Пепел над водой

_____ * * * _____

Полоцк,

середина XI века

Отблески закатного солнца играли на поверхности реки. Я меланхолично стояла на берегу, у частокола капища. Рядом с идолами потрескивали костры, братья переговаривались, готовясь к обряду. Крест с вершины церкви тенью двигался к моей юбке.

– Ярославе, – раздался голос отца, – неси нож и агнца, нынe ты жертву воздашь.

– Неужели час настал?

– Так.

Я обернулась к церкви. Солнце слепило, прячась за луковицу купола, но казалось, что это сиял деревянный крест.

– Как же… гнусно.

Путь к дому занял больше времени, чем обычно. Головушка была занята думами: отчего решили воздать жертву сейчас, если до Купала ещё далече? Почему агнца, который ещё мал для достойного дара Велесу? На кой не взяли его с собой сразу? И по что я принесу жертву, а не братья? Не так я себе воображала свою первую жертву… С утра недоброе чудится.

Найдя в избе нужный нож, я остановилась у своей постели и, подумав, достала из-под неё нашейный идол Хорса.

– Хорсе, сын Родов, помогай, – шептала я, прижимая его к груди. – Утоли тоску беспричинную. Освети путь-дорогу жизненную.

Затем села на лавку в сенях, успокаивая думы по примете. Взгляд зацепился за две соломинки на полу, образовавшие ненавистный крест.

Я не любила християн, их храмы находила гнусными, они отвлекали народ от служения богам. Недавно такой появился и в Полоцке. Не могла я смотреть на церковь без гадливости. А больше всего ненавидела князя Владимира. И пусть он умер больше сорока лет назад, я слышала о деяниях его, о том, как обесчестил он род Рогнеды Рогволодовны, увёз её в Киев, и, так и не покорив дух варяжки, вернул её с сыном в полоцкие земли. И как бы противен мне не был Владимир, крестивший Русь, к его правнуку, князю полоцкому Всеславу Чародею, я относилась хорошо. До поры. Как срубили церкву у капища, я совсем потерялась.

Резко встав, схватила веник и в два движения вымела мусор из сеней. Не теряя больше времени, вышла во двор, накинула на ягнёнка верёвку и потащила за собою.

Солнце уже скрылось за лесом, но со стороны реки виднелось зарево. Неужели позволили развести все костры на капище?

Раздался женский крик.

– Матушка!

Отпустив верёвку, я рванула к капищу. Бежала так быстро, как никогда, но дорога казалась бесконечной. Не останавливаясь у толпы, собравшейся вокруг огня, я расталкивала людей, пробираясь к своей семье. Вновь раздался крик матери, послышались стоны братьев и отца. Я обогнула горящий частокол, ища вход, но его заделали кольями, замкнув стенку в круг. Не мирясь с этим, я оббежала всё капище, ища лазейку, словно не знала, что не найдёт. Царапала ногтями дерево, пыталась проломить плечом. Когда кроме треска огня и шума толпы не осталось звуков, я остановилась.

– Матушка?.. Батюшка?!.. Велигор! Истислав!.. Агнибор... – плач мой не был громким, я шептала имена по кругу, зовя свою семью из огня. Никто не шёл.

Почему никто не гасит пламя? Почему все только смотрят?! По лицу лились весенними ручьями слёзы. Почему я только смотрю?.. Род мой там... и я...

В забытьи я шагнула к частоколу, протянула руку к огню и тут же отдёрнула от укусившего огня. Рукав платья загорелся, но я стиснула зубы, молча смотря на языки пламени и принимая боль. Кто-то из толпы, о которой я и забыла, подбежал, потушил рукав, потащил меня назад…

Это они… Они их убили! Сожгли как хворост, семью мою! Жизнь мою!!! Я вырвалась и побежала прочь сквозь толпу. Добравшись до дома, схватила лучину, зажгла и побежала к церкви, намереваясь сжечь ту. Как ни старалась я закрывать пламя от ветра, лучина всё-таки потухла, а сердце моё горело болью – жаль, ей не поджечь ненавистный храм. Сколько ни тыкала я тлеющей палочкой в стену церкви, ничего не происходило. Совсем обезумев, я схватила ветку покрепче и забежала в ближайшую избу.

Там на печи лежал старец. Он принял крещение в надежде, что новый бог излечит его ноги, но после, его как положили на печь, так он и лежал. И всё молился каждое утро и каждый, вечер.

– Ярославе, ты ли? Что стряслося?

Не поднимая очей на старика, я открыла печь и подожгла хорошенько ветку – церковь рядом, потухнуть не успеет.

– Что ты творишь, Ярославе? Господь с тобою! Куда…

Снова оказавшись у церкви со стороны, где не было ни души, я почему-то застыла в нерешимости. Сквозь накрывшую куполом тишину послышался голос. Ведомая чем-то свыше, я прислонила ухо к церковной стене:

– Господи, – молодой иеродиакон Авдий шептал молитву. – Владыко милосердный, прими души усопших: Тримира, Веданы и чад их, Велигора, Истислава, Агнибора и Ярославы. Аще, не ведая света Твоего, но Ты еси Отец всякого тварения. Даждь им покой в обителях Твоих, прости им, еже не по воле Твоей сотворено. Аминь.

Огонь уже подходил к руке, поэтому я уронила ветку под стену церкви. Словно очнувшись, подняла с земли другую и подвела пламя ближе к стене. Как только угол занялся, я побежала к другому с огнём.

Когда огонь стал достаточно силён, ноги унесли меня прочь из Полоцка. Прочь от церкви. Под ногами путалась зелёная пшеница, с неба на бегущую во тьме меня звёздами смотрели предки. Сегодня их стало больше.

Не разбирая дороги, я упала ничком в мягкое поле. Сил и желания вставать не было. Пускай, пускай настигнут меня и сожгут. Лепше небытие, чем безродной…

Погони не было. Я перевернулась на спину. Небо... прекрасное. Всё это не мог сотворить лишь один бог...

Вдруг рядом раздалось тихое блеяние. Приподнявшись, я увидела бегущего ко мне ягнёнка, что должна была днесь воздать Велесу. Зачем он бежал за палачом своим?..

Сняв с животины верёвку, я сказала ему идти назад, но тот не шелохнулся, глупо уставившись на меня. Ни топот, ни крики, ни махания рук не спровадили его, поэтому в сторону леса мы двигались вместе.

Сидеть в поле было глупо, с утра нас будет видно. Бежать дальше невозможно, я ослабла, да и далече бежать пришлось бы. Оставалось спрятаться в моровой избе, куда никто не сунется. Третьего дня я сама приносила туда харчи духам предков, теперь же сама их съем. Я уже всё равно, что мёртвая, без рода, без дома…

Кое-как забравшись по курным столбам в крохотную избушку, потратила все оставшиеся силы. Едва расслабилась, в очах застыли слёзы.

Я днесь человека погубила... Авдий в церкве погорел... Нет! Он выход имел, а род мой нет! Их заколотили и пожгли, а я лишь храма нелюдей лишила!.. Нелюди... Зачем волхвов жечь, коли князь позволил церкви строить?! Отмщу, всех отмщу, матушку, батюшку, Велигора, Истислава и Агнибора, всех!..

Злые слёзы лились по щекам, перетекая в скорбь по семье и новой своей доле. Захлёбываясь муками отчаяния, я провалилась в сон, так и не услышав жалобное блеяние из-под избы.

Родной дом,

десять лет назад

Маленькая я сидела рядом с матерью, прявшей мне приданное. В избе мы были одни, братья ушли с отцом, только в углу кошка лакала молоко, оставленное для домового. Бросив изготовление приданного на мать, я осторожно спустилась с лавки и похлопала по коленкам, подзывая кошку:

– Мурка, Мурка!

Кошка обернулась, сыто облизнулась и засеменила ко мне. Детские руки стали чесать за ушком, послышалось приятное тарахтение.

– Матушка, а почему Мурку зовут Мурка? Потому что она мурчит? – млея в ласках, кошка легла на спину и вытянула лапы, перекатываясь с боку на бок. Я чисто и по-детски засмеялась, пытаясь погладить живот Мурки. – А почему меня зовут Ярославой?

– Потому что… – мать задумалась и остановила прялку. – Потому что мы с батюшкой хотим, чтоб ты была мудра как Ярослав, что был князем Киевским. Его мать, Рогнеда Рогволодовна, происходит из наших полоцких земель, и она тоже…

– А почему тебя с папой так зовут?

Мать улыбнулась моему нетерпению.

– Батюшку нарекли Тримиром, чтобы связать его с тремя мирами: Явью, Навью и Правью. Я Ведана, значит, я ведаю волю богов.

– А братья?

Наигравшись, кошка шмыгнула в сени по своим кошачьим делам.

– Велигор будет несравненно силён, Истислав всегда будет глаголить истину, а Агнибора…

– Агнибора не возьмёт огонь, верно?

– Верно, Ярославе!

Улыбнувшись, мама встала и взяла меня на руки, обняла, закружившись по комнате. Качнулись ясли, из них выпала кукла, лежавшая там вместо ребёнка.

– Ах, дурная примета! – мама отпустила меня и подняла куклу, прижимая её к сердцу.

– Матушка, матушка, мама! – я тянула ручки к матери, хотела обнять её, но недвижимый образ той ускользал, ускользал… пока совсем не отдалился.

Моровая изба

Я резко поднялась. Движение отозвалось головной болью и рябью в очах. Уже третьи сутки меня мучил кошмар, злой дух всё не отпускал, душил по ночам. Убрала с лица волосы – коса совсем растрепалась за это время. Тело ломило, очи были выплаканы, а живот сводило желанием есть. Опустившись снова на грязный пол, я продолжила буравить взглядом прохудившуюся крышу. Вот уже три дня, как у меня никого нет…

Слёз не осталось. Я была одна, наполовину мёртвая. Пролежала три дня в моровой избе и не умерла, как хотела, от голода. Три дня…

– Тризна! – отчего-то вслух, но неслышно, одними устами, проговорила я.

Если я умру, кто сделает тризну по моим родным? Кто будет их вспоминать? Уж ли християне?..

Найдя в себе силы, поднялась на ноги и кое-как спустилась вниз, едва не упав. Ноги держали плохо, пришлось постоять поначалу, держась за курные столбы.

Немного придя в себя, не до конца разогнувшись, стала собирать на лист лопуха малину, отчего-то спелую в это время. Случайно раздавив несколько ягод, потянула их в рот, но лишь почувствовала на языке сок, и меня вывернуло прямо под куст. Желудок был пуст, поэтому во рту остался горький привкус желчи. Делая над собой усилие, я проглотила несколько ягодок, не разжёвывая, подняла с земли упавшие и продолжила своё занятие.

Найдя в лесу небольшую полянку для тризны, сделала из веточек круг, села в него и аккуратно положила лист с ягодами напротив. Распустив косу, начала заговор, но не по памяти от отца, а придумывая на ходу, говоря от сердца:

– Во имя Предков и Родной Земли, взываю к тем, кто перешёл Калинов мост чрез реку Смородину. Хлеба я не дала, солью не провела, но нынe – даю. Примите ягоды, примите слёзы, примите танец мой – не забуду, не отрекусь, но отпускаю. Пусть ветер унесёт мою боль, а огонь примет вас. И пусть не ходит душа по лесу, а получит покой. Да будет так, как сказала Ярослава Тримировна, дочь ваша и сестра.

На причитания сил не осталось, в уголках очей снова заблестели слезинки, но так и не скатились. Боль трещиной прошлась по душе, раскалывая её на куски. В новообретённой пустоте моего сердца зрело новое, неизвестное доселе чувство. То была не скорбь, но ярость. Всеобъемлющая и всепоглощающая ярость, первобытная и ненасытная. Она пожрала грусть, любовь и скорбь и была готова уничтожить сердце.

Поддавшись подпитывающей безумной ярости, я вскочила на ноги и отдалась пляске смерти. Не думая ни о чём, прыгала и двигалась как бездушная дикарка. Чувства нашли выход в этой агонии танца. Волосы хлестали по лицу, босые ноги ступали на веточки и камешки, руки метались вокруг, губы напевали весёлый мотив песни, переросший в вопль боли. Я упала на колени и зарылась руками в волосы, согнувшись до земли.

– Одна, одна, одна-одна-одна-одна…

Сколько я просидела так, не скажу, ибо не ведаю, но встала я, заслышав рычание зверя.

Первой мыслью было пойти на рык и быть убитой, но сердце, охваченное жаждой мести, остановило меня. Поднявшись на ноги, я смотрела в чащу леса. Нужно было бежать. Ноги отчего-то не слушались, пропал голос и задеревенели руки, я просто вросла в землю и не могла пошевелиться.

Вдруг в чаще мелькнул силуэт человека, а затем массивная фигура медведя, стоящего на задних лапах. Послышался крик:

– Kom nú, bjørn, tak sársauka minn með lífi mínu! [Ярослава не знает языка, на котором говорил человек, поэтому не поняла его слов.]

Я не услышала слов, но услышала ту боль, с которой кричал мужчина. Он повторял эту фразу снова и снова, пока не вышел с медведем на поляну и не приблизился ко мне. Стоя спиной, он не видел меня, я же стояла как заговорённая и не могла пошевелиться, смотря на разъярённого зверя в десятке метров.

В руке мужчины блеснул нож – неужели он собрался защищаться им от медведя? Смельчак стал по кругу обходить животное, держа его на расстоянии, но вдруг заметил меня краем ока.

– Møy?!

Не нужно было знать языка, чтобы понять удивление мужчины. На секунду замешкавшись, он мог лишиться жизни и подставить под угрозу заодно и мою жизнь, но нет. Мужчина возвращает своё внимание на медведя и подначивает того – долго стараться не приходится, совсем раззадорившись, животное набрасывается на него и… я успевает зажмуриться.

В эту секунду, пред тем как я снова увижу смерть, мне являются четыре силуэта. Мать, отец и… почему братьев только двое?.. Я протягиваю руку к матери, желая ощутить её тепло, но от неё веет холодом. Пытаюсь разглядеть лица братьев, но те словно размываются, стоит сосредоточить взгляд на них. Вдруг отец хватает меня за плечи и начинает трясти.

– Møy! Мøy!.. Hører du meg?..

Я снова очнулась. Лежала на земле, меня тряс тот самый мужчина, живой, но со свежим кровавым шрамом на лице. Кажется, он был варягом – из княжеской дружины, наёмник или торговец. Судя по тому, что выжил – очень дорогой наёмник. Я испуганно посмотрела на него, потом разглядела из-за его плеча тушу медведя, лежащую на земле.

– Эй, møy… Слышишь ты меня? Понимаешь слова мои?

Я кивнула. Вдруг почувствовала, что подол сарафана задрался, посмотрела на ноги – нет же, кусок просто оторван! Ещё больше испугавшись, теперь и за свою честь, я попыталась отползти, но мужчина начал говорить:

– Прости, надо руку спасать было, – он показал обмотанную куском сарафана левую руку.

Битва с медведем бесследно не проходит. Я снова перевела взгляд на лицо мужчины: шрам тянулся от уха к щеке, и был на вид не глубоким. Тем не менее, натёкшая из него кровь выглядела устрашающе. С ухом же было совсем плохо, его когти успели задеть сильнее. Вставая и делая вид, что отряхиваю травинки, я заметила, что одежда мужчины совсем оборвана, вся в надрывах и крови. Это же каким витязем надо быть, чтобы лишь так от хозяина леса отделаться…

– Я варяг, служил молодому князю Всеславу Брячиславичу. Знаю ваш язык… – он задумался, что ещё стоит сказать. – Скоро ночь. Куда тебя отвести?

И вправду начало темнеть. Вспомнив, как здесь оказалась, я совсем изменилась в лице. Подкосились ноги. Варяг успел словить меня здоровой рукой.

– Ц–ц, что с тобой делать? Куда идти есть?

Я покачала головой.

– Тогда идём со мной, – сказал он, и, подумав, добавил: – Не обижу.

Шли долго, но времени я не чувствовала. Всё держалась чуть сзади и обхватывала себя руками. Было зябко. Уже давно опустилась нетёмная летняя ночь, а лес всё не кончался.

– Как ты зовёшься? – начал разговор мужчина.

– Ярославой.

– Моё имя Альрик Лейфсон. Я… Скоро мы придём.

Варяг не обманул, деревья стали редеть, послышалась река. До неё не дошли, остановились у одной моровой избы. Альрик залез внутрь и стал шуметь, пока я обнимала курной столб в приступе бессилия.

– Подымайся, Ярославе!

Залезть получилось только с помощью варяга. Я хотела плюхнуться на пол, но Альрик подстелил плащ, а под голову дал свёрток ткани. Порывшись, нашёл у себя две засушенные рыбёшки и сунул их мне, а потом спустился.

Я так и лежала, не шелохнувшись, когда Альрик вернулся с бурдюком речной воды. Буркнув что-то на своём, он заставил меня пожевать рыбы и напиться. Сам расположился в углу у входа, облокотился о стену и захрапел, обнимая сумку.

Этой короткой ночью ему не раз приходилось просыпаться из-за моего беспокойного сна. Альрик успокаивал меня, словно родную дочь, баюкал, а под утро шептал слова чужеземной колыбельной.

Проснулась я в избе сама. Самостоятельная жизнь моя шла плохо. Вот уже четыре дня я одна. Села на пороге, свесив неприкрытые сарафаном ноги. Альрика нигде не было. Уставилась пред собой, задумалась. В голове было пусто. Спрыгнула вниз и пошла к воде умыться.

Сквозь деревья открылся вид на широкую реку, переплыть которую было бы сложно, если возможно. Я осторожно огляделась и заметила далеко-далеко вверх по реке дома деревеньки. Решив, что в зелёном сарафане меня всё равно не будет видно, подошла к воде и тщательно умылась. Заплетала косы, вспоминая теперь такие далёкие сетования на фигуру – пока соседские девки округлялись, я оставалась мальчишкой в сарафане, но какое теперь дело? Будь у меня зад и перед да жених, помогло бы мне это?..

Разглядывая своё осунувшееся лицо в реке, я вспоминала лица родителей и братьев, но они ускользали, согнанные рябью воды. Внутри поднялась злость, раздражение и я ударила по реке, совсем разбивая своё отражение.

К избе возвращалась тяжело дыша, задыхаясь от ярости. Християне пожгли пятерых, почему мне являются четверо? Неужто Агнибор… тоже спасся? Почему тогда в толпе не увидела его?.. Схоронился, верно, схоронился, как и я!.. Найду, найду Агнибора, а Полоцк весь пожгу! Отмщу!

У столбов моровой избы меня ждал ягнёнок. Остановившись, я рухнула голыми коленями на землю. Не может быть… Под избой щепал травку тот самый агнец, которого я должна была воздать Велесу в тот самый день.

– Нет… снова…

Услышав голос, ягнёнок повернулся – на шее висел идол Хорса. Животинка весело подпрыгнула и подскакала ко мне, играючи бодаясь. Невидящим взглядом я смотрела пред собой, вспоминая тот день снова. Рука машинально гладила ягнёнка.

Послышалось чьё-то приближение, из-за деревьев показался Альрик. Одежда на нём была новая, видимые раны покрывала мазь, левая рука была по-новому перевязана, а в правой был свёрток ткани.

– Одевайся, Ярославе, и расскажи мне свою историю. Чую я, тебе помощь нужна… Честно помогу тебе, как честно служил твоему князю Всеславу Брячиславичу.

Лес близ Полоцка,

тем же летом

Шла я тропкой около леса, путь вёл из деревни, где я добыла молока, яиц и хлеба. Сентябрь стоял прохладный, но новый сарафан и шерстяная жилетка хорошо держали тепло. В прилежащих к Двине деревнях люди привыкли к шайкам, заходящим за едой или ночлегом, но, когда стала захаживать юная девица, несколько смутились.

Вдруг из леса на дорогу предо мной выпрыгнули пятеро оборванистых мужчин разных возрастов. На землю упала крынка молока, оно разлилось по пыльной дорожке. Лиходеи окружили меня, гадко посмеиваясь, а я подпускала их ближе. Самый смелый схватил меня за косу, и я огрела его лукошком с едой – посыпались, разбиваясь, яйца, выпал хлеб, пачкаясь в дорожной пыли, но я этого не заметила, уворачиваясь и выскальзывая из грязных рук негодяев.

В руке одного появился нож, из ниоткуда появился Альрик. Бравый воин быстро и ловко убил четырёх лиходеев, поставив последнего на колени предо мной.

– Ну?! – Альрик протягивал отобранный у отребья нож.

Я выпустила из рук лукошко и вгляделась в лицо обездвиженного лиходея. Он был так похож на Агнибора – те же огненные волосы, те же улыбающиеся веснушки.

– Н-не… Я не…

– Нож! – гаркнул Альрик.

Я взяла нож и протянула дрожащую руку с ним к горлу лиходея. Тот опустил взгляд вниз, но Альрик сильнее поднял его голову за волосы. Я мялась, примеряя нож к горлу, не решаясь даже коснуться его лезвием.

– Церковь жечь было не страшно, а самой убить человека? – спросил Альрик.

– Но я не убивала…

– Думаешь, Авдий не сгорел в церкви? Убей, убей, если хочешь отомстить!

Подначивая меня перерезать горло лиходею, он, видимо, хотел отбить у меня желание мстить, и я было поддалась… Пока не увидела сребряный крестик под рубахой мужика.

Рука полоснула глубоко, лиходей захрипел, затрясся, но агония его смерти не пугала меня. Отпустив бьющийся труп, Альрик ничего не сказал, но взгляд его выдавал удивление. Неужели живя в таком суровом месте он не видел тринадцатилетних убийц…

Лес близ Полоцка,

несколько лет спустя

Резко поднявшись и отряхнувшись от воспоминаний, преследующих во снах, я захватила свёрток и побрела к реке. Ещё было темно. Самостоятельная жизнь моя шла хорошо. Вот уже тысячу восемьсот двадцать пять дней я мечтаю о сожжении Полоцка.

Пред тем как пробраться к воде, взяла нож на случай, если придётся убить свидетеля своей наготы. На берегу сняла с себя всё, прилохматила по-мальчишески короткие теперь волосы, и вошла в воду. Выросшая за это время грудь казалась чужой, без стягивающих тряпиц было неуютно. Раздражала и боль внизу живота, каждый месяц напоминающая о прошлой жизни. Вымывшись, обтёрлась рубахой и порвала её на полоски. Некоторыми стянула грудь, некоторые сунула меж ног, надевая штаны. Облачившись в новую рубаху, скомкала окровавленные тряпки и спрятала в свёртке – сожгу в костре, когда никого рядом не будет.

Только присела на траву, сзади послышался смех и из-за деревьев выбежала толпа полностью голых мужиков. Они сиганули в воду с разбегу, стали брызгаться и забираться друг другу на плечи, чтобы снова прыгнуть в воду.

– Эй, малёк, ты уже омылся? – Микула откидывал мокрые волосы с лица.

– Снова побрился, Яр? Ходишь аки баба! – Бьёрн чухал бороду.

– Давай к нам, Яр, али боязно мыться с настоящими мужиками, а? – Ульвар говорил, пытаясь утопить брата Ивара.

– Ну и вздую же я тебя, – Ивар вырвался и схватил Ульвара за волосы, окуная лицом в реку.

– Смердящие баламошки! Лучше мойтесь, чем разевать рты, – в моей руке блеснул нож, и кто знает, чем бы всё закончилось, если бы не появился Альрик.

– Кончайте трепаться, сегодня здесь будет корабль, – проговорил он, вызывая взрыв радости и улюлюканья.

Я удалилась, позволяя помыться и Альрику без своего присутствия.

Пока мужчин не было, я сунула в костёр свои тряпки, сверху немного щепы и поставила кашу в котелке, нарезала всё вяленое мясо, что осталось – всего гривны четыре, и это на их ораву… Корабль сейчас очень вовремя. Помешав кашу, я разрыла свой тайник и пересчитала добро.

– Ничтожно мало… – горький шёпот сорвался с моих губ…

Проснулся баран, боднул мою ногу и ушёл щипать травку на свою любимую полянку. Послышались разговоры и шаги, я отогнала мысли и спрятала сундучок обратно, снова уселась у костра. Первый прибежал Казимеж, помешал кашу, причмокивая.

– М-м-м, як пышно пахнэ! Чего не снимаешь, готово, готово! Трэба есч! – и лях принялся накладывать себе побольше.

– Пузо не треснет, Казимеж? Тут не только на тебя, нас тридцать восемь мужиков! – я попыталась отнять у него ложку.

– Тридцать восемь! – передразнил Казимеж. – Тридцать шесть мужиков, една баба и едэн ладный и мудрый Казимеж!

– Клятый лях, да я тебя!..

– Хватит, будет вам! Яр, Казимеж, ешьте, не балуйте, – Альрик отобрал у нас обоих ложку и стал накладывать всем каши.

Ульвар и Ивар, одинаковые, как волчата с одного выводка, кто старший – и мать не скажет, посмеиваясь, сели напротив меня.

– Чтоб ты лопнул, толстяк, – пробубнила я Казимежу.

– Я самый уродьивый здесь! И я пастуш, привык много есч.

– Да, уродливый! – я хотела тыкнуть в Казимежа ложкой, но Альрик схватил меня за шкирку и оттолкнул, садясь между мной и ляхом.

Микула, сидящий рядом с Казимежем, пытался растолковать тому, что вместо "уродьивый" надо было сказать "пригожий", однако тот не слушал, а я молча скалилась.

Ульвар надул щёки и попытался повторить "я самый уродьивый", но вышло плохо, хоть мы с Иваром так рассмеялись, что каша чуть не пошла носом. Казимеж, пользуясь ситуацией, стащил у меня вяленое мясо.

– Валдис, что за корабль идёт к нам? – спросил Альрик, прекращая перепалки.

– Византийский дромон. Два косых паруса. С полсотни вёсел на борт, отсюда не разглядеть.

Выслушав Валдиса, немой Тихон стал руками показывать лишь им двоим известные знаки, периодически тыча перстом в сторону одного из нас всех. Кивнув Тихону, Валдис продолжил

– К закату корабль будет здесь. Делаем как обычно, но на этот раз Яр будет с Ульваром и Иваром.

Глотая кашу, я кивнула. Ничего необычного, и всё же нехорошее предчувствие поселилось в моей душе. Хоть раньше я выходила из сражений лишь с царапинами, со мной рядом был Альрик, но… Как и в тот день, всё было обычно, а потом перевернулось с ног на голову.

_____ * * * _____

Константинополь, Восточная Римская империя

Гинекей, комната Евфимии

Я не видела отца уже неделю. Он и раньше не часто показывался в гинекее, но в этот раз что-то словно изменилось, тяжёлое предчувствие не отпускало меня… В детстве я частенько пробиралась в андрон, что сделала и сейчас.

Читая при свече у окошка своей спальни, я выждала, когда Фанис зайдёт к отцу, затем спустилась во внутренний дворик и зашла в часть для прислуги, пустующую в это время. Отец не знал, но в стене с мозаикой было отверстие, позволяющее видеть всё в комнате.

Он лежал на клинии подобно Зевсу, выдуманному богу прошлого, на Олимпе. Хоть мои наставницы из монастыря не одобряли интереса к забытым богам, гетера, обучающая меня вести себя в обществе, с удовольствием рассказывала мне мифы. Походя на скульптуры Зевса, отец больше напоминал мне Нарцисса, подолгу смотрясь в металлическое зеркало.

Но сегодня красивый вдовец прятал лицо… театральной маской. Из-за чужого печального лица глухо прозвучал голос отца:

– Και τι προτείνεις, Φάνης; [И что ты предлагаешь, Фанис?]

Ответ своего наставника я не расслышала, удивлённая преображением отца. Отчего такая перемена? Зачем ему маска?..

– Τι μου προσφέρεις, αν πρόκειται να πεθάνω σύντομα; Ύστερα από μια ολόκληρη ζωή, ούτε τάφο της προκοπής δε θα ’χω, γιατί δε θα ταφώ σε νεκροταφείο! Θάνατος!.. Ούτε σαράντα δεν έζησα, κι όμως σαπίζω σαν γέρος! Είμαι παραμορφωμένος, τρομάζω να δω τον εαυτό μου στον καθρέφτη!... Κι η Ευφημία... ένας ανθισμένος κήπος είναι, ομορφαίνει κάθε μέρα. Είναι αυτή που ήμουν, και που δεν θα ξαναγίνω ποτέ. Η νιότη μου!... Η Ευφημία τα πήρε όλα: ομορφιά, δύναμη, ζωή!... Πάρτε την μακριά. Δώστε την σ’ έναν άντρα. Αφήστε με να πεθάνω εν ειρήνη!.. [Что ты предлагаешь мне, если я скоро умру? После всего, после всей моей жизни, я не буду иметь достойной могилы, потому что меня не похоронят на кладбище! Смерть!.. Я не дожил и до сорока, а гнию, как старик! Я обезображен, мне страшно посмотреть на себя в зеркало!.. А Евфимия… она – цветущий сад, всё лучше с каждым днём. Она – то, кем я был, и кем уже никогда не буду. Моя молодость!.. Евфимия забрала всё: красоту, силы, жизнь!.. Увези её подальше; выдай замуж; дай мне умереть спокойно!..]

Замерев, я слушала слова отца. Не знаю, во что больше не могла поверить, в его болезнь или в нелюбовь ко мне…

– Κύριε Τρύφων, μην λες αμαρτωλά λόγια. Πες μια προσευχή κι αύριο θα φωνάξω γιατρό… [Курий (господин) Трифон! Не говори греховные вещи. Помолись, а назавтра я приглашу лекаря…]

Вдруг отец сорвал с себя маску, открывая мне и Фанису свою лицо… изуродованное проказой.

– Ποιος γιατρός θα με βοηθήσει; Εκπληρώστε την τελευταία μου επιθυμία — σας το διατάζω! [Какой лекарь мне поможет?.. Выполни мою последнюю просьбу, приказываю тебе!]

Это были последние слова отца, которые я слышала. Зажмурившись, я отвернулась от щели в стене и не помня себя оказалась в гинекее.

Утром меня разбудил Фанис. По всему генекею сновали рабыни, собирали мои вещи. В руках наставника было письмо.

– Ο κύριος Τρύφων έφυγε για τις δουλειές του και άφησε ένα γράμμα για τη δεσποινίδα Ευφημία… [Курий Трифон отбыл по делам торговли, оставил дэспинис (молодой госпоже)Евфимии письмо…]

На куске веленя были выведены тёплые отеческие слова, пропитанные грустью о разлуке.

– Αυτός είναι ο γραφικός σου χαρακτήρας, Φάνης.… [Это твой почерк, Фанис…]

Наставник молчал.

Уже вечером я стояла на корабле. Плыли на север, в дикие земли. Фанис говорил, какой-то кро… но… коннунг принял хpистианство и меня везут невестой… Я не слушала, всё смотрела на удаляющийся Константинополь…

– Δεσποινίς, πηγαίνετε στην καμπίνα σας. Ένας τέτοιος ήλιος έχει βγει στον Εύξεινο Πόντο, [Молодая госпожа, идите в каюту, на Черном море такое солнце] – Фанис и сам укрылся в небольшой каюте.

Приданного мы везли немного, что успели за день набрать, видимо, отцу совсем плохо рядом со мной было… Пожалел даже охраны – всего двенадцать воинов, трое провожатых да сотня галерных рабов, и от кого они защитят? Даже хотелось, чтоб напали… Не пришлось бы мучить себя замужеством с варваром.

Вёсла, ветер и воды Чёрного моря несли дромон всё дальше на север. Вскоре Днепр подхватил нас и провёл до Двины. Её воды приняли корабль и должны будут передать в море, которое славяне называют Варяжским, и дальше будет рукой подать до Бирки, моего нового дома.

Путь был скучен и однообразен, полон грустных размышлений об отце и своей судьбе. Молитвы не даровали душе покой, а говорить с наставником открыто я боялась. Лишь занималась с ним языками – Фаниса ещё ребёнком выпросил мой отец, не питавший тяги к изучению языков, но желавший торговать со всеми соседями империи, а всё потому что Фанис имел потрясающие способности усваивать чужие языки. С детства двуязычный, он знал арабский и греческий, затем освоил латинский, персидский, взялся за языки варваров… Всех языков, известных ему, назвать не могла и я.

Во время одной из прогулок мой взгляд, блуждающий по горизонту в водах Двины близ Полоцка, наткнулся на обломки корабля. С последствиями шторма я ещё никогда не сталкивалась и мне сделалось страшно, но очей оторвать от воды не получилось. Рассматривая горизонт, я заметила тонущую лодку с людьми:

– Άνθρωποι στο νερό! Τρεις! [Человек за бортом! Трое!]

– Πήγαινε, σκέπασε τα μαλλιά και το πρόσωπό σου με ένα μαντήλι, [Поди покрой свои волосы и лицо платком], – сказал Фанис, прежде чем распорядиться помочь пострадавшим. Арабские корни иногда брали верх над ромейским рабом.

Пока корабль ставал на якорь, я скрылась в каюте, но наблюдала за палубой через окошко. Один из молодых мужчин в тонущей лодке грёб, что было сил, другие пытались удержать течь. Наконец, полная воды лодка стукнулась о корабль и двое провожатых скинули канат с носа. Когда самый щуплый из них вскарабкался на палубу, лодка скрылась под водой.

– Кто вы? Вы понимаете меня? – к спасённым подошёл Фанис, он заговорил на одном из славянских языков.

– Во…ды…

Один из воинов по указанию Фаниса метнулся к бочке у каюты и принёс кружку вина. Молодые мужчины по очереди приложились к ней. Затем им дали по сухарю и вяленой рыбы. Все трое накинулись на еду как это делают бесхозные собаки на агоре.

– Не ешьте много, вы голодали до этого. Вам сделается плохо, – предупредил Фанис.

– Это тебе сейчас сделается плохо, – жуя рыбу, сказал один из молодых людей.

– Что?.. Я плохо говорю на этом языке, мне кажется, возникло…

– Не, ты просто обернись, – бросил Фанису другой парень, очень похожий на первого.

Фанис обернулся, так же сделали и глупые провожатые, стоявшие без дела. С двух бортов появились верёвки с крюками на конце, по ним лезли рaзбойники. Трое потерпевших кораблекрушение пырнули отвернувшихся провожатых ножами со спины, мокрые нападавшие доставали мокрые топоры, мечи и ножи и нападали на мою охрану. Дюжина телохранителей, трое провожатых и сотня изнемождённых галерных рабов против двух дюжин рaзбойников, число которых всё увеличивалось.

Шла настоящая бойня. Я не могла оторваться от окошка, прильнув к нему как можно ближе. Тела павших не поднимали, ступали прямо по ним, даже если они ещё были живы. Арабские кони бесились от страха и топтали всех, кто оказывался рядом с их привязью. Фанис успел отступить на нос и по такелажу подняться к парусу. Никогда в жизни он не мог так ловко лазать, но сейчас он сражался с палубой в пятнадцать саженей, преодолевая её по верху шаг за шагом. Хватаясь за канаты, переставляя ноги по рее, Фанис кричал что-то скрывающемуся за малым парусом юнге. Завязалась потасовка, и то ли канаты слишком раскачались, то ли Фанис оказался настойчивее, но юноша полетел вниз и угодил прямо на одного из рaзбойников. Смотря только себе на руки и ноги, Фанис медленно приближался к каюте, но всё равно не успел.

Прямо предо мной вырос щуплый юноша, один из тех, кто был в лодке. Не встретив сопротивления в лице моих охранников, он вошёл.

– Τι θέλεις από μένα? [Что тебе от меня нужно?] – я старалась удержать себя в руках как могла.

Снаружи слышался звон металла, ругань на разных языках и крики раненных, ржали кони, шумела река. Рaзбойник огляделся, не отвечая мне, и заметил деревянную икону – на него безмятежно смотрел Христос Пантократор. Ведомый чем-то диким и варварским, он схватил святыню и размозжил об колено. Я вскрикнула от боли за икону, но рaзбойник тут же направил на меня нож.

– Дёрнешься – убью.

Фанис успел обучить меня этому языку, но угрозу я бы поняла и без слов – нож в полупяде от лица говорил сем за себя.

Не двигаясь, я окинула цепким взглядом своего гостя, ища спасения. Вглядевшись в лицо и одежду, я не поверила своим очам…

– Что девушка забыла среди рaзбойников?.. – спросила я сдавленным голосом.

Очи гостя, или, вернее, гостьи, сверкнули, она словно была готова прямо сейчас убить меня, но снова раскрылась дверь в каюту.

Вошедший Фанис быстро схватил веник у двери и кинулся с ним на гостью. Нож против веника, но как он уводил руку нападающей! Оружие Фаниса было больше и длиннее ножа, а потому он парировал все удары и замахи. Это была бы самая странна битва, но вот и в его руке появился нож, а значит и преимущество. Вдруг он ткнул рaзбойницу веником в лицо и успел было пырнуть ножом в живот, но его схватили руки другого рaзбойника – нож крепко полоснул бок, сразу полилась кровь.

Девушка рухнула на пол, роняя своё оружие. Другой рaзбойник, огромный, длинноволосый, с заплетённой бородой и шрамом от ока до уха, держал моего наставника словно в тисках.

– Ευφαιμία, πιάσε το μαχαίρι, Υπερασπίσου τον εαυτό σου! [Евфимия, хватай нож, защищайся!] – Фанис дёргал ногами и извивался, но рaзбойник этого будто не замечал, обеспокоенно смотря на девушку в мужском обличьи и желая помочь.

Сама не знаю, почему, но я схватила ширму и отгородила себя и девушку от очей мужчин. Снаружи гибли мои люди, единственным шансом спастись было помочь девушке, может, тогда меня и Фаниса оставят в живых… Я открыла сундук и порвала первую попавшуюся тунику. Задрала рубаху девушку – рана оказалась не такой страшной, но кровь остановить было необходимо – и стала перетягивать рану поплотнее.

– Ευφαιμία, τι κάνεις? [Ефимия, что ты делаешь?] – Фанис снова попытался вырваться. – Βρώμικοι βάρβαροι! [Грязные варвары!]

Я не обращала внимания на наставника, занятая перевязкой.

– Как ты поняла? – шёпотом спросила девушка, она не шевелилась и только подняла злые очи на меня.

– Кровь. Не из раны, вот тут, – я указала на штаны, там и правда виднелось маленькое красное пятнышко. И как только она раньше не попалась? Неужели она рaзбойница не больше месяца? Или это не тайна?

Девушка сжала челюсти. Видимо, всё-таки тайна. До чего непутёвая! Что у неё такого стряслось, что она и на бога обозлилась?.. Я посмотрела на обломки иконы на полу – её ещё можно было починить.

– Возьми штаны Фаниса, – и я открыла его сундук, выуживая подходящую пару. – А ещё, – добавила я, подумав, – у тебя нежные руки для мужчины. И очи – у мужчин таких не бывает…

Закончив со всем, я помогла рaзбойнице встать.

– Τι σημαίνουν όλα αυτά, Ευφαιμία? [Что всё это значит, Евфимия?] – снова подал голос Фанис.

– Мы уйдём с этими людьми, Фанис.

О, Господи, не оставь меня сейчас! Благодарю тебя за смелость, но дай же мне сил встретить её последствия и ответить за неё!..

– Γιατί δεν μιλάς Ελληνικά, Ευφημία; Πού θα πας τώρα; [Почему ты не говоришь по-гречески, Евфимия? Куда ты пойдёшь?] – причитал Фанис. – Ο πατέρας σου θα έχει πεθάνει ως τώρα! Μην ντροπιάσεις τη μνήμη του! Πού θα μείνεις; Στο δάσος; [Твой отец уже, должно быть, умер! Не посрами его память; где ты будешь жить, в лесу?]

– Αρκετά. Άκουσα όλα τα τελευταία λόγια του πατέρα. Φάνη, δώσε μου ελευθερία! [Довольно. Я слышала последние слова отца, Фанис. Дайте же мне свободы!]

Рaзбойница осторожно придерживая бок шла к выходу, а Фанис с несвойственной его пятидесятилетнему телу прыткостью выхватил из-за пояса здоровяка короткий нож и полоснул девушке живот. Раненная, она не растеряла реакцию и ответно вогнала свой нож в живот Фаниса. Наставник в жизни не резал и курицы, его движения были истеричны, но не опасны, а опытная рука рaзбойницы…

Он захрипел, изо рта пошла кровь, в очах встал ужас, но я была уверенна, что боится он не за свою жизнь. Вскрикнув, я кинулась к нему, обхватила лицо ладонями, умоляя не покидать меня, но его стремительно теряющие блеск жизни очи были обращены к рaзбойнице, оседающей на пол по стене каюты:

– Σε καταριέμαι... να γίνεις αυτός που μισείς... [Проклинаю тебя… стать тем… кого ты ненавидишь…] – потом Фанис обратил взгляд на меня. – Ευφημία... επι…βίωσε... [Евфимия… вы..живи…]

Изо рта вышло ещё больше крови, очи совсем потухли и наставник замолчал. Здоровяк, державший его всё это время, убрал руки и Фанис рухнул на пол. Мои слёзы капали наставнику на лицо, грудь, я, рыдая, звала его, просила не оставлять меня одну…

– Ο πατέρας μου...Πεθαίνει τώρα, Φάνης… [Мой отец… умирает сегодня, Фанис.]

Вечером я стояла на берегу посреди страшной наружности головорезов. Мои люди погибли все… Воинов было слишком мало, а рабы оказались слабы в обращении с оружием и трусливы. Все они навсегда остались на корабле, там же были и несколько тел варваров. На клинии в каюте лежал Фанис…

Я беззвучно плакала. Теперь я действительно была сиротой…

Несколько мужчин подожгли стрелы, натянули тетиву и… выстрелили прямо в дромон, стоящий посреди Двины.

– Όχι!.. πατέρας… [Нет!.. отец…] – я опустилась на колени и согнулась до земли, словно в храме на молитве; у меня не было сил смотреть на горящий в сумерках корабль…

Что же будет со мной дальше?... Забыв обо всём, я стала шептать слова молитвы:

– Πάτερ ἡμῶν, ὁ ἐν τοῖς οὐρανοῖς… [Отче наш, иже еси на небесех…]

Рядом со мной опустился на колени один из рaзбойников. Я испуганно выпрямилась, но он одним взглядом попросил мне продолжать молитву. Свет от огня играл в его влажных очах. Какие добрые и грустные у него были очи, сколько всего они выражали без слов… Я продолжила молиться на родном языке, и мне показалось, что он тоже оставил на корабле кого-то близкого…

_____ * * * _____

Лесь близ Полоцка,

пара часов спустя

Я очнулась только ночью. Ужасно болел живот и бок. Я лежала в какой-то палатке, сооружённой из греческой ткани. Снаружи послышался смех мужиков и рыдания девки с корабля.

Зажмурилась. Снова… Снова они так грязно пользуются девушкой, словно она украденная побрякушка. Сколько уже раз я переворачивалась на другой бок и засыпала дальше? Сколько раз просто уходила в лес, пока всё не кончится? Я здесь не ради себя, ради мести за свою семью… Нельзя рисковать тайной. Нельзя…

Раны нестерпимо заболели, когда я попыталась резко встать. Опираясь о балку палатки, я поднялась и вышла, захватив нож.

– Не сметь, – громко сказать не получилось, все силы шли на то, чтобы криво стоять, одной рукой выставляя нож, а другой придавливая разошедшуюся рану на животе – кровь уже прошла сквозь повязку.

Евфимию перестали толкать из рук в руки. Волосы её растрепались, одежда сползла с плеч, чуть не открывая грудь, с очей потекла тушь.

– Чего тебе, Яр?

– Иди поправляйся, не мешай нам!

– Замени повязки, Яр, а мы не дадим нашей гостье заскучать.

Раздался пьяный гогот – вино с дромона уже уничтожили.

– Она пойдёт со мной, – я схватила окровавленной рукой плечо Евфимии, другой продолжала выставлять нож. – Не хочу после вас заразу подцепить.

Как только мы скрылись в палатке, моё лицо исказила гримаса боли. Я укусила края рукава, стискивая зубы, чтобы заглушить стон боли. Евфимия помогла мне лечь и снова занялась ранами. Боги, и как Альрик шёл на медведя?.. Меня ножичком пощекотали и так размякла… а ещё мужчиной притворяюсь, дура!.. Как я собралась мстить?!..

Из-за тканевых стен палатки послышались спорящие голоса, прикрыв очи, я разобрала:

– Мы так и уступим ему?! – возмущался Казимеж.

– Оставь, прежде он девок не ласкал. Да и она повязки ему меняет, приглянулась может, – усмехался Славута.

А потом я провалилась в сон…

Последующие дни я в основном спала. Рана действительно заживала, обо мне заботилась Евфимия, меняя повязки и нанося мази, добытые Альриком или двоицей братьев в соседней деревне. Гречанка – или, как она себя называет, ромейка – пыталась поладить со мной, но я отвыкла от всего девичьего, да и лишний раз рисковать тайной не хотела. Думы мои денно и нощно возвращались к тому самому дню, когда я осиротела из-за християн, а потому видеть и слышать молитвы Евфимии пред поломанным мной же образом Христоса Пантократора становилось невыносимо… Ни мне не уйти – раны, ни ей не выйти – мужики. Но совсем уж не молиться я ей не требовала, в конце концов, её бог – это всё, что у ней осталось…

Но ненависть моя не угасает. Я снова пересчитывала своё добро, пыталась выпросить у Альрика свою долю за дромон, но так и оставалась ни с чем – не получу, пока не окрепну полностью. Из трофеев у меня рана на животе и разошедшаяся вновь рана на сердце… Другим повезло меньше – многие потеряли руки, Бьёрн лишился ока, а Валдис подставился под меч, прикрывая товарища, ещё нескольких я не видела за ужином, скорее всего тоже остались навечно на корабле.

Наконец, в начале осени, когда мне удалось отбиться от Евфимии с мазями, Альрик отозвал меня в сторону.

– Вижу, оклемалась ты, в себя пришла, а потому завтра пойду на север, – он поднял ладонь, останавливая мою радость. – Долю на руки не получишь, вместе с остальным твоим златом и сребром увезу, хватит, чую.

Варяжское сердце сжалось, когда я, не найдя слов, крепко обняла Альрика. Не зная, что поделать, он осторожно прижал мою сиротскую голову к своей груди и погладил по-отечески.

На следующий день в стане все суетились с рассвета. Альрик решил взять с собой семерых, среди которых были Славута, Йонне и Бьёрн. Ночью я толком не спала, окрылённая исполнением своей мечты – скоро у меня будет своя малая дружина, силу которой я направлю на ненавистный Полоцк.

– Поди сюда, Яр, заплетёшь мне косы в путь-дорогу… – позвал Альрик.

– Сам ты не можешь, варяг? Вы поголовно космы носите, аки бабы, значит и расчесать способны, – веселилась я, затачивая любимый нож посреди снующих туда-сюда мужиков.

– Я-то могу, да персты у тебя больно тонкие да умелые косы плести, словно у девицы, – недобрый блеск моих очей заставил Альрика усмехнуться.

Зло выхватив из рук варяга гребень, я принялась покорно вычёсывать его волосы. Когда вблизи не было никого, зашипела ему на ухо:

– Что это было?

– Не беспокойся и не сердись, я потолковать хотел, историю одну поведать... Заплетай и слушай, да хорошо заплетай, чтоб не стыдно было в некогда родные края вернуться. Было это давным-давно… Один из, – варяг довольно усмехнулся, – лучших дружинников Всеслава Изяславича, правнука славного Рогволода, возвращался домой. Вместе с сослуживцами на небольшой ладье они спустились по Двине в Аустмарр, чтобы высадиться на родной земле. Из всех тридцати в Ньёрдарстад направлялся только один… Несколько дней тяжёлой пешей дороги помогали перенести мысли о доме. Ещё немного, и он возьмёт на руки свою дочь – он был уверен, что Фрида подарит ему именно девочку, такую же красивую, как она сама, – я снова услышала смешок варяга, но на этот раз грустный. – А потому ночью пред отбытием нашептал жене, чтоб назвала её Астрид... Ещё немного, и он обнимет брата, на которого оставлял дом и семейную таверну, потреплет по голове племянников, которые ещё сильнее выросли и возмужали за год, подаст руку подслеповатому отцу и послушает его рассказы о Винланде... Кинет лишнюю и не до конца обглоданную кость Трою, псу, и украдкой, когда никто не будет смотреть, приласкает соседского кота, возьмёт на руки и почешет за ушком… Ещё немного, и он поцелует жену, которую не видел с прошлого лета, скажет, как скучал по ней и… Впрочем, не твоё это дело, Яр, – варяг ненадолго замолчал, видимо, припоминая детали истории. – Шёл весь день, останавливаясь только поспать короткими летними ночами. Шёл, пока не дошёл до дома. До того, что от него осталось…

_____ * * * _____

Пред очами вышедшего из леса варяга предстала ужасная картина безжизненной и разрушенной деревни. Не осталось ни одного не тронутого дома, каждый был наполовину сожжённым и закоптившимся от дыма. Дом брата стоял ближе всего к лесу, одна его половина оставалась целой, туда и зашёл варяг. В дальнем углу на балке висело то, что осталось от невестки. Мумифицированное тело в остатках разорванной одежды висело на высокой балке. Кожа потемнела и обтянула выпирающие кости, пустые глазницы плакали чем-то мерзким, рот был раскрыт и перекошен. Живот разодрали птицы, из-за чего часть внутренностей выпала, а часть так и вываливалась наполовину. Ноги словно пожевали волки, недоставало стопы. Под трупом, в следе засохшей смердящей лужи были недоеденные кости и куски гнилой плоти, её или чужие. Всё в доме было раскидано и умирало вместе с хозяйкой… На негнущихся ногах варяг вышел из когда-то шумящего весельем дома. Пошёл к своему.

В десятке тяжело дающихся шагов увидел брата, вернее, кольчугу, которую привёз тому год назад в подарок из русских земель. Тот лежал, кажется, на животе, его ноги были обглоданы волками и лисами, а правая рука отсутствовала, хотя недалеко справа лежал меч. Голова была отсечена, расколотый череп лежал в какой-то пакле совсем рядом… Отойдя ещё на пару шагов, варяг увидел, кажется, руку, обглоданную зверями. Дальше с каждым шагом он видел разложившиеся тела соседей, хаотично лежавшие по земле. Не имея сил их разглядывать, варяг неумолимо приближался к своему дому.

Всюду пахло смертью... Таверна была сожжена полностью, от неё осталось лишь пепелище. Рядом стоял родной дом с каркасом из китовых костей. То ли он плохо загорелся, то ли жечь его не решили, но он единственный стоял будто целый. Грозный викинг упал на колени. Ему казалось, что сейчас оттуда выйдет его жена, потом осторожно и держась за проём двери, покажется годовалая дочь...

Но ничего не происходило.

– Фрида... – шёпотом позвал жену варяг. – Фрида... Фрида! Фрида! – он стал истошно кричать, всё продолжал и продолжал, словно она и правда выйдет, если её крепко позвать.

Но никто не выходил...

_____ * * * _____

– И потом он… Тот варяг… он…

– Ты не отомстил?! – я закончила заплетать косы, и встала пред сидящим варягом, смотря сверху вниз.

– Я искал племянников, Ульвар и Ивар же тогда были в плавании… – он упёр очи в землю.

– Нет! Их ты нашёл гребцами на одном из первых ограбленных нами кораблей, шедших с севера, тогда я уже была с тобой! Ты не мстил?! – я была готова загореться карающим пламенем.

– Кому мне было мстить?.. Моей семье это не помогло бы… – Альрик помолчал, всё пряча взгляд. – Когда я тебя увидел на полянке, в том лесу, понял, что тебе моя защита нужнее, чем уже мёртвым…

Но я не дослушала последних слов, сорвавшись с места. Ноги несли меня в лес, на ту самую полянку. Я не заметила, что следом, отставая, увязалась гречанка – ей непривычно было носиться в местной одежде и обуви, которые пришлось надеть из-за наступления осени.

Долго бежала я, пробиралась через кусты, огибала деревья, пока не оказалась на нужном месте. Я привыкла, что баран, помня первую ночь вне Полоцка, каждый летний день уходил сюда пастись. Привыкла, что иногда могла забрести сюда и увидеть его, мирно щипающим зелёную травку. Привыкла, что могла здесь, вдали от стана, дурачиться и заливисто, по-девичьи смеяться, не боясь ничего. Здесь, на этом же месте я и горевала открыто о своей семье, обращалась к их духам, ведь именно здесь совершила первую по ним тризну…

Но сейчас мирное гало над поляной исчезло.

Вместо белого облачка барашка я увидела его окровавленную шерсть. Казалось, даже птицы перестали петь, а ветер не шелестел начавшими желтеть листьями, оставляя меня наедине со скорбью. Вот теперь от прошлой жизни не осталось ничего…

Даже имя моё осталось в прошлом.

Я сделала шаг навстречу правде, кровавой действительности. Ещё шаг – и рассмотрела торчащие из кучки перепачканной красным шерсти рёбра с обрывками плоти. Следующий шаг был сделан назад, с зажмуренными очами. Ещё один, ещё, и вот я уже бежала в сторону стана.

– Это был ты?! – появившись из-за спины, я приставила нож к горлу Казимежа.

– Чего мелешь, лябзя?!

– Пёс шелудивый, ты давно хотел его зарезать, – нож упёрся сильнее.

– Чже?! Я готовил есч пред походом!

Вокруг появились другие мужики, желавшие предотвратить резню. Вперёд вышел Ульвар:

– Что происходит? Яр, убери нож.

– Зверь моего барана зарезал, а теперича я его зарежу, – прорычала я.

Одна моя рука прижимала нож к горлу паршивца, а другая тянула на себя неровно стриженные космы Казимежа. Ульвар ещё шагнул вперёд и хотел пригрозить тем, что остался на правах старшего в отъезд Альрика, да не успел – его прервала гречанка. Запыхавшаяся Евфимия растолкала зевавших мужиков и упала на колени посреди действа. Согнувшись до земли, она тяжело дышала, не в силах вымолвить хоть слово. Открыв в себе второе дыхание, девушка разогнулась и подняла руку с окровавленным идол Хорса – тем самым, который всегда был у барана. Очи мои наполнились болью и яростью, я была готова перерезать горло Казимежу прямо сейчас, но Евфимия заговорила:

– Φυλαχτό… ук-ра-шенье… κριάρι… – ромейка протягивала идол мне, силясясь очами показать то, что не может передать словами на чужом языке. – Θηρίο… Ένα θηρίο… όχι ένας άνθρωπος… Не виноват, – Евфимия вложила всё в последние два слова и указала перстом на Казимежа.

Ивар, появившийся сзади, резко оттолкнул меня от Казимежа, нож упал, как и сама я, а Казимеж сразу отполз в сторону толпы, за которой и скрылся, потирая шею.

– Яр, пойдём поговорим… – Ульвар и Ивар подняли обессилившую меня под мышки и увели в сторону леса.

Полчаса спустя на поляне стояли четверо: я, двоица братьев и Евфимия. Барашек был замотан в одну из многочисленных туник Евфимии. Я силилась сдержаться и не расплакаться при Ульваре и Ивара. Я не плакала с тех пор, как осиротела. Каждый день стал для меня ожиданием мести, как обезумевшая я делала всё, лишь бы накопить побольше злата и сребра – тогда смогу нанять людей и сжечь Полоцк. В сердце теплилась надежда, что Агнибор, являвшийся в первые дни сиротства, жив, но найти его, будь это так, было невозможно… Он бы либо сбежал подальше, готовя своё возмездие, либо скрывался, как и я сама. А без выжившего брата единственным доказательством существования моей семьи и прошлой жизни был барашек. Тот самый ягнёнок, должный умереть вместо моей родни…

Евфимия, не знавшая всей моей судьбы, но догадывающаяся о её нелёгкости, аккуратно коснулась моей руки, а потом обвила её, поддерживая.

– Уходите, – раздался мой сиротский шёпот.

Ульвар крепко хлопнул меня по плечу и сжал его.

– Не стыдись, брат Яр, своих слёз… Мы… знаем, что ты девка.

Земля ушла из под ног... Я моргнула и оказалась уже сидящей на жухлой траве, вокруг раздавались разные голоса, но их заглушил шум в ушах…

Окончательно пришла в себя я сидя на стволе поваленного дерева на самом краю полянки. Подняла голову с плеча Евфимии и осознала своё положение…

– Как… давно?..

Ульвар и Ивар переглянулись.

– С самого начала.

Опершись локтями о колени, я потёрла лицо ладонями. Отросшие волосы были всё ещё по-мужски короткими, но в таком положении скрывали очи от собеседников.

– Кто… ещё знает? – я уже не прятала голоса, пусть уже привычно грубого для девицы, но уже более устало-нежного для юноши.

– Может кто догадывается, уж больно слаб ты… да с Альриком чаще нас ошиваешься, словно ты племянник его, а не мы, – ответили братья. – Но слух есть, что ты байстрюк его от почившей служанки в княжеском тереме, она померла, вот он, нынe бессемейный, и признал тебя сыном. Чего смотришь так, мужики вяжихвостки похлеще ярмарочных баб!

Но мне было не до веселья, я не моргая смотрела на свёрток туники посреди полянки. Снова ощутила себя самой одинокой и несчастной на всём белом свете…

– Но ты не хмурься почём зря, не выдадим тайны твоей, для нас ты всегда братом будешь, – братья крепко хлопнули меня по плечу и сели на бревно рядом.

Очи защипало, силуэт свёртка, с которого я так и не сводила взгляда, расплылся из-за подступающих слёз.

– А ты?.. Я убил того мужчину… Он был твоим учителем? – Евфимия кивнула. – Если не отцом, – прибавила я, и волосы на моей голове зашевелились – неужели для кого-то я стала тем, кем для меня были християне?..

– Μέντορας και δάσκαλος… Фанис учил меня… – пусть при мне Евфимия никогда не горевала по нему, сейчас слова её имели оттенок нескрытой скорби.

– И ты не ненавидишь меня? – по моим щекам беззвучно лились слёзы.

– Христос… учил прощать.

Слёз стало больше, потоками они лились по лицу, но не очищали разум от боли, а питали ярость. Ненавистное имя бога, из-за которого пострадала моя семья…

– Не прощу! – я вскочила с бревна и отпрыгнула от Евфимии как от прокажённой. – Никогда не прощу! Ни того, кто убил мою семью, ни бога, из-за которого они погорели! Никогда! Уходите!!

Почему так тяжело?.. Почему она просто не возненавидит меня?..

Хоронила барашка я в одиночестве. Последнее, что связывало меня с домом, было уничтожено клыками и когтями зверей. Пусть каждому волку отомстить я не могла, первопричина, Полоцк, всё ещё стоял. Медлить было нельзя…

Следующие несколько тяжёлых и долгих дней я проводила у реки. Всё стояла на берегу и смотрела вдаль. Отчего-то на душе было ощущение, что скоро я встречусь с братом…

Снизу по течению показался корабль. Сложенный парус и десятки вёсел.

– Варяги?..

Действительно по Двине против течения плыл драккар. Сильные тела гребцов неумолимо толкали плоскодонный корабль вперёд. Присмотревшись, я заметила Альрика у носовой фигуры дракона. Старый варяг выглядел величественно, словно сам Перун, шрам и редкие серебряные нити в бороде и на висках лишь придавали ему суровости, а морщины на лбу добавляли мудрости.

Но сегодня я помолюсь Хорсу, огню, который сожжёт мою ярость.

Драккар пристал к берегу с поразительной лёгкостью, Альрик первым сошёл на землю, за ним выпрыгивали другие воины, но меня они не волновали. Молча мы с Альриком стояли и смотрели друг другу на друга. В очах варяга я видела свои – не было в них больше яростного блеска, они потухли и походили на те, с которыми сам Альрик шёл на медведя в тот раз…

– Kona. Griska! Hvaðan kom hún? [Баба. Гречанка! Откуда же она здесь?]

К реке вышла Евфимия, видимо, позвать Ярославу есть, а нарвалась на варягов.

– Það er áhugavert að sjá hvers konar suðrænar konur eru þarna? [Интересно посмотреть каковы там южные женщины?]

– Проявите уважение к фрекен Евфимии, не то рассердите герра Яра, и он сожжёт вас, пока будете спать, – сказал Альрик, не отрывая от меня сурового, печального и в то же время тёплого взгляда.

На закате следующего дня я сначала в одиночку двинулась к Полоцку. Наёмники, составляющие моё неслаженное войско, должны были начать жечь город позже, когда я прощусь с родным домом.

"Отняли мою семью, заставили жить чужой жизнью пять лет… Не прощу! Пусть горят!" – проносилось в голове.

Евфимия весь день, лишь прознав, за чем именно прибыли наёмники, умоляла меня отказаться от помыслов. Сначала именем Христа, а потом, поймав взгляд колючих очей, ради всего доброго. Слова Евфимии не возымели влияния, но она стала отчаянно молиться по-гречески, как умела, прося бога о прощении для всех.

С окраин Полоцка донёсся собачий вой, ему вторили соседские псы. Я тенью скользнула из лесу к городу. Конь нёс меня по воспоминаниям, смотреть на город было невыносимо, поэтому я подняла очи вверх.

Огромная Луна на закатном небе смотрелась зловеще, словно природа предчувствовала нечто. Подташнивало, не хотелось никого сейчас видеть. Слава Хорсу, наёмники придут лишь с темнотой. Слава Хорсу, Альрик не увязался следом.

На подходе к окраинам я сбавила скорость, неспешно передвигалась по улицам. Люди не удивлялись и внимания не обращали, юношеская одежда прятала меня от тех, кто мог узнать дочь жрецов, но на другой случай при себе был нож – другому оружию Альрик меня так и не научил. Вокруг сновали дети, мужики рубили дрова, бабы тащили вёдра с водой – все жили своей жизнью, смеялись, ругались, разговаривали. Но я пропускала мимо ушей всё, кроме…

– Яр!

Увязался. Только богам известно, как Альрик здесь оказался, но сейчас он скакал следом – пришлось сделать крюк, чтоб отбился. Хоть когда-то варяг и служил полоцкому князю, он не знал всех дорог, как знала их я. Я любила здесь всё в детстве, пусть сейчас чувства и затмила ненависть.

На резком повороте под ноги коню чуть не попался мальчишка, от неожиданности я круто дёрнула поводья, натягивая узду, и конь взвился на дыбы. Мальчишка спасся, но я не удержалась и грохнулась с взбешённого животного. Конь тряхнул головой и потрусил в сторону к реке, а я замычала, хватая ушибленную руку – уже второй раз страдаю из-за того, что зачем-то спасаю других. Злость на мальчонку взяла верх:

– Щенок! – здоровой рукой я схватила его за рубаху, словно за загривок. – Кто твои родители?!

Я ждала имена, чтобы самолично сжечь дом этого отпрыска.

– Звать меня Васютка… – я скривилась, услышав имя: Василием крестился ненавистный Владимир. – А папка – И-Истислав…

Не может быть… Истислав сгорел тогда, у него ещё не было детей… Три улицы дальше от Двины жил ещё Истислав, но он уже менял шестой десяток, ребёнок точно не его сын…

– Деда живой?!

– Н-нет… – мальчик совсем испугался, но храбро не плакал. – Папка говорил, Тримиром звали…

Сердце рухнуло. Неужели?.. Неужели Истислав жив?!.. Значит не Агнибора нужно было искать… И разве брат остался бы в Полоцке после расправы?!..

Обретя волю, я скомандовала:

– Веди к своей избе!

И Васютка побежал домой, но он бы сделал это и без приказа, ведь хотел сейчас только одного – ощутить тепло маминых рук.

Мальчишка привёл меня к отчему дому. Открылась дверь и на пороге показалась беременная женщина. Васютка обнял её за ноги, а она погладила его по светлым волосам. Я держалась недалеко, не в силах ни подойти, ни спрятаться. За спиной женщины появился мужчина, в котором узнавался Истислав.

Колени коснулись земли, но я даже не почувствовала боли. Сердце забилось в ушах так громко, что мир вокруг исчез – осталась только эта оглушающая пульсация. Пред очами всё помутилось, и я было решила, что мне почудился брат, а мальчишка оказался злым духом, внуком лешия, который пришёл извести меня… Но вот лицо Истислава оказалось совсем рядом с моим:

– Ты в порядке, добрый молодец?..

Дыхание перехватило от звука его голоса. Он был жив. Он. Жив. Настоящий.

– Брат… – мои уста беззвучно дрогнули.

Рассудок помутился… в чужом человеке брата вижу… Я умерла, и он явился ко мне… ангелом… Правы были християне…

Опустившись на колено, Истислав вгляделся в очи несчастного юноши и ужаснулся. В бледном лице, обрамлённом короткими грязными волосами, он узнал меня, свою сестру, исчезнувшую пять лет назад. Он обхватил ладонями мои впалые щёки, погладил:

– Ярослава!.. Слава Господу богу, слава! – Истислав отпустил меня, перекрестился три раза, глядя на небо, всё повторяя слова благодарности своему богу.

Он снова обнял меня, прижимая к груди. По его лицу лились слёзы, он то стискивал в объятиях, то принимался разглядывать моё лицо и шептать что-то о времени, разлуке и боге.

Моё израненное и истоптанное сердце ныло и с плачем билось, когда я наконец касалась своего родного брата… но многолетняя ярость не отпустила меня и в этот момент:

– Как ты смеешь благодарить их бога после того, как они убили нашу семью? – мои очи были полны ужаса и потрясения, убрала руки брата от своего лица.

– Ярослава… – нежно прошептал Истислав, всё вглядываясь в родные черты. – Что с тобой сделалось, где же твои косы?.. – он снова нежно пригладил мою макушку.

Я поднялась, ожившая в новой волне злости, и посмотрела на краешек леса вдалеке. Закатный час подходил к концу, сгущались сумерки. Скоро огонь и наёмники будут здесь, но есть шанс увести брата… с его новой семьёй.

Зайдя в такой родной когда-то дом, я подметила, как он изменился и даже посвежел, принимая в себя молодую семью. Исчезли только все обереги, появились ясли и икона в углу. Вперив в неё взгляд, я не понимала, что же сделалось с Истиславом за это время…

У печи хлопотала жена Истислава, успевшая повязать на поясницу шаль. Васютка что-то увлечённо рассказывал ей, а как вошли мы с Истиславом, замолк и стыдливо отпустил мамину юбку. Брат усадил меня за стол.

– Так значит, у тебя есть семья?.. – бросила я, пытаясь не думать об иконе.

– Да, я женился. Четыре года назад родился Васютка, потом девочка, мы её назвали Ярославой… она не выжила.

Ставя на стол горшочек с едой, жена укоризненно посмотрела на Истислава – зачем же гостям такое рассказывать. Я вгляделась в её лицо…

– Весняна?!

– Ярослава… Я тебя и не узнала…Что это с тобой, почему ты в мужском? – Весняна присела за стол рядом, вглядываясь в лицо золовки.

Бросив взгляд на прикрытую дверь, я решила поторопиться и не расспрашивать об иконах, о том, почему племянника назвали Василием, этим отвратным именем, которым крестился ненавистный мне Владимир, о том, почему Истислав столько упоминал бога... Выдохнув, я спросила самое главное:

– Истислав, ответь мне, как ты выжил?

_____ * * * _____

Капище, Полоцк,

много лет назад

Приняв у отца кувшин, каждый послушно испил из него. Незамкнутый круг из кольев вокруг капища замкнулся – братья сами не заметили, как установили недостающие колья, хорошая настойка. Отец только развёл слишком большой костёр, и непонятно зачем – Ярослава скоро вернётся с ягнёнком, будет её первое жертвоприношение Велесу, а они здесь заперты частоколом.

– Смотрите на меня, кровь моя, род мой! Мы не просто плоть, что сгорит в этом огне! – Тримир указал на высокий костёр. – Мы жертва богам, чтобы их очи вновь обратились к нам! Християне строят церковь прямо рядом с нашим капищем, хотя Всеслав Чародей обещал свободу всем! Мы пламя, что очистит этот город! Пусть князь увидит это пламя и поймёт, что его вера слаба, что его кресты бесполезны, а его молитвы пусты! Пусть каждый, кто отвернулся от богов, вспомнит, как звучит их гнев! Мы пожертвуем собой, чтобы Ярослава возродила служение Роду! Сыны мои, душа моя, возьмитесь за руки!..

Тримир жёг всё вокруг себя до последнего, пока не упал, надышавшись дымом, вместе с Веданой, Велигором, Агнибором и Истиславом.

Вдруг через свежий и не так хорошо закреплённый частокол каким-то чудом перелезает девица, она падает с высоты выше своего роста, но подползает к Истиславу. Целует безмятежно застывшее лицо и пытается спасти хотя бы себя с ним, но огонь подбирается, а дым отравляет ещё быстрее. Девица ещё в сознании только благодаря тому, что дышала через воротник сарафана, мокрый от слёз. Она бы так и угорела вместе с волхвами, если бы мужики не растолкали свежий частокол…

_____ * * * _____

– Так Весняна вошла за мной в огонь..., а потом долго выхаживала молитвами…

– А остальные?.. – сквозь зубы сказала я.

Персты добела впились в край деревянной лавки, на которой я сидела. Очи горели, недвижно буравя плошку с нетронутыми хлебом и сыром предо мной.

Молчание Истислава было красноречивее любых слов. Я больше не могла выдавить из себя хоть слово, не могла находиться в этом доме... Потому встала и, шатаясь, вышла на улицу.

Меня стошнило. Пред очами двоилось и плыло, сердце колотилось где-то в горле, но я ясно ощутила, что огонь и войско совсем рядом.

Утирая рукавом рот, я огляделась: по улице бегали люди, куры, собаки; стоял шум, слышались крики, кто-то пытался тушить дома вдалеке. Мимо скакал один из наёмников. Я, не думая ни секунды, прямо пошла на него, вынуждая остановить коня и спешиться:

– Останови это.

– Чего? Остановить?.. Как?! – усмехаясь, изувер не хотел заканчивать свой праздник.

Только я схватила того за грудки, откуда-то подоспел Альрик. Видя моё состояние, он отправил наёмника к остальным и приказал тушить то, что поджигали. Альрик попытался обнять меня, но я ускользнула и хотела было вернуться в дом… Пусть брат отчего-то говорит о боге, пусть держит иконы, его нужно спасти и тогда он сможет отречься от них!..

Но… застыв в дверях, я увидела, как брат, невестка и племянник молились на коленях пред образом…

Меня душила обида. Я ночей не спала, я не ела, я каждый день думала о своём роде… Я столько сделала, чтобы отмстить их!.. А Истислав всё это время был жив, спокойно ел, спал, заводил детей! Ещё смел называть дочь моим именем, не ища меня!.. Неужели он крещён?.. Я не видела на нём креста, но стал бы он молиться дома, когда никто не видит?.. Брат даже не вышел ко мне сейчас!.. Неужели, всех моих братьев унёс огонь?.. Нет!.. Ярости не осталось, едва я увидела родные глаза…

– Брат!.. – снова беззвучно двинулись уста.

Опираясь о дверной косяк, я стала оседать на пол. Ничего, ничего… ничего больше не имеет значения – у меня есть брат… Отчего же тогда так щемяще тоскливо? Никогда за эти годы так не было!..

Альрик молча перекинул мою руку себе на плечо и повёл к коню, но меня снова вывернуло. С другого конца улицы послышался топот лошадей – приближался князь с дружиной. На фоне суетящихся полочан мы с Альриком смотрелись заметно, поэтому князь направил коня к нам.

– Назовитесь и скажите, откуда вы… Альрик?! – князь узнал бывшего своего дружинника.

Тот не ответил.

– Что ж, кто зачинщик всего этого, тебе известно? – спросил князь, гарцуя на коне вокруг нас, в кольце из дружинников.

Альрик опустил взгляд на меня, взгляд мой был пуст, одежды грязны, тело безвольно. Я ничего не слышала и не видела, повиснув на плече Альрика.

– Я, – коротко ответил варяг.

– Ты?.. А что скажешь про этого оборванца? Ему тоже голову с плеч за нападение на Полоцк? Или прислушаться наконец к святому отцу... «Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам»… (Евангелие от Луки 6:38) и сжечь?..

– Не утруждайся выбором, Всеслав Брячиславич, это девица, – прервал князя Альрик.

– Девица?.. – Всеслав усмехнулся. – Знаешь ли ты, варяг, как греховно заменять девицу мо–…

Князь остановился, когда Альрик одним движением разрезал мою рубаху и тряпки под ней.

– …лодцем. Любопытно, – ответил князь и, бросив Альрику свой плащ, ускакал дальше, оставляя после себя только двух дружинников.

Альрик укутал меня в княжеский плащ, и ускакал с дружинниками князя, но не пленником, а на своём коне.

– Помогайте другим остановить огонь! – Авдий заходил в каждый дом, призывая людей спасать город. – Ибо учил Христос помогать ближнему.

Я не заметила приближения служителя церкви, мой взгляд был пуст, а очи смотрели прямо, не мигая. Авдий опустился предо мной, поправил княжеский плащ и заговорил вкрадчиво:

– «Истинно, истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет». (Евангелие от Иоанна 16:20)

Слова пронзили меня насквозь, я подняла жидкие очи на Авдия и вспомнила его, вспомнила, как чуть не сожгла его…

Сквозь накрывшую куполом тишину послышался голос. Ведомая чем-то свыше, я прислонила ухо к церковной стене:

– Господи, – молодой иеродиакон Авдий шептал молитву. – Владыко милосердный, прими души усопших: Тримира, Веданы и чад их, Велигора, Истислава, Агнибора и Ярославы. Аще, не ведая света Твоего, но Ты еси Отец всякого тварения. Даждь им покой в обителях Твоих, прости им, еже не по воле Твоей сотворено. Аминь.

В нестерпимой душевной муке я приоткрыла рот, силясь сказать что-то, но Авдий лишь помог мне подняться. Он блаженно улыбался и говорил о радости среди ужаса и горя. Меня, вновь обессилевшую, подхватила Весняна и завела в дом. Истислав ушёл с Авдием.

Весняна переодела меня в женское под княжеский плащ. Я ничего не говорила. В душе моей сейчас боролась новая жизнь со старой – цель, ставшая смыслом жизни и долгом, рухнула в одночасье. Некого было ненавидеть. Столько людей было загублено за эти пять лет во имя мести…

Перед очами стоял лиходей, которому я перерезала горло – первое убийство. Дальше вереницей шли моряки, гребцы, рабы – их лица были смазаны, каждого я не помнила. Среди них выделялась девушка, чьё лицо врезалось в память навечно.

Я помнила, как помимо злата, сребра и ценных товаров с корабля сняли молодую женщину. Помнила, как измазанная и грязная, та лежала под кустом и бездумно царапала себе горло; помнила выплаканные очи несчастной, которые даже не посмотрели на меня, приблизившуюся. Помнила каждый крик, каждый стон из кустов, когда там были мужчины, и помнила тишину после того, как быстро перерезала женщине горло… Было ли это убийством или… милосердием? О, боги и духи!.. Икона в углу дурно на меня влияет…

Лицо воспитателя Евфимии тоже не шло из головы – намерения убивать его у меня не было, руки сделали это сами, по привычке, оттого и больно. Какая жизнь была бы у Евфимии, не пересекись её дорожка с моей?.. Осиротела по моей вине…

Пред очами снова тот самый день – все на капище, а я у реки, отражение смотрит на меня совсем юной девицей. Именно этот образ ударил больнее всего.

Я пришла в себя. В думах провела слишком много времени – в избе стояла тишина, Весняна и Васютка спали, Истислав всё не возвращался, помогая полочанам на окраине. Рассветало. Тихо поднявшись с лавки, я, не обуваясь, вышла вон и босая направилась, сама не зная куда.

Наутро после шумной ночи было так тихо, казалось, и боги молчали. А может, бог был один, и он сегодня заговорил со мной устами Авдия?..

Ноги долго вели меня в обход жжёной окраины к лесу. Лёжа на полянке подле холмика, я прощалась с яростью, говорила с духами предков, принеся им ягод, гладила землю на холмике. Покуда, пряча сарафан под плащом, не пришла к стану. Пустующему стану.

В палатке, где жила с Евфимией, нашла лишь саму гречанку, чинящую одежду.

– Где мужики, Евфимия?

– Ночью все в Полоцк ушли, никто не вернулся. Ты один?..

– Одна, – глас мой дрогнул; где же Альрик?..

Солнце уже катилось к полудню, что могло случиться, раз никто не вернулся?!.. В груди кольнуло и я рванула обратно в город…

Тяжкое предчувствие не обмануло – предо мной, на площади перед княжеским теремом, предстала ужасная картина. Несколько десятков отрубленных голов, насаженных на шесты…

_____ * * * _____

Княжеский терем

Авдий вошёл к князю со Священным Писанием.

– Ты из-за казни? Я не мог поступить иначе.

– Я из-за твоей души, князь.

– Домовой и леший! – Всеслав Брячиславич поднялся с лавки и подошёл к окну. – Сколько лет я не трогал лиходеев? Сколько лет они грабили и наш порт, и чужие суда? Сколько жизней они отняли, Авдий?!

– Ваш прадед… – начал архидиакон.

– Мой прадед! – князь оторвался от окна. – Моя прабабка, Рогнеда, была варяжской, её боги поняли бы меня. И боги Владимира бы поняли…

Авдий воспользовался образовавшейся тишиной:

– Владимир принял имя Василия, а Рогнеда – Анастасии. Они пришли к одному богу. Бог есть любовь – не насилие.

Всеслав шумно выдохнул, раздувая ноздри и отвернулся от псаломщика. Прошёлся по горнице, тяжело ступая, как раненый зверь. И без того похожий на медведя, сейчас он источал не меньше угрозы.

– Облегчи душу, князь, помолись…

– Я разрешил строительство твоей церкви! Я сделал тебя почти что советником, начал строительство второй церкви, твоей Святой Софии! Я…

– Князь, я вижу твою муку. Ты не просто так сам рубил головы лиходеям, ты освободил палачей от греха! Помолись, помолись и станет легче.

– Я не крестился, – глухо сказал князь. – И не буду. Любовью не остановишь ни лиходеев, ни огонь. Для меня нет ничего выше Полоцка. Пусть полочане идут к твоему богу – я останусь с городом. И без того выходит, что из-за меня его пожгли вчера…

– Тогда дай мне вернуться в Царьград, и я буду молиться там за тебя, – Авдий опустил руки с Писанием, так и не раскрыв его.

_____ * * * _____

Перед теремом

Снова… Снова я теряю обретённое.

У меня были отец, мать, три брата и право самой принести жертву Велесу – всё сгорело. У меня была мечта отмстить Полоцку – она сгорела, а Полоцк стоит. У меня были Альрик, почти отец, Ульвар, Ивар и Казимеж, почти братья – и вот их головы насажены на шесты в центре городища.

Я не помню, как оказалась в центре Полоцка, у княжеского терема. Не помню, как среди остальных голов нашла его. Но я до самого последнего часа буду помнить именно это лицо Альрика. Кровь, приоткрытый рот, мухи, закатившиеся заплывшие глаза и растрёпанная испачканная коса…

Я помню твой рассказ. Кажется, то был наш последний личный разговор… Ты не мстил. Не искал, куда вылить скорбь и ярость – я искала, и это привело к ещё большей скорби…

Я решила не мстить. Это далось мне не легко. Стуча кулаками по земле, вырывая волосы, зарываясь лицом в дорожную пыль, стискивая зубы, я долго рыдала подле шеста с твоей головой. Было ли легко тебе отказаться от возмездия там, в родной деревне?..

От земли меня оторвал Авдий. Архидиакон упал рядом со мной в пыль, обнял, не давая причинять себе боль и пытался утешить мою скорбь:

– «Возьми бремя твоё на Господа, и Он поддержит тебя», (Псалом 55:22) «Господь близок к разбитым сердцам и спасает сокрушённых духом». (Псалом 34:18)

_____ * * * _____

Константинополь,

время спустя

– Соблюдала ли ты пост?

– Да.

– Повернись на запад.

Босые ступни повернулись на холодном полу. Заметив Евфимию со свечой в руке, я слегка сжала своё белое одеяние. Отведя от неё взгляд, увидела на западной стене мозаику, изображающую хаос и тьму – прошлую мою жизнь.

– Отрекаешься ли от сатаны?

– Отрекаюсь, – снова прошептала я.

– И всех дел его?

– Отрекаюсь, – я не могла говорить во весь голос в этом святом месте.

– И всей гордыни его?

– Отрекаюсь.

– Теперь обратись на восток – ко Свету.

Предо мной образ Христа Пантократора, переливающийся златом на стене…

– Τι θέλεις από μένα? – стараясь удержать себя в руках спросила Евфимия.

Снаружи слышался звон металла, ругань на разных языках и крики раненных, ржали кони, шумела река. Ярослава огляделась и заметила небольшую икону – на неё безмятежно смотрел сам Христос Пантократор. Ведомая яростью, появившейся при виде христианской святыни, она схватила икону и размозжила об колено. Евфимия вскрикнула от боли за икону, но, Ярослава снова направила на неё нож.

– Дёрнешься – убью.

По моей щеке беззвучно прокатилась крупная слеза.

– Сочетаваешься ли Христу?

– Сочетаюсь, – снова шёпот.

– Веришь ли Ему как Царю и Богу?

– Верю!

Диакон перекрестил меня, и я трижды поклонилась, ударясь лбом о мрамор. Затем другой диакон помазал мне елеем чело, грудь, уши, руки и ноги.

– Во исцеление души и тела… Слышать, что Бог скажет… Ходить Его путями...

Священник шагнул вперёд, держа перед собой крест. Его голос прозвучал торжественно, но не громко:

– Кем будет она в Церкви Христовой?

Евфимия опустила руку на моё плечо и её голос чуть дрогнул.

– Анастасией, – сказала она. – Потому что она воскресает сейчас.

Я вздрогнула. Имя было чужим – и в то же время... странно родным. Я почувствовала, как Евфимия мягко сжала моё плечо – поддержала, как мать в первый шаг.

Священник кивнул.

– Крещается раба Божия Анастасия, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – я трижды погрузилась в воду. – Аминь!

После выхода из купели, на влажную кожу нанесли святое миро: на чело, вежды, уши, уста, грудь, длани, стопы:

– Печать дара Духа Святого. Аминь.

После причастия я прогуливалась по саду у дома Евфимии, моей теперь крёстной матери и наставницы. Ко мне неспешно подошёл Авдий, вернувшийся из Айя-Софии. Он не смотрел на меня, заинтересовавшийся цветком, и произнёс всего лишь одно слово:

– Почему?..

– Его казнили из-за меня… – я сразу поняла, о чём именно спрашивал уже иеромонах. – Альрик, бравый воин и храбрый витязь, кончил татем и ушкуйником, был обезглавлен по пса место… Я не смогла сдержать свои страсти, как когда-то смог сдержать он. Он не обозлился, не искал мести, как я… Он помог мне. Христос тоже любил нас, своих палачей, умирая. Потому я и буду ему молиться, ради Альрика Лейфсона, Ульвара Бардисона, Ивара Бардисона, Тихона Болтуна, Славуты Лесоруба, Микулы из Киева, Казимежа Владиславовича, Йонне Пэрсона, Бьёрна Одноглазого… всех, кого искусило моё сребро, и всех несчастных, кто пострадал из-за меня…

Не дожидаясь полного списка из имён жертв Ярославы, Авдий молча и порывисто обнял её.

_____ * * * _____

Порт Константинополя,

ещё немного времени спустя

Отблески закатного солнца играли на поверхности воды пролива. Я меланхолично прогуливалась по набережной. Портовая суета давала мне возможность говорить с самой собой вслух и не быть услышанной. Родной язык здесь понимали лишь купцы, которым не было до меня дела. Рука сама поднялась и коснулась нашейного креста через тунику.

– Я стала как ты, Владимир. Я пролила много крови, а потом пришла к Христу… Как же мы похожи… Ты называл её Гориславой, но знал ли, что стала она Анастасией?..

Отвернувшись от красного солнца, я неспешно пошла домой. По возвращении домой Евфимия унаследовала всё, что осталось от покойного отца. Без Фаниса разобраться в делах было трудно, но Евфимия нашла денег на первое время, и открыла школу гетер, где воспитывала юных дев, – это приносило ей и внутреннее спокойствие, и деньги, чтобы содержать дом и сад. Замуж она так и не вышла.

Я шла и засматривалась на архитектуру города – столько построек из камня вызывали у меня, выросшей среди лесов, восхищение, хоть я уже и попривыкла к Царьграду.

Так и жила я, Ярослава, а ныне Анастасия, на новой земле. Учила от Евфимии греческий, читала с Авдием Священное Писание.

Я шла по миру с огнём, но всё, что я защищала, горело, оставляя меня одну.

Я подняла взор к солнцу.

А теперь… я не одна.