не было легче. Гнев кипел в груди, но расплескать его было некуда. Кулаки — пусты. Надежда — мертва.

И всё же.

— Ты ещё тут? — прошептал в темноту. — Я знаю, ты рядом. Ты всегда рядом.

Пауза. Тишина. А потом…

— Уговорить меня решил? — Голос раздался лениво, снисходительно, как у кошки, которую разбудили от дневного сна. — Вот уж не думал, что доживу до этого момента. Гордость твоя, Талион, тонет быстрее, чем твои мечты о счастье.
— Хватит. — Я встал. — Нам нужно выбраться. Вместе. Я знаю, ты не хочешь оставаться в этой клетке. И я знаю, что ты хочешь мести не меньше моего.

Из стены вынырнуло её лицо — моё лицо, но с кривой ухмылкой и холодом в глазах.

— Месть? О, не называй это так благородно. Ты хочешь проломить ей череп. И я с этим полностью согласен. Но вот беда… — Она вытянула слова, — ты безоружен. Беззащитен. Безмозглый, как всегда.
— Ты поможешь мне. Или останешься гнить здесь вместе со мной.

Тень моргнула.

— Хм. Шантаж. Приятно. Даже возбуждает. — Она обошла по кругу внутреннюю часть стены. — Ладно. Я помогу. Но только потому, что я терпеть не могу, когда меня используют, как какую-то безвольную эссенцию. Мы были силой. Ветром, штормом, пламенем. А она превратила нас в фляжку с зелёным зельем и глупого влюблённого вояку.
— Значит, поможешь?
— Только если пообещаешь больше не целоваться с женщинами, у которых взгляд хищницы. Договорились?

Я кивнул.

Она усмехнулась.

— Отлично.

Прутья затряслись. Тень вытянулась, как копьё, вонзилась в стыки между ними — и я услышал треск, будто ломались не решётки, а сами законы, удерживавшие меня. Один рывок. Второй.

Сгустки тьмы осыпались пеплом. Я вышел — ноги ватные, но взгляд уже твёрдый.

— Теперь скажи мне, — спросил я. — Где Морвиль?

Тень замерла. На миг — молчание. А потом:

— О, Талион… — Она зажала лицо ладонью. — Ты включать мозг собираешься? Ты же сам запер меня в этом мече. Ну?

Я похолодел.

— Ты здесь…— …а значит, меча — нет. Уничтожен, распылён, обратился в прах и дуновение. Браво, герой. Сам выкопал себе яму. Ну у меня и хозяин. Полнейший идиот. Великий дурак. Господи, как ты вообще жил до этого момента?

Я отвернулся, стиснув зубы.

— Зато теперь ты не в мече. А рядом.
— Ха! Маленькие победы. Ладно. Гляжу, ты всё-таки не сгорел от стыда, так что поднимай руки. Сейчас верну тебе кое-что.

Из тени проступила фигура — моя, но иная, с шлейфом тумана. Она шагнула ко мне, и из воздуха начала вытягивать вещи, будто доставала их из кармана другого мира.

— Зелья. Вот это особенно хорошее — пузырится, если враг рядом. Щит. Не слишком изящный, но он спасал тебе шкуру в Долине. — Она повесила его мне на плечо. — Кольца. Сила. Выносливость. И амулет, твой любимый — с корнями.

Я молча принял всё.

И наконец — она остановилась.

— А это… — прошептала Тень, — особенное.
Из тьмы возник молот. Не Морвиль. Не реликвия. Не артефакт. А тот самый — потёртый, с вмятинами, с ожогами от горна. Кузнечный. Настоящий.
— Оружие сердца, — сказала она. — Ты же всё забываешь. Ты — не воин. Ты — кузнец. Ты создаёшь. Ломаешь. Крутишь мир, как сталь на наковальне.

Я взял молот. Он лёг в руку как родной. Как будто ждал.

— Готов, Талион? — хмыкнула Тень. — Дальше ты сам. Но теперь хотя бы с мозгом, а не только с мускулами.

Я посмотрел на неё. На молот. На руины за спиной.

— Готов.

Небо над крепостью было багровым, будто время окрасилось кровью предательства. Я вышел из ворот подземелья, шаг за шагом, держа в руке молот. Воздух дрожал, как перед грозой, и земля под ногами будто знала, что сейчас здесь будет решаться больше, чем просто чья-то судьба.

На другой стороне двора, у обломков старого трона, стояла она.
Мира.

Но теперь — без масок. Волосы развевались на ветру, вокруг неё пульсировала Тьма — холодная, серебристо-чёрная. От неё тянулся силуэт, оторванный от тела, как будто отдельная сущность жила в её спине: её тень, слепленная из боли, манипуляций и магии.

Мира не удивилась, увидев меня.

— Вернулся, — сказала она спокойно. — Даже без Морвиля. Удивительно живуч.
— Не один, — ответил я, подняв молот. — Я вернулся с тем, кого ты боялась больше всех.

Из моей спины, из самой моей воли, вырвалась Тень — моя. Высокая, чёрная, гибкая. Её глаза пылали, она ухмыльнулась, раскидывая руки.

— Скучала, сестричка?
— Ты слабее, чем была, — прошипела тень Миры.
— А ты всё такая же высокомерная, — хохотнула моя. — Вечно веришь, что всё под контролем.

Мира вытянула ладони, и из-под её ног поднялись зигзагообразные линии, похожие на трещины в воздухе. Они потекли ко мне, но я шагнул вперёд и ударил молотом.

Гром.

Земля разошлась, волны пыли подбросили камни. Я бросился в бой, и Тень рядом со мной — мы двинулись одновременно, как один организм, как левый и правый кулак.

Мира шептала заклинания, пальцы её плели магические нити. Её тень метнулась ко мне, но моя приняла удар, схлестнувшись с ней в вихре лезвий и когтей.

— Ты правда верил, — выкрикнула Мира, — что я дам тебе просто уйти?
— Я не ухожу! Я возвращаюсь то, что ты украла.

Молот встретил её щит — из светящейся материи, но под ударом он пошёл паутиной трещин. Второй удар — и щит разлетелся, как лёд.

Тени кружили над нами, словно две воронки: моя — хаотичная, но живая, её — холодная, механическая, бездушная. Они бросались друг на друга, вопя, раня, взрывая землю вокруг.

Мира отступила, лицо исказилось от боли. Из её груди вырвался сгусток черноты — её сердце, её истинная магия.

— Это всё, что у тебя осталось? — спросил я.

Она дрожала.

— Всё, что ты мне оставил.

Я бросился вперёд.

Молот вспыхнул бело-жёлтым светом, словно в нём запульсировала сама суть ковки — жара, выбора, воли. Я ударил — раз, два, три — и каждый раз ощущал, что с каждым ударом рушится не защита Миры, а её ложь.

— Ты играла мной, — сказал я, — но забываешь главное.

Молот взметнулся в последний раз, и я ринулся вперёд.

— Я — не оружие. Я — тот, кто кует оружие.

С грохотом я обрушил удар на землю под ногами Миры. Волна света поднялась, рассекла её магию, оторвала тень от её тела.

Обе упали.

Тишина.

Тень Миры растаяла, издавая последний крик. Моя Тень стояла рядом, тяжело дыша.

Мира лежала. Кожа бледная, губы дрожат.

— Всё… это было… ради цели… — прошептала она. — Я… хотела лучшего.
— Может быть. Но ты выбрала путь лжи, — сказал я опуская молот.— А теперь — мы куём заново.

Моя Тень подошла, и впервые её голос прозвучал не язвительно.

— Ну что ж, кузнец. Ты наконец-то стал тем, кем должен был быть.

Я стоял посреди разрушенного двора. Один.

Нет.

Не один.

Я и Тень.

Разрушенная крепость дышала тишиной. Только ветер перебирал обугленные балки, словно ещё не верил, что всё закончилось. Я сидел среди хлама, перебирая вещи, что остались после Миры. Большинство — зелья, записки, магические безделицы. Но в углу, за заваленной полкой, я нашёл корзину.

В ней — три бутылки яблочного сидра. Те самые. С тем же знаком Торнвика на стекле.

— Символизм, — пробормотал я, вытаскивая одну.

Уже ночью я сидел у берега Андуина. Вода отражала звёзды, словно пыталась их запомнить, пока не исчезли. Сидр был крепче, чем помнилось, и холоднее. Хорошо.

Рядом, полулежа на камне, моя Тень крутила в руках другую бутылку и щурилась на луну, как кошка на лампу.

— Знаешь, — сказал я, отпив, — я всё ждал. Когда ты нападёшь. Когда вцепишься мне в шею и скажешь: «Мой черёд».

Она хмыкнула, лениво.

— Так ты до сих пор этого ждёшь?
— А разве нет?

Тень перевела на меня взгляд. В этот раз — без привычной язвы, без холода. Почти спокойно.

— Ты надоел мне умирать, Талион. Серьёзно. Все эти трагедии, героизмы, пафосные речи. Скука смертная. А вот так… — она махнула в сторону реки, — сидим, пьём. Это даже… мило. Увлекательно. Я, пожалуй, пока побуду с тобой. Посмотрю, как ты страдаешь. Как ты спасаешь идиотов. Как ты, несмотря на всё, продолжаешь верить в людей.

Она усмехнулась.

— Буду рядом. Издеваться. Подкалывать. Может, однажды ты меня даже разозлишь по-настоящему. Кто знает.
— Так мы теперь… друзья? — спросил я, прищурившись.
— О, нет. — Она скривилась. — Я — Тень. Ты — дурак с молотом. Мы не друзья. Мы… партнёры по несчастью. Напарники. Тревожная компания.

Я рассмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Легко. Чисто. Она хмыкнула в ответ и чокнулась со мной бутылкой.

Мы сидели так ещё некоторое время — я и моя Тень, как два старых знакомых, которых жизнь поставила по разные стороны, а потом всё-таки свела.

За спиной вдруг послышался ржание.

Зирик.

Я вскочил. Тень — тоже, легко, как тень от меча.

С пригорка вдалеке дрожали огни. Факелы.

Я прищурился. Они двигались быстро. В нашу сторону.

Тень присвистнула.

— Ну вот. Только посидели, как люди.
— Похоже, орки перешли в наступление, — сказал я, забрасывая сидр в сумку и хватая молот.
— Снова спасать мир?
— Ага.

Она ухмыльнулась.

— Ну что, кузнец. Пошли ковыряться в очередной проблеме?

Я кивнул.

Кажется, ещё рано расслабляться. Нас ждут новые приключения.

Эпилог. Фенмарш. Несколько дней спустя.


Дорога к деревне казалась тише, чем я помнил. Воздух — чуть прохладнее. Сапоги месили привычную грязь, и где-то вдалеке снова бродили гуси. Зирик неторопливо шагал рядом, а Тень, качаясь на заборе, рассматривала деревенские крыши с видом ленивого охотника, решающего, кого дразнить первым.

Я прошёл по разбитой дороге, миновал выцветший указатель «Заросший кабан» и свернул к конюшне. У ворот, лениво разваливаясь на тюке сена, сидел Гарвин, всё такой же сонный, обрюзгший, с лицом человека, которому в жизни достаточно теплой стайки и полбутылки на вечер.

Он поднял глаза, и лицо его вытянулось.

— А-а-а… — начал он, и в этом «а» было всё: и испуг, и стыд, и желание сделать вид, что он просто тут мимо лежал.
— Мы снова встретились, Гарвин, — сказал я, подходя ближе. — Надеюсь, ты помнишь, сколько сидра я на тебя перевёл.

Он сглотнул.

— Эм… да… только вы ведь тогда ничего толком не спросили…
— Тсс, — я поднял палец. — Сегодня будет иначе. Сегодня… особенный вечер.

Из тени конюшни раздался протяжный шепот:

— Га-а-рвин…

Конюх подпрыгнул, как подстреленная куропатка.

— Что это было?! Кто здесь?!
— Это совесть, Гарвин, — ответил я торжественно. — Она тоже помнит, как ты дважды утаивал информацию. И ей не нравится, когда сидр уходит впустую.
— Я наблюдала за тобой… каждую ночь… — прошипела Тень из темноты, и внутри послышался зловещий пых-пых-пых — это она, скорее всего, имитировала дыхание призрака, но получалось у неё не слишком хорошо.

Гарвин побелел как полотно, выронил свою бутыль и упал на колени.

— ВСЁ! Хватит! Клянусь, я больше не пью! Ни капли! Ни капельки! Хоть убейте! Вот, забирайте! — и он вытянул из закромов не меньше трёх десятков бутылок сидра и пару банок с надписями вроде «настойка от холеры» и «перцовка дедова гнева».

— Благодарю за искупление, — сказал я, собирая трофеи. — Совесть… удовлетворена?
— Пока. Но я слежу… — прошептала Тень и исчезла в ближайшей луже.

Гарвин, всхлипывая, полез под тюк сена и зарылся в него, как барсук.




Таверна «Заросший кабан» была полупустой, как и всегда в это время дня. Старый пол скрипел под сапогами, очаг потрескивал, а над стойкой пылилась сковородка, которой, кажется, давно не пользовались — и слава богам.

— Ты вернулся, — хмыкнул Хартмунд, поднимая бровь, как только увидел меня. — И даже цел. А значит… — он постучал пальцами по стойке, — сидр принес?

Я хлопнул по сумке.

— Ещё как!
— Сказочный ты человек, Талион. Садись. Рассказывай.

Мы выпили. Потом — ещё. Тень устроилась в углу, жонглируя пряниками, и кривлялась под каждую мою историю. Хартмунд рыдал со смеху, когда я рассказывал, как чуть не провалился в колодец, потому что Тень решила «проверить мою реакцию на внезапную смерть». В ответ он поведал, как гонялся за вепрем, который оказался кобылой.

В ту ночь мы пили как герои, смеялись как дураки и чувствовали себя живыми, как в те дни, когда весь мир кажется простым — кружка, друг и немного тепла.

А где-то в углу, неведомо когда, Тень поставила третью бутылку.

— На будущее, — сказала она. — Нам с тобой, кузнец. Ещё пригодится.

И, пожалуй, она была права.