Пепел Империи: Восхождение Отступника

Нож в печень — никто не вечен, или как там говорят?

Ну, в любом случае, это не про меня.

Трое на одного — нечестно, но не удивительно, когда эти трое — разбойники. Все на одно лицо: безобразные, беззубые и лысые, не всем повезло быть такими красавцами, как я. И всё же красота красотой, а схватить себя им я дал. Трудно вспомнить, в чем ошибся, когда на теле множество свежих дыр, оставленных грязными, но острыми кинжалами. Стягивающиеся друг к другу куски плоти не шибко дают разойтись мыслительным процессам.

Да и я, честно говорю, думать не особо люблю.

Скрутили меня на пути в деревушку, что к югу отсюда, пырнули со всех сторон, ободрали до ниток и оставили умирать в кустах неподалёку. Оттого и колет в боку не столько из-за смертельной раны, сколько от голых веток. Ни сместиться, ни убрать рукой его не могу — руки окоченели, обычное дело, если ты был мёртв пару минут назад. И ещё около часа в состоянии овоща просуществую.

Хорошо, хоть успеваю очухаться раньше, чем начну разлагаться.

И всё-таки как осточертела эта ветка! Начну двигаться — вырву под корень.

Ничего. С разбойниками я ещё поквитаюсь. Один на один. А если придется — то и разом троих. Я ведь не просто бессмертный, физическая боль делает меня выносливее, сильнее, быстрее. Не знаю, откуда это повелось и как это объясняется, но, несмотря на все свои неудобства, это очень удобно.

После смертоносных боёв шрамы только остаются, но и это ничего. Шрамы мужчину украшают.

А сейчас расшевелить бы для начала окоченевшие конечности. Я пытаюсь, хриплю. Руки сейчас не мои лучшие друзья. Предатели хреновы. Боль вспыхивает в кончиках пальцев и, цепляясь за нервы, катится волной через кисть и запястье, ползёт по предплечью и впивается в плечо. Дёрнув щекой, закаляя тело в борьбе с самим собой, поднимаюсь на ноги. Ноги тоже на стороне врага.

Только не на того напали!

Хорошо бы помыться, сменить одежду. Из-за ран выгляжу как выпотрошенное пугало из сена. Окровавленные остатки рубахи снимаю через голову, бросаю на берегу реки. Вода холодная, приятная. За одеждой приходится идти аж до деревни. Уже не грязный и кровавый, но от местных прячусь за широкими деревьями и кустами. Краду чьё-то почти высохшее тряпьё с забора.

Теперь сойду за своего.

Ошиваюсь в окрестностях, натыкаюсь на кладбище, домашнее хозяйство, курочки там, гуси. Впервые в этой деревне, настолько на юг ещё не заходил, да и не потерял ничего, если честно. Деревня как деревня. С неопрятными женщинами, загоняющими животных ближе к своим домам, старым, рыхлым и деревянным, с досками, давно разбухшими от дождей, которые, кроме разваливающихся стен и луж на земляной дороге, оставили влагу в воздухе и в людях, что аж тошно. Всё-таки лес мне больше по нраву.

С другой стороны, в лесу нет того, что я люблю больше всего и ради чего можно совсем одичалым не становиться — красивые женщины, выпивка и драки.

И где в деревне искать всё это, если не в одном конкретном месте?

Вечереет. В местной, кажется мне, единственной таверне собираются люди разных мастей, работяги и бездельники. Воздух внутри густой, липкий: дым от факелов и камина висит под закопчённым потолком, смешивается с запахом кислого эля, тушёного мяса и пота. Я оглядываюсь. За стойкой хозяин, лысина блестит в копоти, руки толстые, как окорока, двигается быстро, но устало, между столами снуют девки с подносами, выглядят лучше обычных деревенских. Где-то в стороне кто-то фальшиво напевает старую походную песню, за большим, заляпанным столом в углу устроились четверо картёжников. В центре зала только пустовато по конкретным, видимым причинам... Вот это мне и нужно...

Чеканных монет у меня, конечно, не имеется, как и ножа, чтобы хоть припугнуть. Но не оставлять же горло сухим?

В центре зала сидит явный бездельник и опытный пьянчуга, увы, без особых способностей в этом нелёгком ремесле. Сидит, размахивает руками, громко комментирует чужие игры в карты и кости, распространяет зловония, толкает мимо проходящих и пристает к официанткам, попавшими под руку. Никто ему ничего не говорит, хозяина устраивает вес его кошеля, но если бы взглядом можно было бы ударить, пьянчуга визжал бы как под розгами.

Подхожу к нему, равнодушно бросаю:

— Воняет, как в свинарнике... — Смотрю по сторонам, будто ищу, откуда. Останавливаюсь на нем. — Только свиньи обычно поменьше шумят.

Мужик, с застывшей хмельной ухмылкой, поворачивается ко мне. Такого он не ожидал.

— Ты на кого рот раскрыл, падаль?

— На того, кто горлопанит громче всех, — спокойно отвечаю, и взглядом, и голосом вызывая у него злость. — Если сомневаешься, можешь продолжать, я не перепутаю.

За спинами кто-то тихо хрюкает, не удержавшись от смеха. Кем бы этот мужик ни был, уважением здешних он не пользуется. Меня никто не останавливает.

Ни когда пьянчуга, растеряв веселье, взбесившись окончательно, опрокидывает стул, поднявшись на ноги, ревёт на всё горло нечленораздельное о членораздельном. Ни когда он, рванувшись вперёд, пытается вмазать мне в лицо, навалившись всем телом, но сам получает удар под рёбра, туда, где воздух вылетает со звуком сломанной древесины. Второй удар — в подбородок.

Падение пьянчуги на грязный пол если не все, то многие встречают с одобрением.

Чуть наклонившись, проверяя, дышит ли, я поднимаю потерявшего сознание за волосы, кивнув одной из девок, говорю:

— За меня сегодня платит этот милый господин.

Иду к стойке, получаю заслуженную кружку эля, пью взахлёб и до дна, заказываю ещё. Духота, тяжёлая и тёплая, лезет под кожу вместе с запахом дыма, шум вокруг становится постепенно всё дальше и дальше. Голова наливалась тяжёлой, приятной ватой.

Хорошо, что набрёл на деревеньку, хоть и нарвался на разбойников. Нет всё-таки худа без добра.

Неожиданно становится совсем тихо.

Открываю глаза, чтобы убедиться, что не отключился. Оборачиваюсь в сторону дверей. Ясно. Имперцы. Точнее, имперский сборщики налогов.

Как заведено, их не любят, из-за охранников, вооружённых до зубов и злых словно черти, — боятся, в совокупности — ненавидят. А сборщики ходят важные, задрав головы, в синих формах и чёрных блестящих ботинках, смотрят на деревенщину, как на грязь, наигранно морщась от запахов и вида, хоть и живут за их счёт.

Если видеть в деревенских людей, а не скот для обложения, возникнет чувство вины. А кому оно надо, правда ведь?

— Ну вот, жрут и жрут, никак не нажрутся… — ворчит хозяин таверны, глядя на них.

Я поворачиваюсь обратно, слышу приближающиеся шаги и скрежетание металла об металл.

— Добрый день, хозяин, — сухо произносит главный из них, добравшись до стойки. Смахивает белым платком пот с жирной морды, говорит прямо: — Платить пора, не забыл?

Трактирщик не спорит. Обречённо тянется к шкафу, бросает на столик мешок с медными внутри.

— Забирайте.

— Ты издеваешься? — жирдяй приподнимает, прикидывает цифры в голове по весу. Двое за его спиной напрягаются. Их мечи жаждут крови. — Тут вдвое меньше положенного.

За спинами притихшие деревенские. Даже играющие в карты отбросили своё дело, наблюдая. А у меня ни ножа, ни топора. Начнется кипишь, кружкой отбиваться?

— А ты на дорогу выйди, да купцов посчитай, — огрызается хозяин. На лысой голове тоже блестят капли пота, вены у висков разбухают. — Половину караванов разбойники режут, деревне от этого не легко.

— Значит, вашим мужикам давно пора взять вилы да поработать ими не только на поле, — хмыкает даже не сам сборщик, а кто-то из его стражи.

Разбойники... Не те ли, что напали на меня? Делаю неспешный глоток эля.

— Против тех, кто мечом живёт? — резко спрашивает трактирщик. — Обычные деревенские там только мясо на убой.

Сборщик равнодушно пожимает плечами.

— Это ваши проблемы. Долг перед Империей от этого никуда не девается.

— А с чего мы должны Империи, которая нас даже защитить не может?! — взрывается трактирщик. — И что она, кроме поборов, должна нам?

Звенят мечи, едва показывая свои клыки из ножен, подмигивая запахом крови, смиряя вспыхнувший и в ту же секунду потухший нрав хозяина. Понуро опустив голову, он невольно отходит на шаг. Руки дрожат, я, думается мне, слышу судорожный вдох, почти всхлип.

— Прошу прощения... — говорит хозяин тихо.

Слабак...

Смотрит в сторону, там дверь в подсобку, приоткрытая, в щели — голова ребёнка. Не только ломается сам, но и свою трусость детям в приданое оставит.

— Я бы на твоём месте помолчал, — говорит сборщик. Убирает мешок в карман. — Так уж и будь, войдём в ваше положение. Заберём, что есть.

Трактирщик поднимает голову.

— В следующем месяце жду больше, — уходя, бросает жирдяй. — И недостачу тоже возместишь. Иначе гнев Империи смоет эту дыру с карт мира.

— И без гнева Империи скоро пропадём, — глухо бормочет трактирщик, когда за ними хлопает дверь. — Разбойники быстрее управятся…

Дверь в подсобку тихо скрипит. Из щели выскальзывает девчонка — та самая голова из щели. Маленькая, в слишком большом для неё переднике, глаза — как две тёмные лужи после дождя. На трактирщика и правда похож, его гадёныш.

— Пап, кто это был? — шёпотом, но в тишине слышно каждому. Обычный шум таверны восстанавливается не сразу. — Они тебя не…

Она запинается, хватая его за рукав. Трактирщик морщится, но не отталкивает.

— Всё нормально, Лиска, — выдавливает он. — Живы пока.

Допив, с громким стуком возвращаю деревянную кружку на стол. Голова чуть кружится, перед глазами чуть рябит, но выпитое тут не при чем. Нервы шалят. Гляжу на хозяина таверны, рослый, в меру подкачанный, голову опустил, плечи внутрь сложил, как... Девчонка вцепилась руками за край его рубахи, будто в единственную защитную стену, а стена то трещит по швам.

Жалкий... слабак.

— Прекрати из себя тряпку строить, — говорю. — Не перед ребёнком хотя бы. Надо не табуретку изображать, а пойти и разобраться с разбойниками, пока есть за что и чем.

Трактирщик медленно поворачивает ко мне голову. В глазах — усталость, злость, страх, всё вперемешку. Что, не хватит смелости даже мне ответить?

— Разобраться? — он хрипло усмехается. — Если такой умный, сам иди. Разберись. Станешь героем деревни.

— То же мне, награда — быть героем для Богом забытой деревушки, — усмехаюсь. — Да и оружия у меня нет. Я же не сумасшедший, голыми руками на них идти.

Правда, не уточняю, где и при каких обстоятельствах я растерял своё снаряжение.

В углу кто-то отодвигает стул жалобным скрипом. Не оборачиваюсь. Опять шаги, к стойке подходит здоровяк. Широкие плечи, кулак как моя голова, рубашка на груди натянута так, будто вот-вот пойдет по швам. До этого сидел тихо, только пил и слушал.

И этому тоже духа не хватает с разбойниками разобраться? Тут что, одни тряпки?

— С оружием могу помочь, — говорит он, окидывая меня взглядом снизу вверх, как товар. — Меч дам. Не самый лучший, но сталь честная.

Кузнец, что ли?

Прикидываю в голове вариант. Нет, ну а что? Не отказываться же от добра, если предлагают.

— А если и правда от этих разбойников дорогу очистишь, — продолжает мужик, — заплачу. Своими. Не имперскими. Так что — когда пойдёшь, герой невольный?

Почесав нос, выпрямляю плечи. Смотрю на пустую кружку.

— Хоть сейчас, — отвечаю.

Что, думал, струшу?

— Ты что, самоубийца? — тихо спрашивает трактирщик, глядя так, будто мне на лбу уже крест поставил.

Я только усмехаюсь. Ответ ему не понравится.

Под покровом ночи иду вслед за, оказывается, был прав, кузнецом, представившимся именем Керн.

— А тебя как звать? — спрашивает.

Делаю вид, что вопроса не услышал. Он не докапывается.

— И откуда взялся?

— С севера.

— И чего на севере не сиделось?

— Скучно на одном месте.

Его мастерская почти на окраине деревни, отсюда дальше по дороге можно добраться прямиком к разбойникам, так говорит Керн. Те же, из-за которых я был вынужден быть гостем в здешней таверне? Кузнец рыщет по своим товарам, чертыхается пару раз, торопится. Боится, убегу, если не успеет? Наконец приносит меч, завёрнутый в белое пыльное полотно, покрытый толстым слоем пыли. Меч своего хозяина ждал долго.

— Если он треснет в середине драки, я вернусь, — предупреждаю. — Даже из могилы вернусь.

И ведь не шучу.

— Не треснет, — отрезает Керн. — У меня честный товар.

Бережно расправляет полотно. Меч, на первый взгляд простой, не красавец для парадов, а рабочий. И даже я, не специалист и почти дилетант, понимаю, что сделан и правда добротно, с совестью. Сталь местами потемнела, но режущая кромка ровная, без сколов, гарда сдержанная, чуть расширяется к концам, будто для защиты руки. Рукоять обтянута тёмной кожей, местами потёртой, но крепкой, а круглый золотистый навершие будто собирает свет, не давая ему пропасть.

Меч не новый, но целый, с характером. Я пробую пару рубящих движений в воздухе — рука сама подстраивается под баланс.

— Ладно, беру свои слова назад, — вырывается само. Даже не усмехаюсь, а почти улыбаюсь. — Такой мне подходит.

Керн выглядит довольным. Честь мастера он отстоял.

Но даже так, не будь у меня личных счётов с разбойниками — ушёл бы с мечом и ничего не сделал. А что? Такое уже случалось, ведь зачем напрягаться зря в этом мире дураков? Сами глупцы, невесть кому, обещавшему избавить от проблем, зачем давать предоплату и снаряжение?

Когда люди уже усвоят, что не явится герой и не решит их проблемы? Ни по доброте, ни за плату. Со своим дерьмом каждый разобраться должен сам.

И я бы не пошёл в бой, если бы не личное. Ради себя родимого мне ничего не жалко.

Заодно посмотрю, чему научила меня боль.