Пепел Каупа

1008 год. Самбия - Балтийские земли.

Лес стоял тяжелый, усталый от зимы. Сосны тянулись в серое небо, ветви скрипели под мокрым снегом. Дорога к Каупу была узкой, выбитой копытами и полозьями: промерзшие колеи, лужи, затянутые льдом, редкие кочки, которые уже никто не обходил – все спешили к холму над заливом, пока день не рухнул в темноту.
Обоз шел медленно. Две повозки с мехами, сани, шестеро мужчин с оружием и грузом, который должен был стать монетой. Среди них – Халвард: широкие плечи, светлые волосы, собранные кожаным шнурком, борода в инее. Топор висел у него на поясе, как еще одна часть тела, а не инструмент. Человек, к которому прислушиваются, даже если он молчит.
Рядом шагал Альвар. Не за повозкой, не у лошадиного крупа, как бывало раньше, а почти плечом к плечу с отцом. За поясом у него висел нож, в ладони лежало легкое копье. Руки коченели, пальцы норовили разжаться, но он только сильнее сжал древко.
– Рукав поправь, – негромко сказал Халвард, даже не оглядываясь. – Когда пальцы мерзнут, слабеют не только руки, но и голова.
Альвар подтянул рукав, затянул ремешок на запястье, чтобы кожа прилегла плотнее. Кровь немного ожила, колола под кожей. Он шумно втянул воздух – холодный, смолистый, с привкусом соли, которую ветер гнал от моря даже сюда, в лес.
– Терпимо, – буркнул он.
– Терпимо – это когда можешь еще шагать и держать оружие, – отозвался Халвард. – Все остальное – разговоры.
Слова были простые, сказаны спокойно, но у Альвара от них почему-то стало легче. Отец не любил лишних наставлений – тем ценнее было каждое.
В передке шел Лаймис – коренастый, с круглым щитом за спиной. Он все время ворчал себе под нос, то ли разговаривая с лесом, то ли с Перкуносом. За второй повозкой тянулись еще двое; один из них время от времени поправлял на плече ремень, словно груз начинал давить не только на тело, но и на мысли.
Лес вокруг был не тот, к которому привык Альвар. Дальше от Каупа деревья стояли гуще, выше, темнее. Между стволами лежали пятна старого снега, местами обнажалась серая земля. Птиц не слышно. Даже воронов, которые обычно сопровождали дорогу, здесь не было.
– Нравится мне это меньше, чем болото без настила, – пробормотал Лаймис, оглядываясь. – Тихо. Слишком тихо.
– Зима, – отозвался кто-то сзади.
– Зиму я знаю, – фыркнул Лаймис. – А вот такую тишину – нет.
Халвард чуть повернул голову, прислушиваясь. Шаг не сбился, голос остался тем же спокойным:
– Лес всегда слушает. Просто не всегда замечаешь.
Альвар тоже прислушался. Ветер почти стих. Только хруст снега под ногами да глухое сопенье лошадей. Никакого шороха в ветвях, никакого присутствия птиц. Казалось лес задержал дыхание.
Дорога стала более узкой. С двух сторон к ней подступили заросли ольхи и молодой ели. Снег под ботинками плотнел, звук шагов менялся – глуше, ближе к земле. Обоз сам по себе сбросил скорость, никто не командовал.
Халвард чуть сместился, прикрывая Альвара собой.
– Держись ближе, – сказал он. – Глаза – в стороны, не под ноги. Если что начнется – сначала слушаешь, потом дерешься. Не наоборот.
– Понял, – кивнул он в ответ.
Сердце у него колотилось уже не от холода. Он постарался смотреть туда, куда нужно: в тень между стволами, за кусты, на верхушки, где могло что-то шевельнуться. Копье в руках стало чуть легче – или так казалось.
Свист прозвучал неожиданно. Короткий, резкий.
Одна из лошадей впереди дернулась, будто ее жалили огнем, и рухнула на бок. В ее шее торчала стрела с черным оперением.
– Стена щитов! – выкрикнул Лаймис.
– За мной! – рявкнул Халвард так, что голос резанул воздух.
Из-за кустов выскочили люди, словно выросли из снега. Плотные шерстяные рубахи и плащи, обмотки на ногах, повязки на лицах. В руках – топоры, короткие мечи, копья. Их было много. Достаточно, чтобы не просто ограбить, а вырезать всех до последнего.
Халвард шагнул вперед, занял место чуть в стороне от повозки, чтобы не дать обойти себя и Лаймиса. Топор уже был у него в руке – никто не видел, когда он успел его выхватить. Лаймис поднял щит, закрывая собой передок обоза. Один из задних бросился ко второй повозке, чтобы удержать лошадей.
Альвар встал там, где ему и положено – позади правого плеча отца. Копье он держал уже увереннее, чем утром. Сейчас ошибки не прощали.
Первый нападающий ударил сверху, надеясь сломать строй одним сильным ударом. Халвард подставил древко топора, принял удар на себя; плечи чуть качнулись, но шага назад не было. Второй противник бросился сбоку, пониже, целя в ногу. Лезвие скользнуло по штанине; Халвард отшатнулся ровно на полшага и ответил коротким, злым ударом в ребра.
Слева кто-то пытался зайти под щит Лаймиса. Альвар увидел, как в просвете между краем щита и повозкой мелькнули ноги, размах рукояти, отблеск металла. Он не успел подумать – просто шагнул вперед и воткнул копье в открытое место.
Острие вошло в ткань и плоть неглубоко, но достаточно, чтобы человек зашипел и отпрянул. По древку отдалось, будто он ударил не в тело, а в кость. Рука на миг ослабла, но Альвар удержал копье.
Порадоваться он не успел. Сбоку в него врезалось что-то тяжелое – то ли щит, то ли чье-то плечо. Воздух вылетел из груди. Земля качнулась. Снег ударил в лицо.
Звуки боя разом стали далекими, как сквозь воду. Крики, звон железа, ржание – все смешалось в гул. В ушах звенело. В глазах плясали светлые круги.
– Вставай! – прорезал этот гул голос Халварда. – Живо!
Альвар попытался подняться. Ладони не слушались, пальцы были как будто чужие. Копье он все еще держал, но не чувствовал его. Он поднял голову и увидел отца.
К Халварду, словно из самой тени, выскочил еще один. Крупнее остальных, с длинным топором. Его глаза были узкими, губы – сжаты в тонкую линию. Единственный, кто не надел маску. Удар он наносил не как грабитель, а как человек, привыкший убивать.
Первый удар Халвард отбил. Топоры встретились со звоном, от которого позвонки отозвались неприятным зудом. Второй удар он принял на рукоять, сдвинулся в сторону, пытаясь подрезать врагу ногу. Тот ушел, будто танцевал в снегу.
Третий удар летел сверху, по дуге, без лишних движений. И остановить его было нечем.
Альвар рванулся встать, но в ту же секунду кто-то из нападавших, даже не взглянув на него, наступил ботинком на плечо, не дав шанса подняться. Снег вновь оказался у лица, дыхание сбилось. Мир сузился до тесноты между землей и чьим-то телом.
Халвард увидел, что сын снова оказался под чьими-то ногами.
И шагнул назад.
Не от страха, не от удара. Назад – к Альвару.
Он развернулся, заслонил его собой и успел только слегка согнуть колени, когда топор врага врезался ему в спину.
Звук был глухим, как если бы удар пришелся в мокрое дерево. Халварда качнуло вперед. На миг показалось, что он удержится, но ноги все-таки подломились. Он упал на сына, прижимая его к земле всем весом.
– Лежи… – выдохнул он прямо в ухо. – Не шевелись.
Голос был хриплым, но твердым. Приказ, который не обсуждают.
Шаги вокруг еще какое-то время грохотали; кто-то кричал, ругался, смеялся. Потом рухнула повозка – звук ломающихся досок резанул по ушам. Лошади ржали – коротко, истерично. Через несколько ударов сердца все стало глуше. Потом тише. Потом – только хруст снега под ногами тех, кто уходил.
И наконец – тишина. Настоящая, тяжелая.
Альвар лежал, чувствуя, как под ним медленно сыреет земля. Тело Халварда сверху все еще было тяжелым, дышать было неудобно, но он не двигался, пока последние шаги не растворились в лесу.
Только тогда он осторожно высвободил руку, уперся ладонью в снег и начал медленно, очень медленно сдвигать отца с себя. Руки дрожали – но не от холода.
Халвард был тяжелее, чем казался при жизни. Когда-то эта тяжесть казалась опорой. Сейчас – камнем.
Альвар все же перевернул его. Плащ и рубаха на спине были разрублены, кровь уже пропитала шерсть, потемнела. На груди, под горлом, пар еще поднимался – слабый, неуверенный.
– Отец… – голос сорвался сам. – Халвард… слышишь?
Глаза отца были приоткрыты. Зрачки некоторое время блуждали, потом зацепились за лицо сына.
– Слышу, – прошептал он. Губы чуть дрогнули. – Ты… жив?
– Да, – выдохнул Альвар. – Да. Мы… вернемся. До Каупа недалеко. Я тебя дотащу. Там есть хижины, люди, жрецы…
Он говорил быстро, будто словами можно было отодвинуть смерть, задержать ее на дороге.
Халвард попробовал вдохнуть глубже. Грудь дернулась, изо рта выступила тонкая струйка крови. Он скривился, но все же поднял руку – она дрогнула, будто принадлежала кому-то другому, но все-таки коснулась щеки сына.
– До Каупа… ты дойдешь, – сказал он. – Сегодня я буду пировать с асами, если Один пожелает этого.
Слова дались тяжело, но звучали так же спокойно, как и всегда. В этом спокойствии было что-то обидное и правильное одновременно.
– Не говори так, – выдохнул Альвар. – Еще можно…
– Можно только одно, – перебил Халвард. – Жить дальше. Слышишь? Жить. Не ради мести. Ради… – он на секунду закрыл глаза. – Ради того, что тут.
Он с трудом подтянул руку к груди Альвара и коротко, но ощутимо стукнул кулаком туда, где билось сердце.
– Ты… не половина, – прошептал он. – Ты – весь. И ее земля, и мои воды. Не позволь никому сказать… иначе.
Альвар сглотнул. В горле жгло.
– Я… обещаю.
Халвард хотел, видимо, ухмыльнуться, но получилось только кривое движение губ.
– Обещай себе… а не мне. Мне уже ни к чему, – он выдохнул. – Скажешь ей… что я… не бросил.
«Ей» тоже пояснений не требовало. Мать.
Рука соскользнула, упала в снег. Пальцы чуть дернулись и затихли. Взгляд, еще мгновение назад цеплявшийся за лицо сына, уехал куда-то в сторону и стал стеклянным. Казалось, сейчас он снова вдохнет, скажет что-нибудь грубое, простое, как всегда. Но грудь не поднималась.
Альвар какое-то время сидел неподвижно, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Потом, не зная, откуда взялась сила, осторожно провел ладонью по лицу Халварда, закрывая ему глаза. Так делали мужчины, когда провожали своих. Теперь и он сделал.
На поясе отца висел нож – тот самый, с потемневшей дубовой рукоятью, которую он помнил с детства. Халвард мог менять топоры, одежду, хут, но нож оставался. Альвар снял его, сжал в руке. Дерево было теплым, словно удерживало в себе остатки жизни.
Он поднялся. Все тело болело – плечо, спина, колени. Голову стягивало обручем. Но, стоя на ногах, он чувствовал себя чуть менее пустым.
Тащить отца было бы издевательством. Не потому, что тяжело, – потому что нельзя. Халвард всегда говорил: Мертвых не тащат по земле ради живых, и что викинг, павший в бою, попадет в Вальхаллу или его заберет Фрейя в Фолькванг. Он подтянул отца к ближайшей сосне, усадил спиной к стволу, выровнял ноги и вложил в руку топор.
– Наши найдут, – прошептал он. Больше для себя, чем для кого-то.
Потом огляделся. Повозки были перекошены, одна ось – сломана. Меха раскиданы по снегу. Один из мужчин лежал лицом вниз, второй – с широко раскрытыми глазами, которые уже ничего не видели. Лошадей не было – только рваные ремни и следы копыт, уходящие в сторону леса.
Место запоминалось само: форма дерева, поворот дороги, темное пятно крови на снегу. Внутри что-то сжалось, будто это пятно легло и в нем. Кровь требовала крови, хотя, проживая в Самбии, Халвард и воспитывал сына иначе, нежели в родных краях.
– Хорошо, – тихо сказал он.
Слово прозвучало странно, жестко. Не как согласие, а как отметка. «Так будет».
Он сунул нож за пояс, поправил ремень, поднял копье. Ноги на миг подкосились, но он удержался. Потом развернулся и пошел туда, где среди деревьев уже поднимался серый дым Каупа.
Сначала просто шел. Лес казался длиннее, чем утром. Ветви то и дело цеплялись за плечи, за хут, шуршали по железу. Каждый шаг отзывался в ушибленном теле.
Когда деревья начали редеть, ветер усилился. Навстречу пахнуло морем и дымом. Над холмом, где стоял Кауп, тянулись к небу тонкие струйки дыма от очагов. Виднелись верхушки частокола – темные, ровные, как зубцы. За ними – крыши, люди, обычный шум жизни.
Альвар остановился на краю леса. На мгновение.
В груди было пусто и тяжело одновременно. В руке – нож Халварда, теплый от ладони. Он сжал рукоять сильнее.
Сегодня он возвращался в Кауп не мальчишкой, которого отправили «посмотреть мир».
Он возвращался тем, кто уже что-то потерял на этой дороге.
Он шагнул вперед, в сторону холма. Ветер ударил в лицо, посыпал снегом.