Пепел над Сованной

Говорят, где-то между Саванной и Маконом, в самом сердце Юга, рос когда-то хлопок — белый, как воскресная скатерть у порядочной семьи, и мягкий, как душа гувернантки, воспитавшей семь чужих детей. Цвёл он, как положено: весной — робко, летом — ярко, а осенью — с упрямством вдовы, которая не сдалась даже после третьего похоронного марша.

Земля под ним была красная, горячая, хранила запахи крови, пота, жасмина и старых песен, которые пели рабы по вечерам. А ещё — шёпоты, которые никто не записывал. Та земля знала многое: кто с кем спал до свадьбы, кто стрелял в спину, кто вернулся с войны не тем человеком, а кто не вернулся вовсе.

Хлопок там впитывал не только солнце и дождь, но и всё, что люди старались забыть. Он помнил, как целуются в беседке на веранде. Помнил — как сжигают письма перед отъездом на фронт. Он знал цену каждого бала, потому что слышал — как после них плачут в подушку. Он не прощал, но молчал — как Юг умеет: с поднятым подбородком и лицом, умытым розовой водой.

Говорят, женщины рода Монро рождались с пеплом на ладонях. Это был не настоящий пепел — его не видно. Но он там. Между пальцев, под кожей. С ним они встречали своих первых мужчин. С ним рожали. С ним смотрели, как рушатся дома, в которые они верили, и как чужие люди выносят фамильный фарфор, не торопясь.

И всё же — жили. Потому что женщины Юга не умирали от чувства. Они просто замолкали и становились крепче.

А потом, однажды, когда последняя женщина рода вдохнёт запах белого хлопка — и не заплачет, и не улыбнётся — земля поймёт: хватит. Всё, что должно было сгореть, сгорело. Всё, что должно было остаться — осталось.

И Юг, наконец, отпустит их. Всех — кто слишком долго любил его, как любят только родину и мужчин, которые не стоят этих чувств.