Пепел революции

Пролог

На гребне высокого холма стоял человек в шинели и смотрел вниз, на железную дорогу, которая тянулась далеко до самого горизонта. Вернее, смотрел он не на саму дорогу, в ней как раз ничего не было интересного, таких дорог в мире тысячи километров, а на поезд, который сейчас стоял на ней. На первый взгляд наблюдателя, приближающегося издалека, в этом поезде не было ничего необычного: несколько вагонов, пассажирские и грузовые, локомотив. Однако сразу бы начали лезть в голову странности. Почему он остановился в голой степи, где не видно до горизонта ни единого признака цивилизации? Может, у него закончился уголь или впереди был разрушенный участок путей? Сейчас же такое время, такая разруха, что полотно разрушали практически каждый месяц либо те, либо иные. Да нет, вроде тендер полон, дорога оптимистично серебрится дальше цельной нитью. Если бы путник немного приблизился, то увидел бы еще больше странностей. Грузовые вагоны были распахнуты, повсюду валялись вещи. Виднелись ящики, сломанные коробки, разбитые стекла. На земле, судя по следам, что-то таскали взад-вперед, и это что-то весьма тяжелое. Было разбросано женское белье и платья, мужские шляпы и детские сандалии. Подойдя еще ближе, можно увидеть самое грустное. Трупы, много, в основном мужчины среднего и старшего возраста, несколько подростков. Лужи крови, которая и не думала засыхать в этой осенней слякоти, а постепенно впитывалась в подмерзшую землю, будто какой-то подземный гигант питался ею, набираясь сил, стараясь не оставить ни капли на поверхности. Несколько тел свисали из окон, кто-то лежал в глубине вагонов, виднелось что-то под составом. Что-то здесь произошло, какая-то бойня. Если бы наблюдатель обошел кругом эшелон, то с одной стороны, с той, где небо стремительно темнело в и без того тяжелых свинцовых тучах, он бы обнаружил многочисленные следы, которые тянулись от мертвого поезда. Однако не следовало идти по ним. Совсем не следовало. Те, кто осмелился на такое преступление, совсем не будут раздумывать, если за ними придут по их же следам.

Человек в серой шинели видел, что случилось. Сказать по правде, он здесь с самого утра и очутился на месте чисто случайно. Он видел, как остановился поезд и что после этого последовало. Все чудовищные смерти и то, что произошло дальше. Кошмар длился недолго, не больше получаса. Затем все закончилось, и только ветер завывал в вагонах, еще недавно звеневших дамским смехом и детским весельем. Им не повезло, это всегда может случиться. Вся жизнь — игра в рулетку, а в сегодняшнее неспокойное время просто повышаются ставки. Ты завтра можешь быть сражен шальной пулей или обнаружить на улице сумку золота. Время сложное и люди сложные. Нет закона и нет права сильного. Есть чистый случай. Нельзя сказать, чтобы человеку в шинели сильно везло в последнее время. Но он был жив в то время, когда его вчерашние друзья и спутники или погибли в бою, или умерли от болезней, а кто-то просто пропал. Их не вспоминали, поскольку живые были озабочены своей судьбой, и зачастую люди задумывались: а жил ли действительно такой-то человек? Или в горячке придумали его себе. Следовало у кого-то спросить, но общие знакомые теперь были кто где, и даже при случайной встрече они старались не вспомнить исчезнувшего. Каждый пропускал воспоминания через свой разум, и впечатления отличались радикально, будто говорили о разных людях. А может, действительно никого и не было, а они придумали себе и решили, что он жил? Это было страшнее всего, когда даже родители часто задавались вопросом, а был ли у нас ребенок, если сейчас его с нами нет и его практически не вспоминают?

Человек старался держать свой разум острым и убранным, чтобы не впасть в ловушки своих демонов. Он четко знал, кто он и откуда идет. Да, надо держать и не отпускать эту нить, которая связывала его настоящее с прошлым и держала воедино всю его личность. Что было до этого и где он жил раньше, было вспомнить намного сложнее, но воспоминания еще оставались яркими, как фотографические карточки. Что было еще раньше, до Войны, он почти не помнил. Да и незачем помнить это. Тот мир умер, окончательно и бесповоротно, правда, он сам этого еще не знает и холодеющими руками цепляется за историю, но его смело и энергично закапывает новая эпоха. Ревущая, сильная и нахальная. Либо ты подстроишься под нее, либо неумолимый ход истории раздавит тебя, как букашку, и отбросит на обочину, но, если останешься, движение сулит поистине головокружительные перспективы.

Человек на холме еще раз взглянул на поезд. Последние несколько минут он раздумывал над тем, чтобы спуститься и осмотреть вагоны. Возможно, еще что-то осталось ценное, что понадобится ему. Ведь все произошло слишком быстро, а тут целый поезд, вполне могли и что-то пропустить. Однако, поразмыслив, он решил этого не делать. Поднял глаза к небу. Там, в небесной канцелярии, кто-то очень сердился на букашек, копошащихся на земле. Тучи стали еще тяжелее, в любую секунду готовые обрушить миллионы тонн воды или снега на степь. Нет, решил он, слишком мало времени. Сейчас темнеет быстро, а до темноты ему надо найти хоть какое-то убежище, желательно дом. Должны ведь быть наконец где-то деревеньки и хутора! Ну не может же эта степь тянуться на сотни и сотни миллионов километров вокруг! Или, возможно, он давно ходит по кругу? Ведь в голом поле не за что глазу даже зацепиться! Проклятая степь! Или, пока он спал, злой волшебник перенес его в другой мир, бесконечно большой, где он может идти жизнь и еще столько же и не встретить ни одной живой души. Человек наконец отогнал с презрением панические мысли и, вздохнув, стал спускаться на противоположную от железной дороги сторону. Там его ждал конь и немного вещей. Конь с недовольным высокомерием фыркнул при виде человека, будто старался передать хоть толику того презрения, которое испытывает благородное животное, оставленное на целый день под седлом. Человек виновато улыбнулся и пожал плечами. Потом тяжело залез в седло и шагом повел коня вперед, на юг, подальше от того цунами, от той роковой волны, которая гнала людей последние месяцы все дальше и дальше к морю. Волна шла по пятам, человек не планировал оставаться тут на целый день, расстояние до врага сократилось до минимума. Те, кто движутся следом, завтра или послезавтра уже увидят этот поезд. Ему следует поторопиться, потому что никто не знает, какие чудовища скрываются во тьме ночи.

Первые капли дождя упали на землю.

Часть 1. Одесса

Глава 1

Ливень, страшный осенний землерез, бушевал в степи. В такую погоду люди загоняли скотину в дом, дикие звери пытались забиться в какую-то нору, даже букашки стремились найти малейшее укрытие, листок или обломок коры, чтобы пережить непогоду. Природа уже ждала снега, но кто-то наверху решил, что океаны грязи внизу — именно что надо. Станционный смотритель, который жил в стороне от железной дороги, в эту ночь точно никого не ждал. Нельзя сказать, что днем у него было полно гостей. Совсем нет. Даже в старые времена, добрые времена, когда поезда регулярно проносились мимо его станции, мало кто сходил на ней, но смотритель держал все хозяйство в порядке. Пути осматривались на всем участке ответственности, платформа ремонтировалась, даже крошечный вокзал, на котором появлялось меньше сотни человек в год, был в таком состоянии, что самый строгий чиновник не нашел бы к чему придраться. А теперь пришли другие времена, когда уже непонятно, чего и ждать.

Домик смотрителя был на склоне оврага и поэтому практически не виден со стороны. Вооруженные люди всех мастей ездили туда и обратно, но держались железной дороги и совершенно не горели желанием оставаться на сиротливой станции посреди голой степи. Пару лет назад он ездил в город и услышал страшные слухи, что в Петрограде что-то произошло, и царь отрекся от престола, и теперь будет везде равенство и братство. Смотритель в это не поверил и уехал назад к себе. Как это царь отрекся? Кто-то же стал новым царем, кто-то сидит на самом верху и управляет всей государственной машиной. Ничего же не поменялось. Так же исправно платится жалование, работает связь с ближайшими станциями, по-прежнему ходят поезда с военными, боеприпасами и продовольствием. Опять, поди, воду мутят, хотят сбить с толку народ!

Летом случился первый тревожный звоночек. Связь с соседями, которая исправно работала многие годы, внезапно пропала. Когда смотритель поехал в город заявить об этом, он будто окунулся в потревоженный улей. Полиции не было, его начальник, уже двадцать лет работающий на своей должности, внезапно уехал в Петроград по каким-то делам, по улицам ходили мрачные люди, которые недобро смотрели на любую форму. Его заверили, что связь скоро наладят, а ему следует вернуться к себе.

Ближе к осени прозвучал второй звоночек. Исправно поступающее ему жалование, аккуратно выплачиваемое даже в период Революции после Кровавого воскресенья, в этот раз задерживалось, и надолго. Казалось, что-то в худо-бедно работающей государственной машине начинало давать сбои, что-то сломалось, и чем дальше, тем заметнее это было.

Осенью смотритель заметил новые изменения. С того направления, куда последние три года направлялись бесконечные эшелоны солдат, постепенно потянулись демобилизованные обратно. Что случилось, спрашивал он у тех, кто сходил на его станции, чтобы добраться в родные села. Разве война закончилась? Заключили мир с немцами и австрияками? Ему отвечали уклончиво, и из путаных объяснений он понял, что ничего не кончилось, а солдатам просто надоело воевать, и они возвращаются домой, чтобы делить землю и имущество. А как же офицеры, не понимал смотритель, они тоже уезжают с фронта? Офицеры могут оставаться, если хотят, они все дворяне, у них поместья и деньги, а нам земля нужна. А как делить-то землю, неужели новый царь-батюшка или Дума выделили простым людям, не унимался старик, в голове которого никак не могли уложиться столько радикальные перемены. Кажется, сами солдаты смутно себе все представляли. Мы созовем, отвечали, Совет депутатов, и он решит, у кого земли много — у того отобрать, у помещиков каких. Или у биржуинов, которые наших братьев, рабочих, в городах душат, заводы отнять. Солдаты, особенно из глухих деревень, соединили два непонятных, но похожих по смыслу слова «биржа» и «буржуазия» в одно. Сам Совет будет управлять заводом, отвечал один, кажется, более подкованный, солдат. И будет продавать товары по справедливым ценам, чтобы хватило всем. Этот солдат, найдя первого благодарного слушателя в лице станционного смотрителя, беззаботно смеялся и удивлялся непониманию старика:

— Отец, ты пойми, будет все по справедливости! Надо тебе ботинки, тебе продают или отдают даром, нужен хлеб — идешь в пекарню, а там не жид какой-то сидит, а выбранный депутат, справедливый и умный. И дает тебе хлеб бесплатно, а ты взамен управляешь своей станцией. Ты понимаешь, какая жизнь-то начнется, отец! Совсем другая жизнь! Дожил ты, поздравляю!

Когда в следующий раз старик поехал в город, чтобы посмотреть, как там начинается сказочная жизнь, то удивился еще сильнее. Пока рай начинался тем, что исчезли практически все товары и все только торговали каким-то старьем и личными вещами. Денег никогда у смотрителя не было особо много, но теперь даже на них нельзя было ничего купить. В здании, где раньше была гостиница, сейчас заседал Совет депутатов. Никто не знал, кто и за какие заслуги их выбрал, но, придя однажды в зал, смотритель с огромным удивлением увидел людей, которых раньше и на пушечный выстрел не подпустили бы к решению важных вопросов. Там был и мелкий мошенник, который в прошлом году купил себе костюм попа и так ходил по селам собирал деньги. Его поймали бабы и побили.

Еще один — интеллигент, который носился по всему городу с планами вечного двигателя или придуманной формулы, от которой будут идти морковные и капустные дожди, что избавит людей от тяжелого труда. Что такие люди могут решить и почему они заняли приличную гостиницу, курят там, ругаются и в грязных сапогах ходят по коврам, смотритель решительно не понимал.

Он поехал назад. Теперь в степи стали появляться странные люди, которые скакали в различных направлениях, вооруженные и явно злые. Его станцию разбили, а все мало-мальски ценное, даже дверные ручки, утащили с собой, а что не смогли утащить — разломали. Он пожаловался городовому, тот обещал разобраться, но помощи смотритель так и не дождался. Потом опять что-то случилось в Петрограде, совсем уж непонятное, вроде Совет сверг Временное правительство или наоборот. Постепенно все вокруг разрушалось. Смотритель испытал настоящий шок, когда внезапно здесь, в глубине русской державы со стороны фронта, поехали германские эшелоны с солдатами! Значит, мы проиграли войну? Немцы не обращали внимания на его станцию, поскольку рядом не было населенных пунктов, а то, что вокзал был давно разграблен, только убеждало их во мнении, что здесь все заброшено и останавливаться незачем. Благо, дом, где жил он с собакой, был совершенно не заметен со стороны и, не зная о нем, можно было легко пропустить.

Потом появились какие-то ряженые древними казаками, которые говорили на своем деревенском наречии и выглядели сбежавшими из сумасшедшего дома или цирка. Как понял смотритель, эти циркачи были кем-то вроде слуг немцев, которые тщательно и методично обустраивали свою власть в здешних землях. Потом, через несколько месяцев, немцы почему-то уехали домой, в городе поговаривали, что в Германии тоже случилась революция и сейчас вчерашние враги, сбросившие ярмо ненавистных императоров, объединятся и нанесут поражение Франции, США и почему-то Японии. Что происходило, было совершенно непонятно. Власти и армии менялись по нескольку раз за сезон. Появились какие-то красные, говорят, это те, кто захватил власть в Петрограде и Москве. Их прогнали какие-то белые, по имени сторонники монархии и старых порядков, а по виду завсегдатаи гауптвахты, отборные негодяи и подлецы. Появились какие-то зеленые атаманы, которые были натуральными бандитами, но здесь их видели редко. В голой степи нечем поживиться, разве что проходящими поездами, но поезда бандиты трогать пока опасались.

За прошедшие несколько лет станционный смотритель научился никому не доверять, в каждом видеть врага или потенциального врага и даже не так давно в городе выменял у какого-то солдата винтовку и несколько патронов. Стрелять он особо не умел, но все-таки оружие внушало ему какое-то спокойствие. В тот момент, когда за окном шел ливень, станционный смотритель сидел за столом и задумчиво жевал хлеб оставшимися зубами. Тем неожиданнее оказался громкий стук в дверь.

Глава 2

В дом вошел высокий человек с залысинами, в грязной шинели. С виду военный, но знаков отличия не было. Он был настолько промокший, что, казалось, если бы сейчас бросить его в реку, то не исключено, что он стал бы более сухим. Смотритель молча смотрел на гостя, не зная, что сказать. Ружье, как назло, было далеко.

— Хозяин, — обратился незнакомец к старику хриплым голосом, — пусти переночевать. Я бы остановился в поле, но на улице сам видишь какая погода.

Старик нервно сглотнул, заметив кобуру пистолета у гостя и шашку на боку. Что ему сказать? Не откажешь же вооруженному молодому человеку в просьбе при условии, что связь не работает, а до ближайших людей десятки километров. Он кивнул и указал на стул. Вошедший тяжело опустился и, не сводя глаз с хозяина, произнес:

— Снаружи мой конь. Позаботься о нем. Пожалуйста.

В тусклом свете керосинки сверкнула в воздухе золотая монета, подброшенная незнакомцем.

Смотритель кивнул, оделся и вышел из дома. Вернувшись, он обнаружил, что гость уже сидит в нижнем белье, прислонившись к печке, а его одежда сушится. Незнакомец закрыл глаза и, казалось, не слышал, что смотритель вернулся. Старик помялся и решил нарушить тяжелую тишину, прерываемую только ревом бури снаружи:

— Садись вечерять, мил человек.

Гость открыл глаза и посмотрел внимательно, будто взвешивая все варианты, но к столу сел. Хозяин разложил нехитрые запасы и придвинул к гостю:

— Откуда едешь, мил человек? С севера?

— Да, оттуда. Из Киева.

— Сейчас оттуда все едут. Да только поездами. На север никто не едет. Ты не поездом добрался?

— Нет. От самого Киева верхом. А ты в ближайшее время поездов не жди, они не будут ходить.

— Что? Почему? Красные перекрыли все дороги, ироды?

— Нет, что ты, — незнакомец ухмыльнулся, подумав о чем-то своем, — они этого точно делать не будут, даже наоборот. На пути неподалеку отсюда я видел поезд на путях. Его разграбили, а большинство пассажиров убили. Пока власти сменятся, пока разберутся, что случилось… В общем, нескоро поезда увидишь.

— Да кто же это сделал?! Бандиты какие? — Смотритель уже начал думать, где бы купить еще патронов.

— Не знаю, — спокойно солгал гость. — Не видел.

Смотритель стал судорожно думать, что предпринять. Новости были очень плохие. Красные двигались очень быстро из Киева на юг, может, уже и в его уездный город добрались. И как он поедет туда, когда непонятно, какая власть — старая, новая или вообще никакой? И кому он будет нужен, скажут, старый ты уже, поставим нового и шустрого.

— У тебя связь с соседними станциями есть? — невзначай спросил гость.

— Откуда там, — думая о своем, ответил смотритель. — Полгода сидим без связи, потом кое-как наладят, через неделю снова тишина.

Гость слегка кивнул и приступил к еде. Смотритель же, не избалованный человеческим общением, не собирался сдаваться так скоро:

— Как зовут-то тебя, человече? Не сердись, неправильно это — сидеть не знакомившись. Я, к примеру, Матвей Федорович.

— Евгений Яковлевич. Кильчевский.

— Евгений Яковлевич, уж не в Одессу ли путь держишь?

— Туда, к морю, туда. Откуда догадался?

— А тут других направлений-то и нет. Или на север, в Киев, или на юг. Но на север, — хихикнул старик, — никто сейчас не едет. Здорово красные белым всыпали? — Старик гнусаво засмеялся, потом опомнился, кто перед ним, и испуганно заерзал. — Ты извини меня, Евгений Яковлевич, глупого старика, я не хотел…

— Всыпали хорошо. Сейчас все бегут на юг, стараясь спасти свою шкуру. Скоро будут здесь и скинут всех в море.

— Да что же это такое, Евгений Яковлевич, неужто никогда не закончится эта война? Сначала немцы, потом гетман, потом красные, потом белые, теперь снова красные. А потом что? Турок придет или поляк какой?

— Никто не знает. Все куда-то бегут.

— А ты сам, Евгений Яковлевич, не военный? Прости, что спрашиваю, но у тебя шинель и шашка. Отбился от своих, что ля?

— Нет, Матвей Федорович. Не военный. Какая была одежда, такую и надел.

— Ты не здешний вроде. Из Москвы, поди?

— Я из… не отсюда. Далеко мой дом, да и дома уже нет никакого.

— Не боишься ты, Евгений Яковлевич, что в шинели офицера и с нездешним выговором тебя махновцы поймают? Знаешь, что они с пленными беляками вытворяют?

Гость криво ухмыльнулся, но не ответил, а спросил:

— А что, бывают в здешних краях махновцы, отец? Далековато же от Гуляйполя.

— А кто их поймет, махновцы это али какие другие бандиты? Бывает, приезжают какие-то. Приедут, посмотрят станцию, остановят для проверки пару поездов и бывай.

Кильчевский почти полностью высох за время неспешного разговора, однако, как заметил смотритель, пистолет держал на расстоянии вытянутой руки.

— Как думаешь, Матвей Федорович, до утра закончится дождь? Мне ехать надо, и так столько времени потерял.

— Бог его знает. Я уже снег ждал, а дождь полил, окаянный. Ты можешь пожить у меня, пока он не прекратится. Как ты дом-то мой нашел? Если не знать, где он, его никто не может увидеть.

Гость помолчал, потом сказал:

— Пойдем спать, отец. Такая ночь на дворе, что никакой черт носа своего не высунет. Можем с тобой сегодня спать спокойно.

— Ты же высунул, — возразил смотритель. — И не только высунул, а проделал большой путь и нашел мой дом. А что смог найти один человек, отыщет и другой.

Под горячий чай пошел уже другой разговор. Евгений Яковлевич рассказывал старику о ситуации в Киеве и Харькове, о ценах там, о дефиците. Смотритель поведал о своей семье, умершей много лет назад жене и дочках, которые еще до войны уехали в Москву. От них последнее время не было вестей, и он очень тревожился.

Постепенно под старческие причитания и от тепла гость задремал прямо за столом. Из самых глубин его разума появились странные сны. Или же это была явь? Видел он, как ищет его какая-то тень, носится по голой степи от одной могилы к другой. Носится и чего-то не может найти. Наконец добралась тень до разбитого поезда, покружила рядом и полетела в сторону чудовищ. Потом поняла, что взяла неверный след, вернулась и начала медленно кружиться вокруг вагонов, то поднимаясь высоко над землей, то проникая в темные вагоны и шмыгая между колес. Она чувствовала его, чувствовала и не могла найти. То злодеяние, которое случилось с поездом, спутало его след, тень не могла определить направление, оно было едва различимо под тяжестью крови и ужаса убитых людей. Не обращая внимание на ничего не понимающих призраков, удивленно летающих в свою первую ночь после смерти, тень еще немного покружилась вокруг поезда и полетела на восток, где на горизонте уже начинала светлеть нить рассвета. Кильчевский был безмолвным наблюдателем этих метаний тени, и, когда наконец она улетела, он почувствовал ни с чем не сравнимое облегчение. Его враги не смогли обнаружить эту богом забытую станцию. Ночь и день за ней он в безопасности, а за это время надо уехать как можно дальше. Смерть людей в поезде, лютая и страшная, послужила ему на благо, и он мысленно во сне поблагодарил их, невольно помогающих ему после смерти.

Затем картина сменилась. Он увидел каменные стены, длинные темные проходы, где несмело горели лампочки. В конце самого темного коридора была неприметная дверь, где сидели несколько человек. Было видно, что это очень влиятельные люди, которые занимались непонятным ритуалом. Один из них, лысый и невысокий, бормотал что-то, постоянно поглядывая в потрепанную книгу, другой, в очках и с бородкой, расставлял предметы в нужной последовательности. Второй иногда бросал быстрый взгляд на своего лысого товарища, в котором читались сложные чувства. Высокомерие, потому что лысый был недоучкой в том деле, которым сейчас они занимались, презрение, потому что его товарищ испытывал жуткий, смертельный страх, и, конечно, восхищение. Восхищение, потому что он делал то, что никогда и никто еще не решался. А именно приносил в жертву целые народы и подчинял навечно их потомков темной силе. А залогом выполнения соглашения был сам лысый коротышка. Человек в очках сам предложил этот вариант, но, спрашивая себя втайне, смог бы он решиться на такое, он не находил ответа.

Наконец все было готово, и можно было начинать. Вдруг один из присутствующих удивленно обернулся в темноту:

— Здесь кто-то есть. Он смотрит.

Лысый подпрыгнул и испуганно поднес керосинку к темному углу.

Здесь было больше нечего делать, и сон унес его дальше. Во сне он знал, что предстоит, он видел это уже много раз и мог выполнить все действия не хуже лысого. Утром, конечно, он не вспомнит ни своего сна, ни знания о том, что видел.

Теперь он был у моря, волнующегося и серого. Море звало его, оно тянулось к нему. Море знало способ, как можно очистить все, что произошло. Все смыть, начать все заново.

Он стоял на набережной и до боли всматривался в горизонт, где едва белел парус небольшой лодки. Лодка манила его, могла спасти его. Только бы не моргнуть, только бы не потерять этот парус между волнами. Он моргнул, и, конечно, парус исчез.

По набережной к нему приближалась невероятной красоты дама. Что она делала тут одна, в шторм, в белоснежном платье и под зонтом? Дама приблизилась, взяла его руки и с мольбой посмотрела в глаза.

— Ты можешь спасти всех, — шептала она, — еще не все потеряно. Не все. У тебя есть шанс. Ты должен как можно быстрее добраться до моря. Только здесь, милый. Отсюда мы сможем изгнать демонов и начать новую жизнь, светлую и справедливую. Но ты должен торопиться. Ты потерял слишком много времени. Они совсем близко. Ты должен оставить старика, его уже не спасти. Он не проживет и дня, и ты знаешь это. Ты ему не поможешь.

Наконец у Евгения Яковлевича вернулась способность произносить звуки.

— Кто ты? — прошептал он. Казалось, в шуме ветра его слова тонут, как лодка в бушующем море.

— Ты знаешь. Ты должен бросить старика. Иначе ты погибнешь вместе с ним. Судьбу не изменить.

— Что я могу изменить? Я один, и у меня ничего нет.

— У тебя есть ты. Ты сможешь победить. Только поторопись, любимый, умоляю.

— Кто ты? — ошарашенно просипел мужчина. — Я даже не знаю твоего имени.

Дама печально улыбнулась:

— Конечно, не знаешь, мы же никогда не встречались. Наша встреча еще впереди, смотри, не упусти свой шанс. Не упусти меня и свое спасение.

Евгений Яковлевич дернулся и проснулся. Он лежал на печи, куда его заботливо уложил смотритель. Сам же старик храпел внизу, растянувшись на лавке. За окном еще стояла мгла, но дождь, судя по звуку, шел уже не такой сильный. Первый делом он проверил пистолет — на месте — и еще одну вещицу, маленькую, но наиболее важную среди его пожитков. Она также никуда не делась. Оставшуюся часть ночи можно спать спокойно, и против людей, и против чего-то более страшного у него была защита, а завтра… Завтра будет видно.

Он не помнил уже свои сны, но осталось четкое чувство, что надо спешить на юг. Там, в Одессе, его ждут ответы. Кильчевский перевернулся на другой бок и через минуту уже храпел. Ему снился другой сон, чистый и светлый. Снилась прошлая жизнь, размеренная и спокойная, где он, семейный человек, имел свое место и знал, ради кого и чего живет. Где-то глубоко в подсознании во сне он надеялся, что это была действительно его прошлая жизнь, а не ложные воспоминания, сотканные разумом из обрывков историй, когда-то виденных фильмов и картин. Ни подтверждения, ни опровержения этих воспоминаний он не мог найти, потому что той жизни давно не было, и свидетели исчезли. Теперь он живет только настоящим, своей борьбой и своим путем. Сейчас ему следует хорошо отдохнуть. Никто не знает, что его ждет завтра, а в Одессе, вполне возможно, ситуация будет не такая радужная, как он надеялся. Там его ждет новый раунд борьбы, с новыми врагами, но это только в будущем, а пока в этот краткий миг он счастлив, потому что в полной безопасности. Еще несколько часов, и без разницы, будет ли идти дождь или нет, он сядет на коня и двинется дальше вдоль железной дороги. А старик… А что старик? Он уже свое пожил. Дочки его, если были живы, то безразличны к его судьбе. А если их уже нет, то он скоро воссоединится со своей семьей в том мире. А что со смертью еще ничего не заканчивается, Евгений Яковлевич знал твердо.

Глава 3

На следующий день уже после обеда он наконец встретил первый пост белых. Это был чисто символический отряд, вся польза от которого была в том, что он создавал видимость присутствия власти на дальних подступах к Одессе. Да их поставили только для проверки документов и чтобы в случае подхода красных они своим бегством информировали штаб, что враг совсем рядом. Офицер в какой-то грязной шинели, выглядевший как-то уж совсем жалко, бросил взгляд на документы, дежурно спросил о цели следования и, даже не дожидаясь ответа, махнул рукой. Да и чего дожидаться, таких, как он, скопилось уже несколько десятков человек, телеги, повозки, несколько автомобилей. Все пытались спастись от красной угрозы в последнем крупном городе, который признавал ценности старой власти. Кильчевский пустил шагом коня и начал оглядывать беженцев. Здесь были в основном мелкие торговцы из местечек, евреи и интеллигенция из украинских городов. Тут и там слышались женские причитания или негромкий детский плач. Вся эта публика неодобрительно провожала его глазами, будто молча спрашивала: почему ты не сражаешься с большевиками, а бежишь в тыл, обгоняя нас? Кильчевскому было плевать на эти взгляды, важнее было добраться как можно скорее в город.

В Одессу он въехал уже в сумерках. Денег у Кильчевского почти не было, поэтому он тут же сменял своего коня первому попавшемуся молдаванину на пачку керенок и отправился искать жилье. Как он и предполагал, с этим было совсем туго. Город был заполнен беженцами, людьми самых разных социальных слоев и происхождения. Было очень много офицеров, которые находились в разной степени вменяемости. Многие из них шли куда-то в темноту с девицами сомнительного вида, громко и вульгарно смеявшимися.

Наконец в одном из переулков он снял комнатку, маленькую, но отдельную, что пробило невосполнимую брешь в его бюджете. Тревоги последних дней совсем его вымотали, поэтому Кильчевский не раздеваясь рухнул на скрипучую кровать, тут же закрыл глаза и заснул. Спал он крепко и без сновидений, сказывались усталость и переживания последних дней, безумная гонка наперегонки с явной опасностью и той, которую нельзя увидеть. К тому же он наконец достиг места назначения, и сегодня ночью ему ничего не грозит. Красные, наверное, сбавили темп, давая возможность отяготить дополнительно белые власти толпами беженцев. Спать.

Проснулся Кильчевский на удивление отдохнувшим и свежим. Первые мгновения он лежал и пытался понять, где находится. Незнакомая комната, практически полное отсутствие мебели. Потом мысли пришли в некоторое согласие друг с другом, и он вспомнил, что теперь в Одессе и что-то требуется делать дальше.

Ехал Кильчевский не просто так. Он знал, что здесь в комендатуре работает его старый приятель, Спиридон Дмитриевич Шемаков. Даже больше чем приятель. Когда-то давным-давно, в прошлой жизни, Шемаков был его подчиненным. Формальным на самом деле, они представляли отличный тандем. Но пришла война, по стечению обстоятельств их пути разошлись. Вспомнит ли Спиридон Дмитриевич своего старого начальника? Как отнесется? Никто не мог сказать, поэтому следовало попробовать. Кильчевский подошел к небольшому зеркальцу над умывальником и неодобрительно посмотрел на себя. В ответ на него так же хмуро таращился заросший щетиной бледный человек с мешками под глазами. Не подхватить бы тиф, подумал он. Только этого как раз не хватало. Потом осмотрел еще раз тоскливо комнату, вещи и понуро вышел на улицу.

Город, показавшийся ему вечером грязным, разрушающимся и неприветливым, при свете дня оказался еще хуже. Власти города, если еще имелись, то, наверное, больше старались украсть имущества или переправить контрабанду по ночам в Румынию, чем занимались своими непосредственными делами. Кильчевский прошел по каким-то улицам, потом пересек небольшую площадь и, окончательно заблудившись, спросил у прохожего путь. Шагая дальше, он обратил внимание, что в городе довольно много рабочих, и смотрят они на беженцев и офицеров с плохо скрываемой злобой. Все улицы были заплеваны семечками, а мусор, кажется, не вывозился со времен эвакуации отсюда французов.

Наконец он дошел до здания комендатуры, где с большим трудом отыскал нужного человека среди многочисленных невнятных интендантских и штабных структур. Они крепко обнялись с Шемаковым и после символических воспоминаний о прошлом перешли к делу.

— Смутные времена наступили, Евгений Яковлевич, смутные. Здесь все на чемоданах сидят. Не сегодня-завтра придут красные и перевешают офицерье на столбах. Если успеют. А если нет, то местные рабочие начнут резню, да такую, то все, что наши делали на Украине и на Дону, покажется дамским променадом.

— Неужели все так плохо? — поразился собеседник. — Я видел в городе сотни военных, а французы, как я слышал, оставили в прошлом году огромные запасы вооружений и снарядов. Можно ведь обороняться долго, а там, глядь, и поменяется погода.

Шемаков невесело улыбнулся:

— Ты, батенька, что раньше, что сейчас рассуждаешь как младенец. Ты думаешь, здесь на складах что-то осталось? По документам — да, склады полны. Я недавно решил провести ревизию одного места, где должны быть сотни винтовок и много пулеметов. И что бы ты думал? Такого адреса не существует! Там дом какой-то дряхлой старухи. То есть по документам существует целый склад, где хранится настоящий арсенал, а этого ничего нет.

— Куда же оно подевалось? Может, ошибка закралась?

— Нет никакой ошибки. Местные ворюги давно разворовали все, думаю, сразу же после передачи французами. И я очень надеюсь, что эти идиоты додумались хотя бы не продавать оружие красным. Если бы у меня было чуть больше времени, лично стал бы расстреливать подлецов.

— А начальство? А контрразведка? Они куда смотрят?

— Начальство! — фыркнул Шемаков. — Начальство все играет в большую политику, думая, что англичане или французы нам помогут. Пытаются возродить в людях патриотизм и любовь к монархии, забывая, что они же втянули нас в эту проклятую Германскую войну, а потом сами же и свергли царя-батюшку. А контрразведка совсем разложилась. Они пользуются тем, что никому нельзя вмешиваться в их дела, и воруют уже в открытую. Представь, еще история. Позавчера задержал одного контрразведчика, который предъявил в одном ювелирном магазине фальшивый приказ о реквизиции всего товара. Не знаю, сам ли он это задумал, или вся их структура перешла на криминальные дела, но в тот же день ко мне примчался посыльный от главного контрразведчика с приказом отпустить задержанного. Ну я сказал, что его будут судить за мародерство, а следующий, кого пришлют ко мне с такими наглыми требованиями, получит пулю, а его пославший — обвинение в измене.

Шемаков сплюнул на пол. Повисло молчание. Его можно было понять, он весьма неглупый человек и понимал, что рано или поздно все должно закончиться, и наверняка стелил себе где-то соломку. Но пока всеми силами он честно выполнял свою работу и в этом безумии и хаосе пытался наладить хоть какое-то полезное дело.

— Ладно, что я, да я лозунги даю. Рассказывай, ты-то как? Какими делами в Одессе?

— Я как и все, — пожал плечами Кильчевский. — Когда только фронт остановился, я понял, что все кончено. Пока белые продвигались с азартом, безостановочно, можно было на что-то надеяться. Но когда наступление забуксовало, солдаты вдруг осознали, что врагов в разы больше, и от страха перед этой мыслью бежали изо всех ног назад.

— А почему не на Дон или Кубань? — не сводя глаз со старого друга, спросил Шемаков. — Одесса падет гораздо быстрее, и ты прекрасно понимаешь это.

— Не буду скрывать. Я знал, что ты здесь.

— А… другие дела? — Шемаков чуть понизил голос.

— Там все закончено, я на вольных хлебах, — слукавил Кильчевский. — И вообще, по-хорошему, в память о прошлых отношениях, ты бы мог мне и помочь.

Шемаков грустно улыбнулся:

— Можно подумать, кто-то сомневался. И что ты хочешь?

— Хочу пока побыть тут некоторое время, пока… Пока все тут будут. А потом посмотрим.

— Чем я могу тебе помочь?

— Документы. Какие ты можешь мне сделать?

— Любые, кроме военных высших званий. Тут, извини, у меня не настолько большие полномочия. Хотя, если надо, могу сделать тебя полковником. Полков у нас много.

— Много полков? — удивленно поднял глаза Евгений Яковлевич. — А почему же они все не на фронте?

— Потому что полки эти существуют только на бумаге и насчитывают пять-шесть канцелярских крыс-штабистов. Которые первый и последний раз держали оружие лет двадцать назад, во время присяги.

— А снабжение и жалование выдается как на целый полк? — криво ухмыльнулся Кильчевский.

— Ты начинаешь понимать основы здешней жизни, — открыто и по-доброму улыбнулся его старый друг. — Все правильно, кому-то из генерального штаба это выгодно. Это параллельная мне структура, и повлиять на это явное воровство мне не под силу. Полки регулярно распускают, расформировывают и собирают снова, уже под другими номерами. Вся документация теряется, сжигается, и концов, в общем, не найти. Так что, может, хочешь стать представителем комендатуры при таможне?

— Что, есть даже такая должность?

— Есть, я ее только что придумал. Сейчас оформлю все документы и назначу тебя своим заместителем. А меня многие знают, как и мои крутые меры. Сейчас… Какие данные вписывать? Настоящие?

— Ну да, пиши настоящие. Кильчевский Евгений Яковлевич. Так даже забавнее будет.

— Так… Какая тут самая грозная печать… Вот эта красная, с вензельками… Готово! Поздравляю тебя, теперь ты на государственной службе. Жалование небольшое, может, даже когда-нибудь его и получишь.

Мужчины улыбнулись.

— Тебе деньги нужны? У меня тут есть немного.

— Да, если можно.

— Держи. Ты что вечером делаешь? Не хочешь прогуляться в кино? Я хочу тебя кое с кем познакомить.

— Какая интрига. Вроде пока ничего не планировал. Хочу город осмотреть, особенно порт. На всякий случай.

— Договорились. Приходи к семи сюда, я тебя заберу и прокатимся. Да, еще… — Шемаков помялся. — Ты лучше не показывай лишний раз свой маузер, он выглядит слишком… как сказать… по-революционному.

— Извини, ты прав. — Евгений Яковлевич поднялся и немного сместил назад кобуру. — Ну, до вечера.

Глава 4

Выйдя из здания, он обнаружил, что за время беседы улицы Одессы укутал первый снег, нежный и трогательный, и немного припорошил ту грязь и мусор, которые так бросались в глаза. Теперь будто снова город вернулся в те невинные годы, когда жизнь была хороша, и все были твердо уверены, что завтрашний день будет точно не хуже сегодняшнего. Кильчевский бродил по городу, пока не очутился рядом с неприметным входом в ресторан. До вечера было еще много времени, в свою пустую комнату идти не хотелось, поэтому он решил согреться внутри. Рестораном это заведение можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, это был кабак с претензией на искусство, однако, надо быть честным, мебель оказалась довольно добротной, а зал обслуживали два официанта. В углу же стоял рояль, за которым легко наигрывал веселые мелодии худой молодой человек.

Кильчевский сел в темном углу, спиной к стене, и попросил принести себе жаркое и водку. В ожидании заказа он осматривал посетителей. В основном это были младшие офицеры, пьяные или на пути к этому. Сидела небольшая группа купцов, которые обсуждали свои дела. Напротив, через зал, сидели, кажется, контрабандисты, мрачные и недобро поглядывающие на публику. Несколько человек еще крайне сомнительного вида разбавляли эту и так не слишком приветливую компанию.

Принесли заказ, и, поскольку Шемаков снабдил определенной суммой, можно было насладиться вкусом умело приготовленного блюда. Кильчевский успел осушить уже пару рюмок, когда заметил еще одного персонажа, который будто сливался со стенами, да так ловко, что сконцентрировать на нем внимание стоило больших усилий. Стоило только сфокусировать на нем взгляд, тотчас внимание, будто насильно, перемещалось на какую-то другую вещь. Сперва Кильчевский списал все на усталость и водку, которая была неизвестно какого качества. Потом он еще несколько раз посмотрел в ту сторону, силой воли удерживая внимание. Да, там сидел человек и с довольно скучающим видом смотрел на музыканта. Интересно, подумал Кильчевский, это случайно сейчас так получается, или человек имеет такую способность быть незаметным? Если второе, то он наверняка шпион. Ведь любой шпион тратит колоссальное количество сил и времени для того, чтобы стать незаметным и совершенно незапоминающимся. Но такое, скорее всего, существует только в приключенческих романах. Теперешние шпионы являются больше бюрократами, которые измеряют свою эффективность количеством бумаг и документов, чем реальными успехами. Незаметный человек тяжело вздохнул, перевел взгляд на Кильчевского и задорно ему подмигнул. От неожиданности тот чуть не подавился куском мяса и быстро опустил глаза на стол. Не хватало, чтобы какой-то мужичок навеселе попытался завязать разговор, который через полчаса под водку перейдет в признания в дружбе и верности. Краем глаза он увидел, что неприметный мужчина встал, потянулся и, улыбаясь, направился к его столику.

— Разрешите? — тихим голосом спросил незнакомец.

— Не разрешаю, — не поворачивая головы, бросил Кильчевский.

— Спасибо! — радостно ответил человек и плюхнулся на стул.

— Я не расположен к беседам о судьбе России и большевиках, — не смотря на соседа, так же зло выплюнул Кильчевский. — Здесь полно свободных мест и людей, у которых есть план, как обустроить Россию.

— Мне ваше лицо показалось симпатичным, не то что хари здешних мелких бандитов. Сразу видно, что вы человек большой. Позвольте представиться, Иван Викторович Беляев, беженец, как и вы.

Кильчевский с надеждой обернулся на зал в поисках свободного столика, но его ждало разочарование. Везде было полно тихо выпивающих личностей, которые явно стремились пообщаться. Тяжело вздохнув, он все-таки повернулся к гостю. Тот уже дал знак официанту повторить заказ, что и у него.

— Евгений Яковлевич. Чем обязан, Иван Викторович? Да, я беженец, но как вы поняли?

Тот хохотнул:

— А чего тут понимать? Почти все военные в Одессе недавно, а вы явно не знаете этого заведения. Отчего вряд ли ошибусь, если скажу, что приехали не раньше трех дней назад.

— Вы правы. Скажите сразу, как вас… Иван Викторович, вы из контрразведки? Если да, позвольте мне связаться с комендатурой, там вам объяснят, что я не красный шпион.

Тот поперхнулся от удивления:

— Вы считаете, что я из разведки? Отчего же? Нет, совсем нет. Я работаю в службе, которая обеспечивает связь с нашими французскими и английскими друзьями. И их материальную, и финансовую помощь мы тоже контролируем.

— Интересная работа. И прибыльная, поди. Так чего вы хотите?

— Просто хотел пообщаться. Мы подбираем офицеров, которые еще не разложены гниением коррупции и хотят послужить на благо Отечества.

— Я не офицер, и вы прекрасно сами это знаете. А служить на благо Родины, извините, предпочитаю в одиночку.

Кильчевский посмотрел на часы. До встречи оставалась еще бездна времени, и уйти, чтобы скоротать его за прогулкой, не получится.

— Вы не понимаете, — горячо затараторил изрядно поддатый уже собеседник. — Ничего не надо делать, просто выполнять приказы. Французы совершенно не разбираются в наших обстоятельствах! Они не могут понять, почему должны помогать нам, если мы свергли царя и вышли из войны, а не большевикам, которые хоть как, но формально боролись с немцами. Французы помогают нам только потому, что мы можем обеспечивать возврат кредитов, которые Россия взяла на Германскую войну, и гарантируем право собственности. Будь большевики чуточку умнее, они формально бы тоже это гарантировали, и тогда бы нам точно пришел конец.

— А сейчас нам не конец? Часть наших войск откатывается сюда, часть на Кубань. Удержать Крым шансов нет. Извините, Иван Викторович, все это очень интересно, но меня не интересует политика.

— А ваше благосостояние? — заглядывая в глаза, тихо прошептал тот. — Уверяю вас, ничего делать не надо, просто выполнять поручения. Представьте, сколько можно выручить денег, если прибывающее вооружение не отправлять на фронт, а сразу же сбывать в Турцию? Они сейчас очень нуждаются в поставках и готовы платить любые деньги. Грекам и так все помогают, а турки воюют какими-то музейными мушкетами. Платят чистым золотом, учтите.

— Как вас там, черт, снова забыл. Неважно. Даже если вы не из контрразведки, в чем я сильно сомневаюсь, вы не боитесь, что сейчас я вас туда отправлю? Когда наши полки пытаются сдержать орды большевиков, вы тут предлагаете мне предательство? Да вас расстрелять мало!

Тот обиженно отодвинулся:

— Как знаете, Евгений Яковлевич. Не всем предлагается такой шанс разбогатеть на ровном месте, а вы так враждебны. Нехорошо.

— Проваливайте, — смотря на часы, ответил Евгений Яковлевич. — Пока я прямо здесь лично вас не пристрелил, как предателя.

Тот фыркнул и уже собирался встать, как вдруг совершенно холодным голосом произнес:

— А может, в Москву вернетесь, а? Вы бы знали, как там по вам скучают.

Кильчевского на миг парализовало, и где-то в груди сердце рухнуло вниз.

— Простите. Не понял.

— Прекращай строить из себя благородную институтку. Прекрасно ты все понял.

Беляев будто сбросил маску глуповатого и жадного мошенника, выпрямился и словно стал выше. Его тень теперь занимала, казалось, половину зала.

— Кто вы? — до сих пор отказываясь поверить в очевидное, сипло спросил Кильчевский.

— Я? Просто человек. Гонец, если угодно. Который приглашает тебя по-хорошему поехать в Москву.

Где-то под желудком образовалась огромная тяжесть.

— Я… я не могу вернуться. Мне нельзя. Вы не сможете меня поймать, я на территории белых.

— Не сможем поймать? Да вот сейчас, в этот самый момент, ты и пойман. Тебя еще не везут связанным только в память о былых заслугах.

— Как вы меня нашли? Никто не знал, где я.

Беляев разочарованно вздохнул и махнул рукой:

— Кильчевский, ты понимаешь, что сейчас происходит? Тебя используют и потешаются, а ты этого не понимаешь и мнишь себя большим человеком. Тебя просят вернуться. Просят. Игра окончена, она вышла неудачной. Ты только подумай. Никого даже не заставляют, они сами кончают с собой, избежав более сурового наказания. А тебя приглашают назад и гарантируют бесстрастное рассмотрение твоих фокусов. Любят тебя, чертяку неугомонного.

— Вот прямо сейчас под столом мой маузер смотрит тебе в живот. Смогут твои начальники уберечь от пули в упор?

— Хм. И чего тебя так ценят? Обычный глуповатый выскочка, которому пока везло. Ну выстрелишь ты в меня, что изменится? Только обозлишь сам знаешь кого.

— Я не вернусь.

— Да беги ты хоть в Аргентину, думаешь, будет прок? Это только вопрос времени. Сам вернешься, по своей воле.

— Вот интересно, господин, то есть товарищ Беляев. Ты из ЧК? Как там Феликс Эдмундович поживает? Или незнаком лично с ним? А-а-а, по глазам вижу, незнаком. Не достоин ты пока, Беляев, ничтожество ты.

Кильчевский мог поклясться, что даже в сумраке полутемного зала он заметил, как в глубине глаз собеседника полыхнуло пламя.

— Так вот, — продолжил он, — ты мелкая сошка, расходный материал, который хочет сделать карьеру на поимке беглеца. Я-то думал в первый момент, что за мной прислали серьезного агента. Который осведомлен о самых страшных тайнах. Нет, действительно ценных они берегут. Держу пари, тебе поставили жесткое условие: если причинишь мне малейший вред, вернешься туда, откуда пришел. А там ох как не сахар, братец.

— Ты-то откуда знаешь? — огрызнулся погрустневший Беляев. — Можно подумать, ты там был. Ничего ты не понимаешь, слепец, веришь во что-то, как тот баран, которого ведут на Уразу, думает, что выиграл конкурс и теперь столько почестей и внимания. Все совсем не так, пойми ты наконец.

— Нет, я, конечно, там не бывал. Но люди рассказывали, — все более широко улыбаясь, разошелся Кильчевский. — Врут, наверное. Люди всякое брешут.

— Ну что будем делать, друг ситцевый, — попытался перехватить инициативу Беляев. — Ты же можешь ночью исчезнуть из своей комнатки. Просто исчезнуть. Ты хочешь этого?

— Ты, мразь, — резко бросил ему Кильчевский. — Ты ведешь себя как босяк, который пытается испугать матерого вора. Ты жалок. Вы на полпути в Одессу не смогли меня поймать, а тут у вас совсем нет сил. Я вообще удивлен, что ваши здесь оказались, какой-то досадный прокол белых. Но не волнуйся, сукин сын, — продолжал улыбаясь говорить Кильчевский. — У здешней публики достаточно сил, чтобы защищаться еще долгое время. А теперь, если хочешь еще немного пожить, пшел вон отсюда.

— Сотрудничать, значит, не желаете, дурачок вы наш. Жаль, очень жаль. У начальства были такие планы на ваш счет.

— Пшел вон. Повторять не буду. Через десять секунд будет у тебя пуля в брюхе.

— А давай сыграем спектакль, — неожиданно предложил Беляев. — А то сидят тут все такие спокойные, будто не придет скоро свобода, равенство и братство и кумачовые флаги.

— Чего? Какой спектакль? — недоверчиво нахмурился Кильчевский.

Беляев подмигнул ему, и громовым голосом, будто через громкоговорители, со всех сторон раздалось:

— Никому ни с места! В городе красные! Выходи по одному!

И он бросил за рояль небольшой предмет. Раздался взрыв, от которого и музыкальный инструмент, и музыкант за ним были отброшены в зал. Кильчевский упал, стараясь не выпустить маузер из рук, но был изрядно оглушен взрывной волной, которая металась в закрытом помещении. Он старался найти глазами Беляева, чтобы всадить тому напоследок несколько пуль в его самоуверенную рожу, но того нигде не было. Рядом с ним упала рука несчастного музыканта, которому просто не повезло оказаться не в то время не в том месте. В зале уже была паника: было много раненых и убитых, кто-то стрелял куда попало, свет, и так несильный, окончательно погас, крики, стоны. В полной темноте, образовавшейся в ресторане, Кильчевский пытался нащупать путь на улицу и упрямо полз на четвереньках куда-то. Вдруг чьи-то холодные руки крепко схватили сзади его шею, а ушей достиг шепот человека, который склонился почти вплотную:

— Ну что ж вы так, Евгений Яковлевич. Больше никто не будет делать такого предложения. Теперь берегитесь по-настоящему.

Руки, державшие шею, исчезли, и Кильчевский мгновенно извернулся, упал на спину и послал два выстрела в ту сторону, где, как ему казалось, был говоривший. Попал он только в официанта, который приносил ему заказ. Несчастный мужчина почти дошел в темноте до спасительной двери, как выстрелы снесли ему полголовы и разворотили грудь. Чертыхнувшись, Кильчевский все-таки сориентировался в свете выстрелов, дополз до дверей и вывалился в сырой и холодный одесский вечер.

Глава 5

Пребывание в темном закрытом помещении и беседа с неожиданным человеком изрядно обманули чувство времени. На улице было уже темно, и это только усиливалось тем, что не работали практически нигде фонари. Только в окнах кое-где мерцал слабый огонек, да в конце улицы виднелся кинотеатр. Куда идти? Город он не знал, а найти в темноте комендатуру практически было невозможно. Кильчевский пошел сначала в одну сторону, потом понял, что ошибся с направлением, развернулся и пошел в другую. Почти сразу заблудился, и пришлось спрашивать дорогу у офицеров, которые едва держались на ногах от количества выпитого спирта. Те посмотрели с угрозой на незнакомца, который спрашивал комендатуру и, вероятно, хотел привлечь их к ответственности за несоблюдение дисциплины, но направление ему указали. Пропетляв еще в десяток кварталов, он все-таки вышел на знакомую площадь. Там уже стоял крытый автомобиль, возле которого курили два человека. Один из которых, без сомнения, его приятель Шемаков, а второй был не знаком. На всякий случай Кильчевский сжал в кармане пистолет и направился к ним.

— Евгений Яковлевич! Опаздываешь! Уже полчаса тебя ждем! — воскликнул Шемаков. Потом присмотрелся и произнес тихо: — ты подрался с кем-то? Что случилось?

— Да так, ничего. Вы взрывы и выстрелы тут не слышали?

— Вот тебе на. И суток еще нет, как ты в Одессе, а уже взрывы. Нет, вроде не было. А что? Бежать надо из города?

— Да нет. Просто шутник один решил порезвиться. — Кильчевский несколько раз сглотнул слюну. — А вылилось это в перестрелку и несколько трупов.

— Тебя ищут? Будут проблемы?

— Не думаю. Все произошло очень быстро, потом паника, погас свет. А посетители изрядно были пьяны.

— Милый Евгений Яковлевич, прошу тебя. Не влезай в конфликты! Тут очень много непонятного сброда, опасного сброда. Договорились?

— Договорились.

— Тут, кстати, я тебе все документы подготовил. Ты теперь официальный сотрудник комендатуры! Поздравляю! Документы офицера я тебе пока делать не буду. Это и опасно, и тебе пока не нужно. Если понадобиться — сделаю.

— Спасибо, я твой должник, — откликнулся Кильчевский и посмотрел на незнакомца.

— А, да, познакомьтесь. Это мой помощник, Изенбеков. Тоже работник комендатуры.

Они пожали руки друг другу.

— А… — только и протянул Кильчевский, глядя на бледное узкое лицо человека. Он был чем-то неприятен, хотя причин для этого особо не было.

Сели в машину.

— А комендатура неплохо здесь обустроилась, — оглядывая очень недешевый автомобиль, заметил Кильчевский.

Шемаков ничего не ответил и только улыбнулся.

— Куда едем?

— Сам увидишь. К морю. Ехать долго, поэтому можешь поспать.

И действительно, как только автомобиль выехал на улицу, неодолимый сон напал на Кильчевского. Он все осознавал: вот Шемаков дает водителю какие-то отрывочные указания, вот тот в ответ ворчит насчет дорог — и в то же время осознавал, что точно спал.

Снились ему три старика, которые шли плотно, плечо к плечу, навстречу ему. Они шли зло, резко, глаза их блестели и пытались будто сжечь его объединенной силой своего разума.

Только бы не смотреть им в глаза, внезапно понял Кильчевский, но это было невозможно. Они прошли, задели его плечом, и через мгновенье оказалось, что один уже сидит у него на спине и свешивается через голову вперед, заглядывая в лицо, второй стоит возле плеча и нос его в сантиметре от щеки Кильчевского, а третий пролез между ног и таращится снизу.

Он вскрикнул, разбросал стариков, тот, что на спине, очень долго не отцеплялся и хохотал от его бессилия.

Старики исчезли, а перед ним стояла неодобрительно смотревшая на него маленькая девочка с куклой на руках.

— Дядя, а почему ты идешь?

— Мне надо идти. Если я остановлюсь, меня поймают плохие люди и сделают мне очень плохо.

— Дядя, но как ты можешь идти? — смешно наморщив носик, она показала куда-то за его спину.

Он обернулся и увидел, что далеко сзади на земле лежит что-то. Кильчевский присмотрелся и с удивлением увидел, что это человек. Потом различил, что шинель и сапоги на лежащем очень похожи на его. А потом Кильчевский понял, что это лежит он сам.

Девочка продолжала переводить взгляд со стоящего на лежащего. Наконец произнесла:

— Как ты можешь идти, если ты давно мертв? — И внезапно захохотала сильным и низким смехом.

Его растолкали. Это был Шемаков:

— Ты чего кричишь? Кошмар, что ли? Просыпайся, приехали.

Они вышли из машины. Кильчевский огляделся, они были на каком-то диком берегу за городом. Было бы совсем темно, если бы не особо яркая луна, свет от которой отражался в неспокойном море. Под ногами захрустел песок, когда они решили немного размять ноги после длинной дороги.

— Мы чего сюда приехали? Холодно-то как.

— Кое с кем познакомишься.

— А днем нельзя было это сделать? У меня был очень непростой день, и хотелось бы выспаться.

— Выспишься потом.

Они продолжали ходить вокруг машины и ждать неизвестно чего. Покурили по разу, второму, но ничего не происходило. Кильчевский уже хотел залезть внутрь и поспать, как Шемаков, вглядывающийся куда-то в темноту, произнес:

— Ну наконец-то. А то я уже начинал волноваться…

В глубине души Кильчевский лелеял детскую надежду, что сейчас к ним выйдет та девушка, которую он видел в своем сне, и все наконец станет на свои места. Однако, как и следовало ожидать, реальность бывает гораздо прозаичнее. Им навстречу шел пожилой лысый мужчина, подозрительно их оглядывающий и несущий какой-то мешок. С виду он напоминал тех рыбаков, которые в любое время и при любой власти выходят в море с сетями. Но что делает высокопоставленный сотрудник комендатуры зимней ночью на пустынном пляже за Одессой с этим человеком?

— Это кто такой? — Незнакомец кивнул подбородком в сторону Кильчевского. Голос его оказался хриплым, как и полагается человеку, всю жизнь проведшему между соленым морем и сильными ветрами.

— Это мой друг, господин Кильчевский. Евгений Яковлевич, познакомься, это тоже мой друг, капитан Папандопулос. Капитан, запомните хорошенько лицо этого человека. Он обладает такими же правами, и вы так же отвечаете за него, как и за нас с Изенбековым.

Грек внимательно посмотрел в лицо Кильчевского и кивнул.

— Евгений Яковлевич, если когда-нибудь что-нибудь случится и тебе придется срочно покидать город. Или, — он взглянул на Изенбекова, — начнется эвакуация, найди капитана. Можешь полностью ему довериться, он сможет тебя переправить куда надо. Принес? — обратился он к греку.

Тот молча протянул сверток. Шемаков взвесил в руке:

— Остальное?

— Остальное через неделю. Сам понимаешь, было слишком много, а время сейчас сложное. Где-то война только закончилась, где-то еще продолжается. Все будет в лучшем виде.

Тот кивнул. Грек развернулся и зашагал обратно в темноту.

— Садитесь в машину, нечего морозиться. Не хватало еще заболеть.

Сели в салон, и машина вырулила на обратный путь в город. Сна как не бывало. Кильчевский решил кое-что уточнить:

— А кто это был?

— Ты что, все прослушал? Капитан Папандопулос, мой друг. Теперь и твой друг тоже.

— А днем где-то в городе мы не могли с ним встретиться?

— Он не бывает в городе. Только сегодня прибыл. Обычно он… в других местах.

— Ясно. То, что ничего не ясно. А он кто, рыбак?

— Если он и рыбак, то попадаются ему исключительно золотые рыбки. Он контрабандист в одной ипостаси. Исполнитель деликатных поручений наших высших властей в другой. А в третьей… мой друг. Он мне очень обязан, и я ему доверяю.

— Ты рассчитываешь на него, если красные войдут в город?

Тот ничего не ответил, но, к величайшему изумлению Кильчевского, подал голос Изенбеков:

— Знаешь, господин Евгений Яковлевич. Ты мне не нравишься. Извини меня, конечно. Ты появился только сегодня, а уже Спиридон тебе рассказал много того, чего не стоило. Ясно же было сказано: капитан наш друг, и, если с нами что-то случится, или начнется бунт в городе, или что-то еще, можешь ему довериться, он знает что делать. А ты все выспрашиваешь и пытаешься докопаться до всего.

Это была настолько жесткая и неожиданная отповедь, что Кильчевский не нашелся что ответить и промолчал. Так в тишине доехали до города и остановились в одном грязном дворике.

— Здесь нам нужно расстаться, Евгений, — сказал Шемаков. — У нас есть еще другие дела. Завтра делай что хочешь, только у меня личная просьба к тебе. Не влезай в истории, прошу. Тут я больше беспокоюсь о себе. Ты большой мастер устраивать представления на ровном месте, а последнее, что мне нужно, чтобы ко мне было привлечено внимание высоких чинов контрразведки и армии. Ты нам завтра особо не нужен. Можешь погулять, сходить в кино, сходить к мадмуазелям. Если понадобишься, мы тебя найдем. Но старайся особо не мелькать. Адью!

Дверца захлопнулась, и автомобиль укатил по неосвещенным переулкам южной столицы России. Изрядно сбитый с толку необычной ночной поездкой Кильчевский постоял немного и побрел вдоль домов по направлению, как ему казалось, к своему жилищу. Эта часть города была совсем ему незнакома, и сперва надо было дойти до центра, откуда легко можно было сориентироваться.

Глава 6

Шагая по полутемным улицам в сторону своей квартиры, Кильчевский постепенно стал краем глаз фиксировать какие-то неясные тени, которые тотчас исчезали, стоило только обернуться или сфокусировать взгляд на них. Он зашагал быстрее. Вряд ли это было что-то опасное, но власть сейчас в городе практически отсутствует, поэтому всякий сброд и темные людишки наводнили Одессу с целью поживиться чем-то. Впереди показался какой-то большой кирпичный дом, обойдя который он остановился перед трупом собаки. В том, что это труп, не было никаких сомнений: голова лежала рядом с телом, будто ее аккуратно отделили и демонстративно выложили. Кому понадобилось убивать животное, выяснять Кильчевский совсем не хотел и еще ускорил шаг. Квартал за кварталом оставался позади, но людей совсем не было. Хуже даже было другое — почти все дома были темны и холодны, будто в них никто не жил.

Внезапно ему показалось, что он увидел маленького человека, гнома, не выше метра ростом, который выглядывал из-за угла дома чуть впереди. Кильчевский остановился, не решаясь сделать хоть один шаг вперед. Лицо гнома тотчас исчезло, и через секунду уже казалось, что утомленный разум обманулся, создавая то, чего на самом деле нет. Кильчевский медленно пошел вперед. Полное отсутствие людей и жилых домов начинало уже изрядно пугать. Что случилось за те несколько часов, пока они ездили на пляж? Город полностью обезлюдел. Неужели прорвались красные или еще кто? Но в Одессе были десятки тысяч военных, сейчас бушевал бы бой. Что могло послужить причиной тишины?

Кильчевский переложил верный маузер из кобуры в карман и сжал ту самую малую вещицу, на которую он надеялся даже больше в этих обстоятельствах. Наконец он устал идти и остановился. Движение вперед по безлюдным грязным улицам только при свете луны серьезно раздражало. Надо было как-то сориентироваться — вероятно, он зашел в какой-то нежилой район. Может, тот, где раньше жили евреи, но бежали от бесконечных погромов. Надо было свернуть налево, в сторону моря, и оттуда выйти к набережной.

Он резко изменил маршрут и, сам того не осознавая, начал поддаваться пока едва заметной панике и ускорил постепенно шаги практически до бега. Все оставалось по-прежнему: ни людей, ни огней в домах. Так он прошел довольно долгое время, пока не осознал, что уже давно должен был выйти на берег, которого все не было. Разум стал истерично придумывать картины, что попал в другой город, расположенный на маленькой планете и занимающий ее целиком. У города нет ни начала, ни конца, а он может так ходить бесконечно и так и не выйти к берегу. Рацио доказывало из последних сил, что просто город очень большой, ему незнакомый и небольшое пройденное расстояние кажется целой милей.

Тени на границе зрения снова замелькали, и это уже нельзя было списать на дефекты зрения или усталость. Они были, но заметить четко или что-то сделать с ними было нельзя. Успокаивая сердце, которое стучало уже со скоростью пулемета, Кильчевский продолжил идти.

Через некоторое время он наконец увидел впереди несколько человеческих фигур, которые стояли поперек улицы и будто совещались о чем-то. Фигуры еще не заметили его, и Кильчевский чуть не засмеялся от радости и облегчения и уже хотел броситься к ним, когда увидел то, что повергло его в леденящий ужас.

Закончив совещание, фигуры встали на четвереньки и стали медленно расходиться в разные стороны. Кильчевский практически вжался всем телом в стену дома в переулке, моля всех богов, чтобы эти чудовища не заметили его. Через минуту одно из них прошло мимо него, недовольно втягивая воздух и фыркая. Это была неимоверная помесь человека и огромной собаки, по крайней мере, так показалось при быстром взгляде на него при свете луны. Морды чудовища он не увидел и был только страшно рад этому. То, что могло предстать перед его глазами, мучало бы его до самой смерти.

Он ждал так несколько минут, надеясь, что чудовища разойдутся подальше и он продолжит свое бесцельное путешествие. Однако твари хоть и не видели его, но чувствовали где-то совсем близко. Как бы он ни продвигался закоулками, вся группа сопровождала на определенном расстоянии. Упорные мысли лезли в голову Кильчевскому. Как он прохлопал эту ловушку, конечно, он ругал только себя, но кто ее подготовил и подвел его к ней?

Все более он утверждался в мысли, что это Шемаков. Что за спешные дела у него были, чтобы оставить старого приятеля на безлюдной окраине незнакомого города и самому уехать? Конечно, это было подстроено, и он сдал его тем, кто уже давно пытался вернуть в Москву. Эх, Шемаков, Шемаков… Предал ты, и так запросто. Наверное, это сегодня же днем, после того как отправил погулять, тут же связался с этими и выторговал себе большое вознаграждение.

Кильчевский уже давно понимал, куда он попал, и примерно представлял, что это за чудовища. Наконец он наткнулся на открытые двери темного кирпичного здания и неслышно поднялся на три этажа вверх. В подъезде стояла какая-то совершенная темнота, плотная, гораздо насыщеннее, чем та, когда темной ночью закрываешь глаза.

Луна на небе постепенно закрывалась от земных взглядов за плотными облаками, и не должно пройти много времени, когда на улице будет так же, как и в подъезде. Его похождения по ночному городу длились уже, казалось, много часов, но Кильчевский знал, что здесь ему не стоит ждать рассвета. Однажды рассвет не наступал много веков, пока искали подобного ему беглеца. Что делать ему сейчас, Кильчевский абсолютно не представлял, но намеревался до конца выигрывать время. Сейчас его расчет был на то, что псы-люди не смогут его учуять внутри здания, они немного разойдутся, и он сможет выскользнуть из их кольца. Прислонившись к стене возле окна, он стал ждать.

Псы-люди, однако, и не думали уходить. Вероятно, они как-то поняли, что он прячется от них внутри одного из домов. Он видел только смутный омерзительный силуэт ближайшего, но остальные, без сомнения, были где-то рядом. Чудовище прошлось по улице перед его домом, потом вернулось и село прямо на дороге. Через некоторое время к нему присоединилось еще одно, потом еще, еще двое.

Кильчевский тяжело дышал и лихорадочно перебирал варианты спасения. Он уже понял, что ему не выйти из этого подъезда путем, каким он сюда зашел. Чудовища караулили. Он пытался вспомнить, есть ли в этом здании балконы. Если ему повезет, то сможет с балкона противоположной стороны спуститься и немного отсрочить свое поражение. Кильчевский вошел из подъезда в одну из квартир, прошел несколько комнат и осмотрелся в почти непролазной темноте.

Балкона не было.

Разбивать окно, когда его караулят и ловят каждый звук, не было никакого смысла. Итак, он в ловушке. Он может продержаться час, день или неделю, но эти стражи не спят и не требуют еды.

«Вот ты и проиграл, братец, — невесело, но как-то спокойно и буднично подумал он про себя. — Зря ты думал, что сможешь долго водить за нос их». Днем надо было соглашаться на предложение в ресторане. Да, скорее всего, его ждала бы страшная расплата за его преступление, но оставалась крошечная возможность, что его пощадят из уважения к его наглости и везучести. Сейчас же с этими чудовищами не было ни малейшего, даже теоретического шанса. Они могут ждать своего шанса целую бесконечность и еще столько же, но дождаться.

Вдруг, будто опровергая его пораженческие мысли, одно из чудовищ встало на ноги и заговорило низким и плотным голосом, который, казалось, сочился отовсюду:

— Тебе не скрыться. Выходи. Тебя ждут.

«Не скрыться, твари, ага, — подумал Кильчевский. — Вы не знаете, где я, хоть и чувствуете, что рядом».

— Да, мы рядом, — раздался снова голос чудовища. И чем больше ты думаешь, тем быстрее мы найдем, в каком доме ты прячешься.

Строго приказав себе очистить разум от мыслей, он продолжал стоять у окна.

— Ты не можешь не думать, как и не можешь не дышать. Еще немного, и мы пойдем за тобой.

Кильчевский уже испытывал не панику, а какое-то безразличие. Он уже смирился со всем, что его ждет, и желал в тайне, чтобы это все закончилось быстрее.

— Ты должен сдаться. Это не больно, ты ничего не почувствуешь. Ты же знаешь. Почему ты отклонил сегодняшнее предложение. Оно до сих пор в силе.

«Что? — вяло выбралась на поверхность мысль. — Так предложение еще действует? Меня все еще могут помиловать?»

— Конечно, могут. Выходи, и быстрее закончим этот цирк.

«Не думай, — приказал он себе и прокусил до крови щеку. — И не слушай этот голос! Он тебя заставляет выйти!»

— Можешь не думать, дело твое. Ну выиграешь ты несколько минут. Это тебе сильно поможет? Но разозлит сам знаешь кого.

Разум его уже полностью сдался. Ноги сами начали движение, чтобы выйти из дома и отдать себя на милость этих тварей, как вдруг они взволнованно вскочили и засуетились на дороге. Они вставали то на ноги, то на все четыре лапы, оглядывались, подвывали и беспорядочно бегали, поглядывая в одну сторону. Кильчевскому не было видно, что там. Когда же он, перебравшись на другую сторону от окна, бросил короткий взгляд наружу, то, кажется, ничего не изменилось. Все те же темные безлюдные дома, отсутствие малейшего источника света до самого горизонта, мертвый город и только луна, его единственный союзник, все пыталась прорваться через тяжелые облака.

Чудовища все больше волновались, и беглеца пронзила безумная надежда, что сейчас они забыли о нем и внимание их сосредоточено на чем-то другом. Он медленно спустился на один этаж, прислушался. Вроде они до сих пор не поняли, где он скрывается, но вой существ, которых он не видел, потому что был в межэтажном пролете, свидетельствовал о чем-то страшном. Кильчевский спустился на нижний этаж и вжался всем телом в дальнюю от дверей стену, туда, где темнота была особо вязкая, чтобы случайный луч лунного света не выдал его. Однако надежды были пока преждевременны: пусть беспокойство чудовищ уже достигло уровня истерики, они и не думали покидать площадку перед домом. Значит, что бы там ни происходило, они не забыли о своей загнанной жертве.

Стоять было здесь слишком опасно, и разочарованный беглец снова поднялся на этаж выше. Ему показалось или стало чуточку светлее? Даже не светлее, потому что темнота сгустилась, однако все на улице стало видно отчетливее. Теперь чудовища были лучше различимы. Это не неясные тени, совсем нет. Это какие-то твари из преисподней, которые сейчас метались, словно в поисках выхода из клетки.

Вдруг одна из тварей жалобно заскулила и стала подниматься в воздух, будто какой-то невидимый великан поднял ее на уровень нескольких этажей. Оставшиеся на дороге были, насколько мог судить Кильчевский, полностью ошеломлены этим видом и от ужаса замерли, не сводя глаз с товарки. Тварь в воздухе прекратила подниматься и вдруг с неимоверной силой ударилась в стену, да так, что угол дома осыпался. Это было невероятное зрелище. Останков твари, конечно, не осталось, только повсюду виднелись какие-то черные потеки. Оставшиеся внизу чудовища, вероятно, поняли, с чем столкнулись, образовали какое-то подобие боевого строя и бросились вперед с немыслимой скоростью. Да, от таких, если заметят, нет никакой надежды спастись, подумал обреченно беглец. Однако, даже бросившись в драку с каким-то светлым объектом на дальнем конце улицы, твари все равно были в пределах видимости, и если Кильчевский выйдет, то через мгновенье будет замечен.

Глава 7

Ночь длилась уже много лет. Или это ему так казалось? Может, прошла всего пара часов, но события, которые выпали на его долю этой ночью, были по ощущениям равны десятилетиям. Он выглянул на секунду, чтобы бросить взгляд на дальний конец улицы. Там, судя по звукам и вспышкам, сражение только разгоралось. Уже что-то странное происходило и с улицей. Она начала двигаться волнами во все стороны. Или это уже проблема с глазами? Кильчевский потер лицо и снова бросил взгляд вниз. Нет, действительно, улица, теперь и с домами вместе, начинала подниматься и опускаться на волнах, будто стояла на океане, настолько сильном, чтобы качать весь город. Ясно было одно: оставаться внутри этого дома, как бы сильно этого ни хотелось, больше нельзя. Неизвестно, устоят ли вообще здания, но проверять на себе совершенно не хотелось. Беглец осознал, что уже некоторое время с неба доносится какой-то необычный гул, все более усиливающийся. Если будет так продолжаться еще несколько минут, то он превратится в грохот, среди которого ничего уже не слышно.

Теперь, как назло, луна совершенно освободилась от облаков и залила своим светом город внизу. Еще недавно он молился, чтобы если уж сгинуть, то хотя бы не в кромешной тьме, теперь же улица была прекрасно видна на всем протяжении, и любой его шаг из дома сразу будет заметен тварям. Он в бессилии опустился на пол. Надо что-то делать, надо что-то делать, надо что-то делать… Он чувствовал, что время уходят, как и его шансы оторваться от тварей. Чтобы там ни происходило, оно не могло продолжаться долго.

От злости он толкнул одну из дверей квартиры. Она неожиданно поддалась и громко ударилась о стену. Это показалось Кильчевскому довольно смешным. Некоторое время назад, скрываясь во тьме, он боялся выдать свое местоположение слишком громким дыханием или мыслями, а теперь громкий удар двери совсем его не волновал. Он прошел несколько комнат, и в душе у него забрезжила надежда. На одном из окон не было стекол, вернее, они были, но разбитые, и довольно давно. В окне так же была решетка, через которую не должен был пролезть воришка. Но после всего пройденного это препятствие ни на йоту не смогло огорчить его. Смастерив из вещей в комнате крутильный рычаг, Кильчевский лихорадочно смог немного отогнуть соседние прутья. Получился зазор, куда, по идее, мог пролезть взрослый мужчина. Он и протиснулся, содрав себе кожу на руках, щеке и потеряв все пуговицы.

Наконец он был на свободе! Если он и погибнет или что-то еще более страшное случится, то, по крайней мере, это проихойдет не в тюрьме, в которую превратился этот первый попавшийся дом дом. У Кильчевского немного сочилась кровь с ладоней, но теперь он мог бежать, а верный маузер придавал какую-то уверенность в своих силах.

Он осмотрелся и направился, стараясь соблюдать тишину, в сторону от того места, где затихали твари. Кильчевский совершенно не хотел знать, чем все закончилось, и совсем не был уверен, что то, с чем столкнулись чудовища, будет хоть немного благосклоннее к нему, чем они. Шагая по темным улицам, он обратил внимание еще на одну деталь. Дома, прежде совершенно обыкновенные, просто темные и безлюдные, сейчас стали похожи на какие-то неумелые макеты. Словно потемкинские деревни, наскоро сколоченные и разукрашенные доски, в надежде, что никто не заметит.

Чем дальше, тем больше это чувство росло. Фасады домов еще могли на большом расстоянии сойти на настоящие, но, когда он решил проверить и войти в одну из дверей, оказалось, что там нет ручки. Через несколько кварталов он повторил попытку, и оказалось, что сама дверь нарисована.

Он уже понимал, что происходит. Кто-то более могущественный, чем те, кто его преследует, начинали разрушать этот иллюзорный мир. Да, он более могущественен только потому, что те очень далеко, но сейчас для него это было несущественным. Если же он раньше очень торопился, когда спасался от тварей, то теперь надо еще больше ускориться, потому что скоро все исчезнет, и он вместе с этими игрушечными домами.

Дальше Кильчевский обнаружил, что очередной дом был уже деревянной картиной, заглянув за которую он увидел только ночную степь. Быстрее, быстрее надо! Времени совсем не осталось! Где-то должен быть выход в реальный мир, он всегда бывает. Главное, быстрее его найти. Как этот выход выглядел, Кильчевский не знал, потому что каждый раз вид его менялся. Это могло быть все что угодно, но знающие люди утверждали, что как только найдешь, то не спутаешь ни с чем другим.

Периферийным зрением Кильчевский заметил какое-то движение. Сердце опять рухнуло. Неужели твари, которые остались далеко позади, все-таки настигли? Он прижался к нарисованному макету и переложил пистолет в другую руку. Нет, подумал, должно быть, показалось. Мир схлопывается, а сзади, значит, уже начали пропадать дома.

Глубоко вздохнув три раза, он отклеился от дома и побежал вперед. Раздался хлопок где-то сбоку. Повернув голову, он понял, что оказался прав: где только что стоял большой дом, теперь красовалась пустота наподобие той, которая появляется после удаленного зуба. Быстрее, быстрее, быстрее! Теперь он даже не стремился сохранить тишину, надо было спасаться не столько от тварей, сколько от исчезновения этой реальности. Быстрее, еще быстрее! Снова движение сзади. Обернулся. В нескольких кварталах позади стояли две тени, похожие на больших собак. Они стояли и смотрели не отрываясь на него.

Он негромко выругался и пустился бежать по боковому переулку. С их скоростью нагнать его — дело нескольких мгновений. Кильчевский петлял бегом по улицам, судорожно всматриваясь во все быстрее исчезающие дома в поисках выхода. Нет, и здесь нет! Проклятье!

Пробежав еще немного, он нырнул в едва заметный тупик между двумя макетами домов, надеясь таким образом пропустить тварей вперед и бежать в обратном направлении. Они показались из-за угла. Господи, куда подевалась их мощь и скорость?! Они выглядели как избитые дворняжки, которые ковыляли изо всех сил по улице в направлении его предполагаемого движения.

Кильчевский отошел поглубже в тупик и наставил пистолет вперед. Конечно, убить их этой игрушкой нельзя, но после того, что случилось у дома, от неожиданности может их ошеломить несколькими попаданиями. Тени прошли мимо входа в тупик, остановились (тут его сердце и разум омертвели от ужаса), принюхались, поводили своими почти человеческими головами и поковыляли дальше по улице и свернули направо. Он постоял несколько мгновений, проверяя, не ловушка ли это. Выглянул на мгновение, выскользнул из тупика и тихонько пошел в обратном направлении. Потом припустился бегом.

После одного из поворота он снова заметил выглядывающего гнома, но теперь это был не тот лукавый и хитрый старичок, а яростно оскалившийся в негодовании гоблин, с ненавистью смотрящий на беглеца.

— Ах ты тварь! — вскликнул Кильчевский. Рука сработала быстрее разума, прозвучал выстрел, который разнес половину макета дома.

Естественно, он не попал. Но хоть одно радовало, теперь можно было не сохранять тишину. Гном снова высунулся, открыл рот, полный острых акульих зубов, в глубине которого страшно извивался длинный язык. Кильчевский побежал другой дорогой.

Где выход? Ну где он?! Он свернул раз, второй, десятый. Направление давно было потеряно. Мозг отключился, оставив человека на волю рефлексов. Снова дома, макет, улица. Два дома исчезли. Прозвучал грохот. Со страхом он посмотрел налево и увидел, что начала исчезать улица вместе с домами. Так, значит, мы бежим направо. Вперед, быстрее, быстрее!

Он выбежал на какой-то новый проспект, который еще не видел. Там впереди, в нескольких сотнях метров, чернело в земле отверстие. Это выход, Кильчевский сразу понял. Ему надо туда! Быстро!

Он собрал силы для последнего рывка и побежал. Когда до отверстия оставалось меньше половины расстояния, ужасный рев потряс уже довольно небольшой мирок. Кильчевский обернулся и увидел, что там, где он сам был совсем недавно, сейчас стояла одна из тварей.

Теперь все просто: или он добежит первый до выхода, или тварь. То, что она не будет тратить времени на него, это было понятно. Она тоже искала спасения от Небытия.

Он пустился бежать. Но даже раненая тварь после страшной битвы у дома была намного быстрее его. Через пару секунд он понял, что не успеет добежать. Оборачиваясь и одновременно вытягивая пистолет перед собой, он выстрелил в тварь, которая была уже совсем близко. Две пули попали ей в морду, но не произвели особого эффекта. Тварь только покачнулась и прыгнула на него с целью разорвать, но не по приказу, по которому была сюда послана, а только потому, что он пытался помешать ей спастись. Кильчевский упал на землю, избегая страшного удара, и сжал свой особый предмет.

Тварь приземлилась впереди, подвернула лапу и по инерции со страшной силой врезалась в дом. Невидимая сила подбросила его в воздух, и он бросился бежать к спасительному отверстию. Когда до него оставалось не больше пяти метров, в нос ударил запас разлагающейся плоти и мертвечины. Где-то на задворках мелькнула мысль, что это не выход, а просто очередная шутка для беглецов, который, подгоняемые слепой надеждой, бросались сюда на верную смерть. Но другого ничего не оставалось, второй раз тварь, которая уже поднималась на ноги, не промахнется.

Все это он передумал за крохотную долю секунды, когда уже летел головой вниз, а сверху раздавался оглушающий свист, который свидетельствовал о том, что тот мир завершил свое существование. Кильчевский упал на груду костей, от боли потерял сознание, провалился сквозь поверхность Бытия, и Вселенная погасла.

Глава 8

Где он?

Почему вокруг все воняет?

Он спит или нет?

Тут в голове стали всплывать события всего дня, и он дернулся. Нет времени лежать, твари рядом! Бежать! Бежать!

Откуда свет такой яркий? Луна не так светит. Да она и не греет.

Тут будто кто-то щелкнул переключателем, и в разум ворвалась какофония звуков и запахов. Вокруг хлопотали люди, некоторые стояли на тротуаре и смотрели на него. Он лежал на мостовой. Рядом проносились извозчики и редкие машины. Были холодно.

— Да бросьте его! — послышался чей-то мерзкий голос. — Он больной какой-то, разве не видите?

— Да как же бросить-то? — отвечал кто-то первому. — И почему больной? Человек просто упал, или его избили и сбросили в этот канализационный люк. Это офицер, поди, какой-то.

— Да какой офицер-то? — встрял третий. — Вы посмотрите на него, щетина какая! Грязный весь. Точно больной, тифозный или чего еще похуже.

— Э-эй, человек! — потрясли его за плечи, которые уже изрядно промокли в этом мерзком тающем снеге. — Ты же не больной, скажи. А то мы тебя обратно бросим в ту канализацию, откуда вытащили. Шучу, шучу. Пришел в себя, мил человек?

Кильчевский попытался встать, но тело его не слушалось, и он только перевалился на другой бок.

— Тебя к врачу надо, — кто-то сказал ему.

Он покачал головой. Нащупал в кармане деньги, которые чудом сохранились во время все перипетий и назвал адрес своего дома.

Когда подъезжали уже на извозчике, их остановил какой-то человек, сказал, что он из комендатуры, и внимательно вгляделся в лицо бессильно лежавшего Кильчевского. Даже если бы это были шпионы красных, которые должны были его наконец убить, он бы покорно подчинился. Настолько он устал за последние дни, а в особенности за ночь. Вероятно, вот пришла его смерть. Оказалось, это человек Шемакова, того человека, которой и послал его в ловушку в искусственном мире.

— Вроде он, — с сомнением сказал человек кому-то за спиной. — Только… Ну больше некому, повезли его, там разберутся.

Сели еще два человека, и его повезли по уже знакомому маршруту в комендатуру. Когда проезжали улицы, он обратил внимание, что вчерашней слякоти не было в помине. Везде лежал снег, уже не очень чистый, но честный снег, который знаменует собой приход настоящей зимы. Столько выпало за ночь? Правильно говорят, у моря погода меняется слишком быстро.

Доехали. Ему помогли вылезти и добраться до кабинета Шемакова. Когда он увидел Кильчевского, то ахнул и молча таращился на него.

— Что такое? — прохрипел Кильчевский. — Не ожидал увидеть? А я выбрался, брат.

Тот словно не слышал его:

— Что с тобой случилось, Женя? Ты посмотри на себя!

Кильчевский недоуменно осмотрел себя. Да, он был очень грязный, сначала бегство по нереальному миру, потом битва с тварями, канализация. Вероятно, он весь в крови и грязи, ну что с того.

— Ты же весь седой!

— Что?

— Принесите зеркало! Быстрее!

Он посмотрел на себя. На него из зеркала смотрел какой-то незнакомый мужчина гораздо старше его. С седыми волосами и усталым, выцветшим взглядом.

Зеркало выскользнуло из его ослабевших рук и разбилось.

Как он мог забыть?! Это же основная характеристика таких миров: время там течет гораздо быстрее! Так вот почему твари не так активно искали его среди мертвого города! Они-то как раз знали, что время играет на их стороне, им главное подольше его задержать, и даже если он сможет бежать, то вернется в реальность стариком и протянет не больше пары дней. Ясно, почему тело так ослабело. Ведь оно тоже сильно состарилось и уже не могло быстро восстановиться, как еще вчера.

Кильчевский сел на пол на глазах ошеломленных людей. Он потерял часть своей жизни. Он думал, что сможет обставить преследователей. Но их не обманешь. Они всегда выигрывают. Он сидел на полу и смотрел в одну точку.

Когда он немного пришел в себя, то смог ответить на все вопросы.

— Ты почему меня высадил там? — Красные глаза Кильчевского впились в лицо Шемакова.

— Что значит «там»? У нас было дело на другой стороне города, я тебя высадил на окраине, там было пять минут ходьбы до кинотеатра и площади. Куда ты пропал?!

— Ты хочешь сказать, что не причастен к моему похищению?! Я тебе не верю.

Он попытался достать пистолет, но не хватило сил сделать это молниеносно, как раньше. Шемаков молча встал, отобрал пистолет и положил его на стол.

— Тебя похищали? Кто? Почему ты не сопротивлялся? Мог хотя бы пострелять, мы не могли далеко уехать, тут же бы вернулись. Когда утром ты не пришел, я за тобой послал. До самого вечера искали, пока не поняли, что ты не дошел до дома. Тогда я отправил патруль, чтобы дожидались тебя. Уже хотел их снимать сегодня, но привезли тебя.

— Что ты хочешь сказать? Я отсутствовал только ночь. Утром меня обнаружили на улице.

Память и чистота мыслей постепенно возвращались к нему, как и силы.

— Ночь? Посмотри на календарь.

— Меня не было неделю?!

— Да. Я уже потерял надежду, подумал, что тебя убили. Мы обыскали твою комнату. Твои вещи были на месте, вряд ли бы ты бежал без них. А ты вернулся…

Он внимательно посмотрел на Кильчевского:

— Так где ты был?

— Не помню, — солгал тот. — За мной гнались, потом вроде поймали, накачали каким-то лекарством. Потом я бежал, получил удар по голове. Очнулся на улице, люди говорили, что обнаружили меня, кажется, в канализации. Не знаю, насколько это правда.

Шемаков долго молчал, потом сказал:

— Я понимаю, что ты врешь и не рассказываешь, что произошло. Значит, на то есть свои причины.

Кильчевский не смотрел на него.

— А у нас, пока тебя не было, такое вчера приключилось! Представь, приехал помощник барона Врангеля осмотреть оборону города, и, как только он приехал, началось землетрясение. Весь город ходуном ходил. Вот совпадение, а? Только приехали от Врангеля — и тут землетрясение. Суеверные люди сразу начали распускать слухи, что это плохой знак и прочее.

— Да, интересное совпадение, — вяло отозвался Кильчевский. Теперь он понимал, что то, что вчера сокрушило тварей, скорее всего, отозвалось в этом мире землетрясением, но кто за этим стоял? Неужели посланник барона, или это никак не связано?

— Что еще произошло, пока меня не было? Насколько я понимаю, красные город пока не взяли.

— Да, ты наблюдательный. Нет, они остановились к северу от наших застав. Ни на метр не приблизились. Подходят к Крыму, но там вроде у нас толковый генерал есть. Слащев. Знаешь такого?

Кильчевский помотал головой. Значит, неделю его не было. И тот мир схлопнулся вместе с тварями. Они не смогли выполнить задание. Получается, те, кто их послал, не знают, где он, не могут нигде отыскать. Пока разберутся, а бюрократия есть даже там, где не ожидаешь, пока согласуют новые действия. Он выиграл себе немного времени для того, чтобы войти в форму и обдумать новый план.

— Меня никто не искал?

— Никто. Даже квартирная хозяйка. Ты оплатил за месяц вперед, а где ты и вообще жив ли, ее не касается.

— Я могу идти?

— Женя. Мне до сих пор кажется, что ты на меня чем-то обижен или что-то подозреваешь. Я тебе даю слово: я не причастен к твоему похищению. Кроме меня, ты тут в этом городе никому не нужен, и только я организовал поиски. Да, ты можешь идти, но я повторю еще раз — миллионный раз — свою просьбу: ни во что не ввязывайся! Если чувствуешь беду — стреляй не раздумывая. Если тревога ложная, то мы все уладим, если нет — то хоть так привлечешь внимание.

— Нет никаких дел больше, в которые ты хотел бы меня посвятить?

— Пока нет. Но просьба: никуда не отлучайся из квартиры. Многое происходит сейчас в городе. Тебе не все нужно знать, но ты можешь понадобиться в любую секунду. Договорились? Да, пока бездельничаешь, возьми деньги. Здесь не так много, но развлечься можешь вполне.

До дома он решил пройтись пешком. Следовало многое обдумать.

В квартире, кажется, все оставалось на своих местах. Конечно, люди Шемакова обыскали все его вещи, но ничего не тронули.

Придя, он лег на диван и долго смотрел в потолок. Да, опасность, которая ему грозила, немного отодвинулась, и он мог вздохнуть спокойно. Но это дело времени, когда на его поиски явится кто-то другой, и, какой план он будет реализовывать, знают только пославшие его.

Следующие несколько дней он провел в одном из борделей с замечательными девушками, многие из которых оказались весьма высокого происхождения и были вынуждены после Революции зарабатывать себе на жизнь подобным образом. Он жалел их, как любой нормальный мужчина жалел бы женщин, еще недавно бывших женами вершителей судеб, а теперь постепенно опускавшихся на дно. Кильчевский платил за их услуги очень щедро, но и брал с них по полной.

Эти дни, наверное, были сублимацией его представления о мусульманском рае, где гурии дарили неземное наслаждение праведнику. Раз в день предоставленное им крыло посещала хозяйка борделя, чтобы убедиться, что все в порядке. И так же четко раз в день Кильчевский отдавал ей изрядную сумму, чтобы продлить еще немного столь приятный распад личности. Девушки регулярно менялись, он старался помочь как можно большему числу несчастных. Время проходило в полудреме в окружении красавиц. Сколько прошло? Два дня? Три? Неделя? Он не знал. Главное, что мысли о страшной опасности и потерянных годах жизни стали отступать на задний план.

Конечно, если бы случилось что-то важное, его бы нашел Шемаков. Этот старый приятель, как он подозревал, был гораздо могущественнее и опаснее, чем занимаемая им скромная должность работника комендатуры. Кильчевский бы не удивился, если бы узнал, что настоящая власть в городе находится в руках Шемакова, и он позволяет военной верхушке и контрразведке упиваться своей несуществующей властью.

Потом, в этот день или на следующий, в его комнате оказался сидящий на кровати Изенбеков. Он холодно и оценивающе смотрел на Кильчевского.

Глава 9

— Ты в адекватном состоянии? Соображаешь?

Тот кивнул и выжидающе посмотрел на гостя.

— Можешь идти? У нас задание. Ты нужен свежий. Меня Шемаков послал.

Кильчевский кивнул еще раз и голый пошел в туалет. Затем оделся и последовал за Изенбековым.

— Что случилось? Красные подходят к городу?

— Практически. Наверное, это красные были или кто-то по их приказу. Местечко одно, к северу, почти у самых наших постов. Там всех вырезали. Подчистую.

— А при чем тут городская комендатура?

Тот промолчал. Когда они дошли до улицы, Изенбеков повернулся к Кильчевскому.

— Я тебе говорил, что ты мне не нравишься. Я тогда солгал.

— Да? Мне очень приятно.

— Я солгал. Ты мне очень не нравишься. И твои манеры, и твой подход ко всему вокруг. Тебе на все плевать. Да, не сегодня-завтра тут все закончится, придут красные, и начнется новая власть. Но всегда нужно оставаться человеком, понимаешь?

Кильчевский ошарашенно молчал.

— Какое дело городской комендатуре, спрашиваешь? Никакого. Потому что полиции нет. Военные только в штабах наполеоновские планы строят, а по вечерам хлещут спирт. Да, а самые садисты во всех структурах пытают подозреваемых в симпатиях к красным, и пытают страшно. Кто защитит простых людей? Да, мы почти бессильны. Но мы должны попытаться.

Такая гневная отповедь совершенно сбила с толку Кильчевского. Он молча дошел до автомобиля и сел в салон.

Внутри уже ждал хмурый Шемаков. Он внимательно посмотрел в лицо Кильчевскому, словно пытался убедиться, что его приятель сейчас на грешной земле, а не в высших сферах. Кивнул, откинулся на спинку и прикрыл глаза. В салоне было тепло и темно, и Кильчевский немного задремал. Ему ничего не снилось, видимо, организм просто восстанавливал силы после марафона изысканных наслаждений. Хорошо выспавшись, он открыл глаза и увидел, что автомобиль до сих пор едет, но за рулем уже вместо Изенбекова сидит Шемаков.

— Ты же не оставишь меня на обратном пути снова на окраине, чтобы я дошел пешком? — неудачно решил он пошутить.

— Нет, можешь не беспокоиться.

— Куда мы едем?

— Тебе же сказали. На север. Произошло массовое убийство. Нам надо посмотреть все своими глазами и возбудить дело. Потому что больше некому.

Повисла тишина.

— Почему ты помогаешь мне? — прозвучал давно витавший в воздухе вопрос. — Да, мы хорошо ладили в прошлом, но прошло много лет. Ты всем старым знакомым так помогаешь?

— Нет, не всем. Я знаю, откуда и от кого ты бежишь. Я не имею отношения, к счастью, к вашим делам, но мне тебя жаль.

— Жаль? Почему же? Если ты не в курсе всего, значит, и не можешь всего оценить.

— Мне жаль, что ты уже проиграл, только пока не понимаешь этого. Ты никуда не сможешь убежать от них. Тебя водят как слепого котенка, играют тобой, а ты ничего не понимаешь.

— Ты же не знаешь, почему я бегу. Это знаю только я и те, в Москве.

— Да, я не знаю. Но, должно быть, это что-то очень важное, если они тратят столько сил и ресурсов, чтобы изловить одного человека.

— Он, — Кильчевский кивнул на сопящего Изенбекова, — тоже знает?

— Он вообще-то и просветил меня насчет тебя. Он имеет кое-какие знания и опыт. Не в той же… организации, что и ты, конечно. Но имеет представление о предмете. Я давно уже думал, чего ты делаешь в Одессе, а потом головоломка сложилась.

— Откуда ты его знаешь? Ему можно доверять?

— Никому сейчас нельзя доверять. Я и тебе не доверяю сильно, извини уж. Ты внимание слишком могущественных сил привлек на этот несчастный город. И что еще выкинешь ты или твои преследователи — никто не знает, и это пугает. И себе я не верю. Но меньше всех я не верю ему.

— Ты познакомился с ним здесь?

— Нет. Но он мне очень дорог и не советую его огорчать.

— Приехали, — подал через некоторое время голос Изенбеков, который уже давно не спал. — Здесь поверни направо и держись вдоль забора.

Машина остановилась, они вышли, и их взору открылась ужасная картина.

На большой территории типичного маленького местечка, чуть больше села, но с несколькими этажными домами, виднелись пожары и стоял сладкий удушливый запас разложения. Чуть дальше, на площади, громоздилась куча какого-то тряпья, над которым возвышались строительные леса. Троица отправилась в том направлении.

Когда они подошли ближе, то поняли, что никакое это не тряпье, а трупы людей. В основном старики, женщины и дети, мужчин почти не было. И никакие это были не строительные леса. Вернее, не совсем. Это были деревянные балки, сбитые с лестницами, к которым в разных позах гвоздями были прибиты тела. Они обошли эту гору.

— Как думаешь, сколько здесь?

— Трудно сказать. Не видно, как плотно они лежат снизу. Навскидку несколько десятков, может, больше.

— Позже пересчитаем. Пошли.

Они отправились дальше. Трупы были не только на площади, иногда им попадались тела внутри домов. Наверное, убийцы, кем бы они ни были, согнали всех в центр, а потом принялись прочесывать и дома.

Они втроем ходили примерно полчаса, но так и не нашли никого живого. Только на околице, возле последних домов, были замечены какие-то люди, суетившиеся возле сарая. Изенбеков уже решил открыть по ним огонь, но Шемаков движением руки остановил его:

— Оставь. Это просто мародеры из соседних сел. Они пришли поживиться тем, что осталось, но, думаю, ничего ценного здесь они уже не найдут.

— В хозяйстве все пригодится. От вил до дверей.

— Да, они не очень смущаются видом убитых соседей.

Шемаков достал револьвер и пару раз выстрелил в воздух. Мародеры хотели уже открыть стрельбу в ответ, но, поразмыслив, решили, что связываться не стоит, поспешно вскочили на лошадей и умчались.

— А если бы они решили тоже пострелять? — спросил Кильчевский. — Вот была бы глупая ситуация, их гораздо больше, чем нас, и, думаю, вооружены неплохо.

— Тогда бы мы по законам военного времени разобрались и оставили их тела лежать в открытом поле.

— Ты расскажешь, что здесь произошло? Или мы будем дальше ходить в молчании?

— Что тебя интересует? Я знаю не сильно больше твоего. Сегодня утром поступило сообщение, что обнаружили полный трупов городок. Руководство меня отправило сюда, чтобы провести все необходимые действия, пока не пришли красные и не обвинили в этом нас.

— А это точно не мы? Ну не с нашей стороны. Сам знаешь, какие люди последнее время прибывали с севера. Вся шваль и сброд, которому я не доверил бы сапоги себе почистить.

— Нет, это не мы. Это я знаю точно.

— А зачем ты меня взял?

— Чтобы ты начинал приходить в себя. Скоро, думаю, большевики подойдут к Одессе, а ты в разобранном состоянии, неспособный даже свою голову найти, недолго проживешь тогда.

— Спасибо. Так у тебя нет никаких догадок, кто это сделал? Может, это сами большевики, чтобы обвинить нас?

— Вряд ли.

Они вернулись назад на площадь.

— Тут, похоже, один евреи. Еврейское местечко?

— Да. Вот почему я и не думаю, что это большевики. В ненависти к евреям они пока замечены не были.

Кильчевский присел на корточки и осмотрел осторожно головы нескольких тел:

— Смотри. У многих выстрелы в затылок и спины. Пули, судя по всему, винтовочные.

— Да, и у многих резаные раны, видишь?

— За ними гнались, похоже. Возможно, верхом.

— Возможно. Но эта погода — то снег, то оттепель — стерла все следы.

— Как, думаешь, развивалась ситуация?

Кильчевский осмотрелся и прошелся вокруг. Потом закурил и прошелся еще:

— Думаю, дело было так. Учти, это моя версия, и я многое просто придумал.

— Ну?

— Последний вопрос. Кто сообщил?

— Неважно. Беженцы случайные. Они тут ни при чем.

— В общем, так. Вчера днем, думаю, со стороны полей прискакал отряд. Где-то в полсотни человек.

— Почему не со стороны дороги?

— Там всегда кто-то двигается на юг, а вооруженный отряд, скачущий в противоход, точно бы заметили. Они прибыли в местечко и приказали жителям собраться на площади. Знали, что мужчин нет, все воюют на разных фронтах и на разных сторонах. Часть людей собралась, часть решила спрятаться, осознавая, что дело плохо кончится. Тех, кто был на площади, убили и сожгли, потом пошли проверить дома. Там тоже нескольких нашли. Начали грабить. Не исключено, что кто-то смог бежать, но, скорее всего, ночью в зимней степи в домашней одежде замерзли. Буду очень удивлен, если кто-то выжил и добрался до помощи.

— Почему ты так уверен, что они прибыли вчера днем?

— Трупы заметили сегодня утром, как ты говоришь, значит, резня случилась раньше. А пожары до сих пор не погасли, значит, дома подожгли не так давно. Следов большого отряда мы не нашли, а, учитывая ночной дождь со снегом, ушли они раньше. Получается, прибыли днем или ранним вечером.

— Ну близко к истине. Так кто это сделал?

— Если ты говоришь, что это не сброд, который бежит в Одессу… — Шемаков покачал головой. — Я тоже думаю, что вряд ли это большевики. Все-таки массовые казни стариков, женщин и детей с грабежом домов не их стиль. Что бы про них ни говорили, нет, это не они.

— Значит?..

— Значит, это третья сила. Может, махновцы, может, еще кто-то из вольных атаманов. Я слышал, сейчас в степи каких только персонажей нет.

— Почти в точку. Это стрельцы Петлюры, или как они себя там называют, не помню. Украинцы Директории. Вернее, остатки, одна из банд. Смешно, но сейчас у нас с ними что-то вроде союза.

— Это ты с чего сделал такой вывод?

— Ты сам сказал, что они прибыли верхом. Это не махновцы, они тоже не промышляют массовыми убийствами евреев. Это противоречит самим основам анархизма, а своих хлопцев батька держит крепко. Тачанок, телег или автомобилей не было, по крайней мере, следов мы не нашли, за ночь, даже дождливую, они не могли бесследно исчезнуть. А потом надо вспомнить, как разбитые стрельцы влились в наши силы совсем недавно. Ну как влились, они просто прибились к тем силам, которые не готовы тотчас расстрелять, как большевики. Как бы они часть ВСЮР, но фактически нам не подчиняются.

— Ну если они влились, зачем было вырезать это местечко?

— Влились не все. Многие отказались. Говорили, что не для того два года дрались и проливали кровь, чтобы князья и бароны великорусские снова ими командовали. И сейчас гуляют по степи разбойниками. Кто-то примкнет к Махно, кто-то переметнется к большевикам. Но это они, без сомнения. Да и кто еще ненавидит настолько евреев, чтобы учинить такое?

Кильчевский отошел к одному из домов, где Изенбеков рассматривал что-то на корточках. Там лежали двое, девочка лет десяти и мальчик, совсем маленький, года три, не больше. Судя по всему, девочка перед смертью была не единожды изнасилована, а мальчик — брат, вероятно, которого она пыталась спасти, — был убит ударом штыка в грудь.

Они молча смотрели на эту картину невообразимой жестокости и мерзости. Не могло уложиться в голове, что люди вообще способны на такое.

— Знаешь, — произнес задумчиво обычно молчаливый Изенбеков, — что самое страшное? Даже не те чудовищные смерти, которые настигли всех этих людей. А то, что выродки, которые сделали это все, еще недавно были добрыми соседями убитых. А когда война закончится, они вернутся в свои дома, станут безобидными милыми селянами, любезнейшими людьми, такими добрыми веселыми украинцами из рассказов Гоголя или стихов Шевченко. И никому в голову даже не придет, что они имеют хоть какое-то отношение к этим чудовищным преступлениям. Этого как будто и не было. Люди все это забудут. И не было этих погибших, никогда не жили. Эта девочка и мальчик, у которых впереди была целая жизнь, так и не начали свой путь. Они никогда не вырастут и не сделают то, что должны. И только потому, что кто-то решил пограбить их городок.

Кильчевский молчал.

— Теперь ты понимаешь, почему мы должны были сюда приехать. Если больше некому.

Он кивнул, медленно повернулся и побрел к Шемакову, который шагал со скрещенными на груди руками.

— Что теперь будем делать?

— Надо все зафиксировать на будущее. Сейчас времени нет искать виноватых и карать, но время придет.

Подошел Изенбеков.

— Поезжай до ближайшего поста, там есть телефонная связь. Сообщи нашим в комендатуру, что здесь произошло, пусть присылают полицию, пару-тройку хотя бы врачей и фотографов. Надо все описать. Да, сообщи, что работы будет очень много, не меньше суток. Пусть солдат еще дадут, мало ли чего.

Тот уехал.

— Я хотел с тобой поговорить, Евгений. Тут слухи ходят, что во главе белых скоро будет стоять барон Врангель. Знаешь его?

Кильчевский помотал головой.

— Некоторые глупцы несут всякую чушь, будто барон — сильный маг. И это он отбил какое-то нападение в ту ночь, когда ты исчез. Глупо ведь, правда, в наш просвещенный век, когда прогресс движется семимильными шагами, верить во всякую чертовщину?

Тот покорно кивнул, будто сам удивлялся, почему ему рассказывают эти детские сказки. Шемаков старался не смотреть на старого приятеля.

— Еще говорят, что он маг особой породы, связанный со смертью и потусторонним миром. Господи, что за чушь, совсем, наверное, перекокаинились балаболки! Чего только ни придумают!

Кильчевский горячо поддержал. Сказки, азиатчина и мистика! Еще пусть про спиритизм выдумают!

— Барон, говорят, скоро прибудет в Крым. И что он единственный, кто может защитить белых от демонов и чародеев, которые окопались в Кремле.

— Морфинисты проклятые, — твердо отчеканил Кильчевский, — неудивительно, что дело белых рушится. Вместо того чтобы сказки придумывать, отправились бы на фронт, может, принесли бы больше пользы Отечеству.

— Правильно, глупости все, — закрывая тему, отозвался Шемаков. — А теперь о серьезном поговорим. Ты сам видишь, что дело наше труба. Нам не удержать этот клочок суши у моря. Красные рвутся на Кубань, там, наверное, у белого движения больше шансов. Крым, как и говорил, обречен. Слишком мало сил, думаю, через пару недель и его потеряем. Надо как-то спасаться.

— Ты так говоришь, будто давно все подготовил.

— Никогда не можешь быть уверенным в чем-то. Что бы человек ни спланировал, глупость или жадность других всегда могут разрушить его расчеты. Разумно иметь несколько планов и выбирать из них тот, который подходит на данную минуту. Ты уже думал, что будешь делать, когда придут красные?

Кильчевский почесал затылок:

— Не особо пока задумывался. Знаю, что в порту стоит много кораблей для эвакуации. Наверное, уплыву со всеми.

— Без денег и неизвестно куда? Так я и думал. Тогда ничего не планируй на завтра, предстоит еще одна поездка.

— Ты знаешь, я тебе кое-что хочу сказать. Я когда направлялся в Одессу, то не особо рассчитывал на тебя. Думал, ну поможешь мне немного, может, даже деньги дашь или еще что. Но ты со мной возишься, как с самым ценным сокровищем. Почему?

Шемаков долго молчал, потом сказал:

— Есть на то две причины. Во-первых, ты часть моей прошлой жизни, Евгений. Ты напоминаешь, что не всегда все летело в тартарары, как сейчас. Я помню то время и очень скучаю по нему.

— А вторая?

— Ты сам знаешь. Ты противостоишь тем, из Москвы. На таком фронте, о котором догадывается малая кучка с нашей стороны, а противостоят, наверное, единицы. И каждый такой, как ты, важнее для белых, чем целая дивизия. Пусть даже они об этом и не догадываются.

— Ты переоцениваешь мои силы. У меня еле получается защищать себя, убегать. Но не противостоять.

— Все равно, — упрямо гнул Шемаков. — Ты отвлекаешь на себя их внимание, тратишь их силы, ресурсы и время. Каждый удар, направленный на тебя, извини уж, дает нам передышку. Я не знаю, что ты там натворил, но ты занимаешь не последнее место в планах верхушки большевиков. Вернее, занимал по крайней мере. Поверь мне, я знаю, там остались люди, которые желают вернуть старые времена. Пока я защищаю тебя, ты ослабляешь так или иначе их.

Они надолго замолчали и продолжили изучение места резни. Через некоторое время, когда уже начинало темнеть, приехал Изенбеков и сообщил, что вечером сюда приедет большая группа из города. Следовало их подождать, поэтому они залезли в машину и перекусили припасенной снедью. Когда было уже темно, показались первые машины. Шемаков вышел и переговорил со старшим, показал основные объекты, которые следовало изучить, где-то расписался, и они отправились в обратный путь. Теперь они уже не рисковали одного Кильчевского отпускать по темным небезопасным улицам, а довезли до самого дома. Это, конечно, было совсем не нужно, ловушка или засада могла подстерегать Кильчевского не только в его комнате, но даже и в его снах, и он даже удивлялся, почему преследователи еще не использовали этот старый проверенный способ.

Напоследок Шемаков сказал:

— Смотри, в ближайшее время будет жарко. Мы не особо понимаем, но настроения в городе начинают закипать. Если начнутся волнения, постарайся никуда не выходить и держать оружие поблизости. Если станет совсем туго, постарайся как-нибудь добраться до комендатуры, там будет поспокойнее.

Кильчевский кивнул.

— Да, еще раз напоминаю. Ничего не планируй на завтра, мы за тобой заедем и кое-что посмотрим. Все, подурачился, и хватит. Теперь тебе особо нужны свежие мозги. До свиданья!

Глава 10

Но утро началось не совсем так, как планировалось. Кильчевского разбудил на рассвете громкий стук в дверь. Он вскочил в тревоге, что красные или их агенты уже в городе и за ним уже пришли. Пистолет тут же прыгнул в руку и был нацелен на дверь.

— Кто там? Что надо? — как можно более громко окликнул он пришедших.

Оказалось все довольно неожиданно: к нему пришли из штаба армии. По каким делам и для чего, он не знал, однако Кильчевского приглашали на беседу. Понятное дело, что сейчас не то положение, чтобы отказывать армии, стоя в одном белье в комнате с оружием. Пришлось подчиниться, одеться и отправиться с ними.

На улице за ночь похолодало еще сильнее. Они сели в простой, видавший виды автомобиль и отправились в порт. Там в огромном здании расположился какой-то очередной штаб. У Кильчевского, к огромному его разочарованию, отобрали оружие и обыскали. Дело начинало складываться не самым лучшим образом. Они поднялись на третий этаж и вошли в комнату, в которой было сильно накурено и сидели два высокопоставленных офицера удивительно юного возраста.

— Присаживайтесь, Евгений Яковлевич, — предложил один, блондин с тонкими усиками. — Позвольте представиться, полковник Вахромеев Игорь Анатольевич. Это мой коллега, — он указал на второго офицера, — полковник Юлий Оттович Шлемберг. Мы узнали о вашем приезде в Одессу и решили познакомиться.

Кильчевский не понимал, для чего его пригласили, и решил держаться дружелюбного нейтралитета:

— Очень приятно, господа. Чем могу служить?

— Мы слышали, что вы вчера ездили с господином Шемаковым на место бойни. Ужасная, ужасная трагедия! Не можем даже представить, какие изверги могли поступить так с мирным населением. Мы так огорчены!

Две пары немигающих глаз пристально смотрели на него, оценивая каждое слово и движение.

— Да, там десятки жертв. Страшно, страшно. Вы, должно быть, уже читали предварительный отчет Шемакова?

— Да, он написал, проявив отличную наблюдательность и немалый литературный талант.

— Господа, чуть не забыл. Мы с ним должны утром встречаться. Прошу разговор рассчитывать так, чтобы я не опоздал, иначе он очень будет переживать. Но, безусловно, я в полном вашем распоряжении.

— Не беспокойтесь, Евгений Яковлевич, мы уже ему сообщили. Не волнуйтесь.

«Врут, — сразу подумал Кильчевский. — Ничего они не говорили, схватили меня, как лиса цыпленка, и поминай как звали».

— Что вы думаете о нашем положении? — задал вопрос второй.

— Вы о чем? О положении людей в этой комнате, в городе, наших перспективах на юге России или общемировой обстановке?

— Я про белое движение.

Кильчевский секунду думал, какую роль избрать: восторженного идиота-патриота или реалиста. Второе опаснее, поскольку могут арестовать, как пораженца и паникера, что было довольно распространенной практикой. А первое не имело особого смысла. Эти двое были, похоже, слишком умны, чтобы разыгрывать перед ними спектакль одного актера. Но почему такие вопросы задают штабисты, а не контрразведка?

— Вы не беспокойтесь, Евгений Яковлевич. Мы все взрослые адекватные люди и не надо напускного оптимизма, — будто услышав его мысли, произнес Вахромеев. — Можете смело говорить.

Кильчевский решил пока держаться средней линии, чтобы в случае опасности оправдаться, что его не так поняли.

— Про все белое движение не знаю. Слышал, что дела в Сибири плохи, разгорается в тылу у наших красная партизанщина. Более что-то трудно сказать. В Туркестане, кажется, большевики удерживают несколько городов, а вся пустыня во власти местных бандитов. Что делается у нас или на Кавказе, вы и сами знаете.

— Как думаете, сможем отстоять Одессу?

Вопрос прозвучал очень провокационно и опасно.

— Есть все возможности. Если наши союзники, англичане и французы продолжат оказывать помощь, вполне вероятно. Если нет, то наша армия просто погибнет без адекватного снабжения. Хотя, может, я и не прав, и в Одессе огромные склады.

— Союзники, да, — прошипел сквозь зубы Шлемберг. — А они окажут, как думаете?

— Это, боюсь, вопрос политический и не моего уровня. Уверен, что высшее руководство ВСЮР все делает для наибольшей пользы.

— Да, да, вы правы, конечно, — рассеянно произнес Вахромеев. — А все-таки, вы уже какое-то время в городе, могли ознакомиться с общей обстановкой. Как думаете, если брать чисто военный аспект — отстоим или нет?

Они упорно пытались его вывести на определенный ответ: да или нет. Если так, почему бы не облегчить им задачу?

— Честно? Шансов мало. Я вижу тут сотни и тысячи офицеров. Но на глаза попадается очень мало солдат. Возможно, они где-то в другом месте несут службу, но не может быть армия из одних офицеров. Это невозможно. При всем их мастерстве, красные просто задавят числом.

— Снова правы. Я вам даже больше скажу. Думаете, хотя бы треть их тех, кого вы видели, будут драться с большевиками? Да это тыловые крысы, воры-интенданты, штабисты и советники разных мастей. Знаете, зачем они нужны? Да, склады забиты оружием, патронами и снаряжением. Но солдаты и офицеры на передовой испытывают недостаток всего! Эти тыловики никому ничего не дают, чтобы обосновать свою службу, чтобы попытаться так или иначе украсть то, что обязаны хранить!

— Куда же смотрит главный штаб, членами которого вы являетесь?

Тут Кильчевский понял, что совершил промах, фактически обвинив этих людей в некомпетентности, трусости и, может, даже взятках.

— Армия наша, Евгений Яковлевич, — чеканя каждое слово, заметил Вахромеев, — разделена на десятки и сотни подразделений, которые непонятно кому подчиняются и какой состав имеют. К тому же у каждой части есть свой командующий и штаб, который считает любой запрос или указание вторжением в их епархию.

— Кроме того, — решил Кильчевский увести разговор от него самого, — не думаю, что положение может быть прочным в городе, где население не поддерживает армию.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну как же. — Кильчевский уселся поудобнее. — Вы же сами, наверное, знаете, что в городе довольно много рабочих.

— И что?

— Они и в прошлый раз очень радовались власти красных. А сейчас, как ни пройдусь я вдоль порта и заводов, на меня рабочие такие взгляды бросают, будто сейчас готовы подбежать и сунуть ножичек в брюхо. Меня это, конечно, мало касается, но что-то подсказывает, что при подходе красных к городу возможен бунт внутри Одессы.

Здесь он, конечно, врал и выдумывал на ходу. Но кто мог поймать его? Действительно, пролетарии являли собой базу для совдеповских настроений, а в Одессе, городе с большими морскими и заводскими традициями, это было особенно опасно.

Два полковника переглянулись и словно молча провели какой-то оживленный разговор.

— С этим мы разберемся, не волнуйтесь. У нас там есть и информаторы, и провокаторы. Все под контролем.

— Я уверен, что вы все сделаете в нужном виде. Главное, чтобы они не были двойными агентами, как Азеф, и не использовали вас в то время, как вы думаете, что используете их.

— Ну от этого никто не застрахован. — Вахромеев развел руками. — Они могут быть и двойными, и тройными, и десятерными агентами. Это постоянный, так сказать, фоновый риск.

— В моей жизни я понял, что гораздо страшнее другое. — Глаза Кильчевского слегка затуманились. — Когда рука об руку идут глупость и жадность. Когда, например, агент считает себя самым умным и хитрым, получает большое содержание, уверяет, что все в порядке или приносит абсолютно никчемные сведения. Куратор уверен, что с этой стороны у него все контролируемо, а в итоге все оказываются не готовы к какой-то ситуации. Да вы, думаю, и сами сталкивались с подобным.

Шлемберг тяжело вздохнул и бросил взгляд на Вахромеева:

— Да, всякое бывало.

— Господа, — решил перейти Кильчевский в атаку, — я был с вами довольно откровенен. Извольте и вы честно ответить на мой вопрос. Почему вы меня пригласили? Поговорить о политике? Есть полно кабаков и ресторанов, где каждый вечер собираются офицеры, и у каждого есть свой рецепт спасения Родины.

— Что ж, — откликнулся Шлемберг, — действительно, вы не стали перед нами валять клоуна и сэкономили много времени. За это спасибо. Мы скажем вам. Ситуация в Одессе даже более печальная, чем вы себе можете представить. По ночам в бухтах за городом грузятся лодки и кораблики с имуществом и оружием, и это все эвакуируется в Крым и Новороссийск. Мы стараемся сохранить это в тайне, чтобы не допустить паники. Не думаю, что Одесса продержится больше пары месяцев. А скорее всего, и недель.

Кильчевский был потрясен. Одно дело — смутно догадываться, что дела не очень хороши, и совсем другое — когда два высокопоставленных штабиста признаются, что командование давно махнуло рукой на Одессу и скрытно производит эвакуацию. Он-то думал, что времени гораздо больше! Значит, и ему требуется продумать свое спасение.

— Мы вас пригласили не просто чтобы поговорить, вы правы. Мы действуем по просьбе одного лица.

Ну вот и приплыли. Среди высокопоставленных чинов белых у него нет знакомых, похлопотать за него некому. Значит, красные руками этих двоих попытаются схватить его и отправить туда, где лучше не оказываться.

— Это доверенное лицо барона Врангеля. Подполковник Алексешенко. Феликс Дмитриевич.

Вот так новость! Им интересуются белые, удивительно. Тонем в каких-то интригах, непонятных самому.

— Феликс Дмитриевич поручил нам познакомиться с вами, побеседовать и организовать вашу эвакуацию в Крым. Он сейчас находится в Севастополе.

— Простите, у меня нет намерений отправляться в Крым. С чего бы? Мне нравится Одесса, а то захолустье зачем?

— Евгений Яковлевич, вы, должно быть, не расслышали нас. Одесса скоро падет. Союзники оказывают помощь, это правда. Но на таких условиях… В общем, похоже, мы стали уже наемной армией французов против советской власти, которую, между нами, очень поддерживают англичане. Как вы уже поняли, вчерашние союзники, с огромным усилием и с помощью САСШ свалив Германию, тут же начали тайно выяснять, кто же теперь главная сила в Европе. Французы наши хозяева, по крайней мере сейчас. И сейчас эти хозяева не очень заинтересованы в удержании Одессы.

— А в удержании Крыма, значит, заинтересованы?

— И в удержании Крыма нет. Им нужна вся страна в подчиненном состоянии, в качестве колонии. Ну в крайнем случае Украина и юг России, если не получится. Сейчас Франция, как вы знаете, по сути, является хозяйкой Европы и претендует на власть над всем миром — по крайней мере, она так думает. Англия понесла слишком большие потери и сейчас занимается своими внутренними делами, Германия повержена и никогда не оправится. Американцы точно не хотят заниматься другими континентами, и сосредоточены на своем развитии и ближайших стран. Кто еще? Япония, Италия? Не смешите меня. Остается Франция, на пути которой встали большевики. Но сама Франция потеряла слишком много людей в Великой войне, они не отправят солдат сражаться с красными в степях Новороссии или псковских лесах.

— Есть еще их верная шавка, Польша.

— Вы правы. Польша вернейший и надежнейший союзник Франции, хотя, казалось бы, еще год назад этой страны и не существовало. Как быстро меняется ситуация, не правда ли, Евгений Яковлевич?

Тот промолчал.

— Но силами европейских стран не получится взять Россию, и французы с англичанами это прекрасно понимают. Им нужно на кого-то здесь внутри опереться, вот они и помогают нам. Чтобы после окончания войны — а она рано или поздно закончится — мы платили по долгам царского правительства и за текущую помощь.

— Так зачем наше руководство помогает этим проходимцам? Мы что, воюем за то, чтобы русский народ, который и так настрадался за последние пять лет, ближайшие двадцать еще пахал на француза? Все Наполеона нам простить не могут?

— Наше руководство думает, что они сами используют союзников, чтобы вернуть Отечество, а потом каким-то способом надуть их.

— Ну тогда большевики правы. Мы, белое движение, сражаемся не за Россию, а за каких-то толстосумов и капиталистов, которые будут пить кровь из нас.

— Вы неверно ставите акценты, Евгений Яковлевич, — чуть поморщился Вахромеев. — В общем, это пустые разговоры. Феликс Дмитриевич просит вас не задерживаться и прибыть к нему в Крым как можно скорее.

— Я намерен дать отрицательный ответ. Извините, господа, но я как-то не привык, чтобы какой-то человек, о существовании которого я не знал еще полчаса назад, распоряжался моей жизнью.

— Так, попробуем по-хорошему. Евгений Яковлевич, после падения Одессы куда вы отправитесь? Здесь у вас есть Шемаков и как-то помогает.

— Отправлюсь в Новороссийск или еще куда-то.

— На что будете жить? Вы не военный, жалования вам не положено. Высокопоставленных знакомых с властью в том сумасшествии, которое предстоит, вам не найти. Думаете добыть деньги за оставшиеся недели здесь, в Одессе? Ну попытайтесь, удачи.

Кильчевский молчал. Водоворот последних дней совсем его закружил, и у него совсем не было времени, чтобы обдумать свое ближайшее будущее.

— А там, — продолжал Шлемберг, — у вас будет полное довольствие и доверие начальства.

— Ну допустим. Но зачем я ему? Мы с ним не знакомы, может, он ошибся? Я не военный, не разведчик, связей с союзниками у меня нет.

Он чуть не сказал, что связей с большевиками тоже нет, но вовремя замолчал.

— А этого мы не знаем. Феликс Дмитриевич никого не посвящает в свои планы, думаю, он сам вам расскажет. А то, что он не ошибся, это точно. У нас есть ваша фотокарточка.

Он протянул Кильчевскому потертую карточку. К своему величайшему изумлению, он увидел свое лицо, в шляпе и новеньком костюме, судя по всему, еще довоенного пошива.

— Господа, — растерянно произнес он. — Будь я проклят. На карточке я, действительно. Но совсем не могу вспомнить, где и при каких обстоятельствах она была сделана.

Он беспомощно посмотрел на них. Те безразлично пожали плечами. В их синхронности и слаженности уже начинало что-то пугать.

— Нет, спасибо. Не могу сказать, откуда эта фотография и чем я могу быть полезен соратнику барона Врангеля. Я буду следовать своим планам.

Шлемберг вдруг придвинулся очень близко к нему и посмотрел прямо в глаза:

— Вы знаете, Феликс Дмитриевич очень влиятельный человек. Никто не может отказать ему, когда он приглашает. К тому же нам сообщили, что у вас какие-то неприятности с Москвой. Как думаете, долго вы сможете прятаться в своей каморке Раскольникова?

Знакомое чувство внезапной стужи внутри и падающего в пропасть сердца. Они все знают…

— Что? Какие неприятности?

Голос Кильчевского исчез, и вопрос был задан свистящим шепотом.

— Мы не знаем и не хотим знать. У вас проблема с большевиками, нам сообщили только это. А Феликс Дмитриевич может вас защитить. И вообще, знаете, Евгений Яковлевич, — Вахромеев сладострастно прикрыл глаза, — если бы меня пригласил он к себе, я бы уже бежал на аэродром и под угрозой оружия заставил бы летчика лететь в Крым. А вы тут жопу свою ворочаете. Говорю же, он очень могущественный человек и может сделать то, что и не снилось.

Кильчевскому ничего не оставалось, кроме как чуть заметно кивнуть.

Морок сразу исчез.

— Вот и хорошо, Евгений Яковлевич. Когда наступит время отправляться, мы сами с вами свяжемся. Пожалуйста, не уезжайте из города, не стоит расстраивать Феликса Дмитриевича. Несколько дней у вас, думаю, еще есть. — Он посмотрел на Шлемберга, тот согласно кивнул. — Можете пока погулять, попрощаться с Одессой. Вряд ли вы когда-нибудь ее еще увидите. — Вахромеев весело улыбнулся. — А теперь, отправляйтесь к своему другу в комендатуру. Он уже вас заждался.

Когда Кильчевский уже выходил из кабинета, его окликнул Шлемберг:

— Кстати, та резня, которую вы имели честь видеть. Ее не будут расследовать. Отчет Шемакова был уничтожен, а дальнейшие действия запретили.

Он медленно повернулся:

— Почему?

— То, что вы видели, еще цветочки, Евгений Яковлевич, по сравнению с тем, что делает наше свихнувшееся офицерье. Скажите спасибо, что вы не видели подземелья воинской контрразведки здесь, в Одессе. Вы бы на такие мелочи, как вырезанное еврейское местечко и несколько десятков убитых жидов, даже не обратили бы внимания.

Глава 11

Встреча в комендатуре в тот день все-таки состоялась. Шемаков был изрядно на взводе, он был в курсе, куда приглашали Кильчевского, и просто отмахнулся от этого необычного визита.

— Что случилось? Где Изенбеков?

Шемаков бросил уничтожающий взгляд и уже резко хотел ответить, но сдержался:

— Он… на задании.

— Я тебя нигде не подвел? Я же не мог знать, что пригласят военные. Может, ты что-то планировал.

— Да нет, ничего вроде не сорвалось. Даже хорошо, что ты не пришел вовремя. Все, что мы задумывали, перенеслось на завтра.

— Значит, завтра мне с утра надо прибыть сюда? — осторожно осведомился Кильчевский.

— Да, завтра начнем одну операцию. Полиции же нет, она только поборами и взятками занимается. — Шемаков зло плюнул на пол.

— А что за операция? Можешь мне сообщить? Просто к чему готовиться.

— Ну что же, уже пошло само собой, и от меня ничего не зависит. Вряд ли от этого будет какой-то вред. У нас есть информация, что в одном из судоремонтных заводов создан рабочий комитет для организации бунта в городе. Красные разными путями им доставляли оружие, петлюровцы твои любимые тоже какой-то интерес имеют. Надо было сегодня утром устроить облаву, арестовать лидеров и конфисковать оружие и кассу. Но не получилось сегодня. Завтра, смотри, рано утром, до рассвета, будь здесь.

— Мне оружие дадут или патроны? Мои уже заканчиваются.

— Не волнуйся, дадут. Уж чего-чего, а оружия у нас полно. Людей не хватает, все начальники, а руками никто работать не хочет. Все, ступай, у меня много работы.

Придя домой, Кильчевский не мог найти себе места. Он встал с кровати, прошелся по комнатушке, сел, снова прошелся.

Ему очень сильно не нравилось, что в последнее время он стал какой-то безвольной игрушкой в руках непонятных сил. Если с Москвой все было более-менее ясно, хотя не совсем — например, почему они так стараются вернуть его? Какую он составляет ценность? Ведь гораздо проще послать пару агентов и ликвидировать его. Но нет, они направляют сначала одного, потом тратят неимоверные ресурсы на виртуальную ловушку. Непонятно.

Потом Шемаков и его какая-то бесконечная помощь и забота. Они неплохо ладили и работали в прошлом, но сейчас от него особой пользы для комендатуры нет. Но его почему-то оберегают и везде таскают с собой. Он и сам не понял, но теперь всем его временем распоряжается Шемаков и полностью руководит его действиями. Это было не очень хорошо.

Затем это военные и непонятный господин в Крыму. Даже если он знает про причину, которая вынудила его бежать из Москвы, все равно ничего не понятно. Мало ли людей преследуют большевики? Почему именно он так заинтересовал этого таинственного господина? Почему эти двое настойчиво ему рекомендовали, а фактически приказали не суетиться, а по первому указанию отправиться в Крым.

Чувство, что им играют в темную, постоянно усиливалось. Какие-то силы, которые он пока не мог четко определить, двигали им, как пешкой на шахматной доске. Пешкой, которая была в силу своей природы слаба, но внезапно оказалась в очень важной позиции и которой стремились все завладеть. Вероятно, он делал что-то такое, что-то правильное для себя, что не позволяло пока никому просто смахнуть его с доски.

В общем, пока ничего не ясно, и следует отдаться течению реки и посмотреть, куда оно выведет. Пока надо держаться Шемакова, за ним, кажется, есть немалая сила, а при первом удобном случае отправиться в Крым. Посмотреть, какая там ситуация и кто тот человек, который активно им интересуется.

Успокоивши себя примерным планом на ближайшее время, он разделся и решил поспать. Но как только он заснул, дверь сотряс оглушительный удар, от которой она чуть не слетела с петель. Кильчевский молнией метнулся к столу, где лежал его пистолет, и про себя мельком подумал, что это становится нехорошей традицией, что его будят подобным образом.

Снаружи послышался голос Изенбекова, который просил открыть. Кильчевский так и сделал, но пистолет не опустил.

— Аккуратнее можно? У нас тут не казарма, — недовольно он произнес, пропуская гостя в комнату.

У того был весьма странный вид — матросская тельняшка, какой-то жупан, сбитые сапоги, а главное, несколько неглубоких царапин на лице, которые, однако, сильно кровоточили.

— Собирайся, нас ждут уже, — ответил Изенбеков, не обращая внимание на недовольство хозяина. — У тебя пять минут. Машина внизу.

— Что случилось опять? Красные?

— Да нет. — Тот уселся на стул и стал ощупывать свои раны. — Рабочий люд опять все сделал через одно место, не послушал своих лидеров и решил выступить сегодня. Началась драка, в которой меня и задело немного. Быстрее давай!

— Мы что, туда едем? Подавлять бунт? Шемаков в курсе?

— Он там давно. Людей очень мало у нас, поэтому собираю всех, кого смогу.

В машине сидели еще трое, которых Кильчевский не знал. Автомобиль помчался по заснеженным улицам Одессы в отдаленный район, где располагались заводы. По пути Изенбеков вводил в курс дела.

— Расклад такой. Там сотни две людей, пытаются выработать конкретный план действий. Они пока между собой ругаются и обвиняют друг друга в контрреволюции, но скоро договорятся. Будут раздавать всем рабочим и городским бездельникам оружие и арестовывать офицеров. Наши провокаторы пытаются пока забюрократить и затормозить процесс, чтобы дать нам больше времени на сборы, но вряд ли это даст большой выигрыш. С другой стороны, — он пожал плечами, — может, и хорошо, что они начали так рано. Если бы чуть позже — красные могли их поддержать ударом извне. А так дивизии далеко, и бунтовщикам никто не поможет.

— У нас сколько людей? — спросил один из незнакомцев.

— Когда я уезжал, было около дюжины.

Сидящим в автомобиле показалось, что они ослышались.

— Дюжина? Против двух сотен? У которых полно оружия?

— Да, примерно так. Но тут ситуация не так плоха, как кажется. Мы отправили доклад нашему руководству и военным, они смогут прислать скоро подкрепление. А оружие у рабочих не под рукой, а спрятано где-то рядом, но в другом месте. В каком — мы пока не знаем.

— Значит, нас будет порядка полторы дюжины с оружием против безоружных крикунов? Я так понимаю?

— Ну у некоторых из них, без сомнения, есть револьверы. Но учтите, это лидеры ячеек, они управленцы. Могут командовать, заседать или совещаться. Не предполагалось, что эти люди лично будут стоять на баррикадах.

— У нас какое оружие?

— Есть несколько трехлинеек и один пулемет. Гранаты. Патронов много.

Они остановились в одном из переулков и дальше по зловещим заводским территориям пошли пешком, соблюдая максимальную тишину.

Их негромко окликнули из темноты, и показался человек, который махнул рукой. Все отправились в ту сторону и достигли одной будки, где уже с кем-то по телефону ругался Шемаков. На него было тяжело смотреть: бледный, с воспаленными глазами и срывающимся голосом, и Кильчевский подумал, когда тот в последний раз спал.

Закончив разговор, Шемаков закурил и задумался. Потом кивнул и повел за собой прибывших.

— Ситуация такая, — негромко по пути рассказывал Шемаков. — Они почти все в одном цеху, принимают декларацию к действию. В городе, насколько я могу судить, еще не знают, что выступление перенесено, и основная часть рабочих спокойно отдыхают или пьют. У меня план такой: разбираете винтовки и становитесь у выходов. Изенбеков, — он оглянулся на своего сотрудника, — на тебе особая задача. Берешь пулемет и держишь главные ворота, они после первых взрывов побегут туда. Каждый берете несколько гранат, пока они внутри, мы должны их сильнее покрошить, потом будет сложнее. Стреляйте всех, кого не знаете в лицо. Нам для допросов они не нужны, и так знаем каждого и их настроения.

— А как же твои провокаторы? Ты дал им возможность спастись? — недоумевал Кильчевский.

Шемаков медленно обернулся на него:

— Ты знаешь, Евгений. Мне никогда не нравились предатели, даже если они работали на меня. Если они так просто предали своих товарищей, с которыми работали многие годы и раскачивали царизм, то меня они продадут за рубль. Мне кажется, такие люди даже больше заслуживают смерти.

Все разошлись по своим местам, оставив Кильчевского одного у окна наедине со своими мыслями. Поступок Шемакова неожиданно сильно огорчил его и посеял подозрительность. Если человек, который априори должен заботиться о своих людях в стане врага, с такой легкостью пускает их в расход, то какие гарантии есть у него самого? От Кильчевского же пользы практически нет.

Но обдумать все следовало позже. Шемаков бросил одну гранату в самую гущу спорщиков. Произошел взрыв, и люди в панике начали носиться по всему цеху, не понимая, что произошло. Похоже, они сперва подумали, что взорвалась бомба, принесенная кем-то из них. Из окон и двери тут же посыпались еще гранаты. Бомбы, взорвавшиеся в закрытом пространстве, производили ужасающий эффект. Уже дюжина лежала на полу, стены были забрызганы ошметками мозгов, валялись оторванные конечности и головы. Немногочисленным атакующим также помогало то, что свет в цеху не давал укрыться людям, а сами же были практически незаметны на фоне ночного зимнего неба.

Наконец бунтовщики сообразили, что происходит, и открыли ответный огонь по окнам. Сразу двое атакующих были ранены или убиты. Собравшиеся в цеху на удивление метко стреляли из револьверов, и Кильчевскому оставалось только укрываться за стеной и в редких случаях посылать пулю внутрь помещения. Стрекотали выстрелы, в цеху стоял хаос из убитых, раненых и обезумевших людей, однако панике поддались далеко не все. Непонятно по какой причине, они до сих пор не ринулись через главный вход, где терпеливо ожидал Изенбеков с пулеметом, а ловко отстреливали стрелков в окнах.

Кильчевский бросил взгляд внутрь, прицелился, как ему показалось, в одного из лидеров и срезал его. Внутри кто-то догадался наконец отключить свет, чтобы нападающим было сложнее попасть. Когда Кильчевский еще раз бросил взгляд в окно, что-то мимолетно и нежно коснулось его головы и исчезло. Птица, что ли, подумал он и вдруг почувствовал, что его заливает кровью. Нахлынула ужасающая боль, и он недоумевающе сел на землю, отбросил винтовку и прижал руки к голове. Они тотчас оказались полностью в крови. Однако никакой слабости он не ощутил и решил, что ранение легкое и не мешает отстреливать подонков. Достав маузер, он стал беспорядочно стрелять в темноту цеха, на малейший звук или вспышку выстрела.

Наконец из цеха последовала вылазка в сторону главного выхода. Несколько обезумевших людей побежали прямо на пулемет, и Изенбеков аккуратно и экономно одной очередью срезал их. Кильчевский так и не понял, эта атака была самопроизвольной, или же сохранившие способность думать руководители просто посылали наименее ценных проверить, возможен ли этот путь. Кровь постепенно заливала лицо Кильчевского, и когда он уже ничего не видел, то прекратил стрелять, присел и отполз в темный уголок, пытаясь по-прежнему оглядывать весь переулок и готовясь застрелить любого, кто будет пытаться покинуть цех.

Выстрелы звучали все реже и наконец прекратились совсем. Где-то далеко позади послышался шум многих автомобилей. Наверное, это подоспело обещанное подкрепление, которое прибыло слишком поздно, однако это точно не помешает командованию приписать себе решающую роль в разгроме бунтовщиков.

Несколько минут, пока военные пробовали сориентироваться в незнакомом лабиринте зданий и найти место боя, Кильчевский сидел у стены и пытался остановить кровь. Наконец он увидел трех людей, которые, казалось, что-то искали. Он поднял пистолет и приготовился уже стрелять. Люди шли быстро и тихо, будто не хотели привлекать к себе внимание. Когда до группы было не больше двадцати шагов, он выстрелил, но промахнулся. Все бросились врассыпную и послышались ругательства. Один голос казался знакомым. Шемаков.

— Сукин ты сын, Кильчевский! Убить нас решил под шумок?! Ладно, прощаю я тебе твой долг, не надо так близко принимать к сердцу!

Кильчевский опустил оружие и устало закрыл глаза:

— Нет. Извини. Думал, что вы бунтовщики. Не признал.

Они подошли к нему:

— Э брат, да ты ранен! В голову?! Давай мы тебя быстро перевяжем и отвезем в больницу!

Один из троицы бросился куда-то в темноту.

— Ну как там мы сработали?

Он думал, что сейчас сообщат, что все отлично и всех ликвидировали, но был удивлен.

— Средне. Многие мертвы, но самые опасные мерзавцы, довольно много, бежали через один из заводских коридоров.

— Я думал, что ты все выходы перекрыл.

— Я тоже так думал. Значит, не все.

— Как наши?

— Вот кого ты видишь перед собой, не пострадали. Двое ранены, в том числе и Изенбеков. Остальные…

Залитое кровью лицо Кильчевского вытянулось.

— Как так? У нас же были все козыри! Я думал, вообще пострадавших не будет!

— А вышло вот так. Вот так.

Рядом взвизгнули шины автомобиля, который должен отвезти его и остальных в больницу. Кильчевский наконец позволил себе слабость и провалился в небытие.

Глава 12

Потолок. Грязно-желтоватый, старый, в потеках и осыпающийся. Кильчевский повернул голову, и ее моментально пронзила ужасная боль от виска к затылку. Он ощупал себя и обнаружил, что намотан эдакий тюрбан из бинтов. Руки-ноги на месте, тело, кажется, цело. Только с головой что-то не так. Лицо вроде в порядке. Как же он сюда попал? Кильчевский повернул голову в сторону окна и попытался вспомнить последние события. Он беседовал у молодых полковников в штабе, потом поехал к Шемакову, после чего отправился домой поспать. Что?! Неужели он проспал ту важную операцию, которая была назначена на утро?!

Кильчевский дернулся, и снова дикая боль молнией прошила голову. Нет, он ехал с Изенбековым и несколькими незнакомцами на какой-то завод. Точно, вспомнил! Там был бой, в ходе которого его и ранили! Но все части тела на месте, худо-бедно голова работает. Сколько же он так пролежал в больнице?

В палату зашла сестра милосердия проверить его самочувствие.

— Барышня, — охрипшим голосом произнес он, — какое сегодня число?

Оказалось, что он пробыл в больнице всего несколько часов.

— Со мной все в порядке? Что с головой?

— Скоро придет доктор, и он вам все расскажет.

— Скажи… — Он крепко схватил ее запястье. — …те. Пожалуйста.

Она испуганно хлопала глазами. Кажется, сестра была совсем неопытная и не знала, что делать в таком случае.

— Да ничего страшного с вами. — Она высвободила руку. — Пуля просто скользнула по голове. Рана очень болезненная, но совершенно не опасная. Зато сможете теперь красоваться огромным шрамом через всю голову. К вам должны, — она бросила взгляд на дверь, — скоро прийти посетители. Кто вас привез ночью, обещали днем заглянуть. Так что скучать не будете.

Она ушла, и время, вредное и тонко чувствующее наши желания, начало тянуться невообразимо медленно и тягуче. Он передумал уже все мысли, вспомнил последние события, попытался построить планы на ближайшее будущее, потом отбросил их и прикинул новые, опять отбросил. Посмотрел на часы, и оказалось, что с момента ухода сестры прошло едва четверть часа.

Он задремал и почти сразу пришел сон, навеянный последними переживаниями. Ему снилось, что он бежит на аэродром, следуя совету как можно скорее отправиться в Крым на призыв таинственного человека. Едва находит исправный аэроплан, трезвого летчика и под угрозой оружия заставляет его лететь на полуостров. Они вдвоем взлетают, однако берут неправильный курс и летят вверх. Пронзают облака и оказываются в ледяной тишине и мраке космоса. Это была не та зловещая и безысходная темнота, которая поджидала его на земле, но величественный и торжественный покой мироздания. Мириады звезд смотрели на них и, казалось, что возле каждой из них сейчас летит на самолете такой же человек, который так же смотрит в глубину космоса. А на каждого из последних из невообразимой тишины смотрят другие, и так до бесконечности бесконечностей. Однако, не насладившись сполна настоящей красотой и мощью, самолет начал снижаться и сел где-то на поле в Крыму. На горизонте уже удалялось темное пятно, видимо не дождавшись их. И тогда Кильчевский побежал, но медленно и трудно, будто под водой, и кричал, чтобы подождали, что он опоздал не нарочно, что космос настолько красив, что они были вынуждены на него посмотреть. Пятно остановилось и обернулось немного. К ужасу, он увидел, что это не человек, а смотрит на него бесстрастными пустыми глазницами череп. Кильчевский остановился и стоял, не зная, что предпринять. Череп отвернулся и исчез.

Его несильно трясли за плечо.

— Вставай, герой невидимой войны.

Возле его кровати стоял Шемаков с рукой на перевязи.

— Ты тоже, как я погляжу, ранен под Бородино. Плечо?

— Ты не поверишь, подстрелили свои же.

— Вот и я думаю, вроде ты же был цел.

— Ну да. Когда ты потерял сознание, прибывшее подкрепление рассыпалось по площади, чтобы хватать рабочих. Ну не всех знали в лицо, еще и темно было. Подстрелили вот.

— Как Изенбеков?

Лицо Шемакова омрачилось.

— Плохо. Врачи говорят, что надо проводить ампутацию руки. Пытаемся решить, но время быстро заканчивается.

Они помолчали, не зная, о чем еще поговорить.

— Тебя должны скоро выписать, рана-то пустячная.

— Да, мне сказали. Но ночью я испугался страшно. Никого из наших не видно, темно, куда бежать непонятно, кровью залило глаза.

— Ничего, ты держался молодцом. И не думал, что ты окажешься таким надежным товарищем. Да, — он понизил голос, — мне звонил Вахромеев. Просил передать тебе, что завтра в порт войдет транспорт. Он привезет припасы, но все уже понимают, что Шиллингу и Игнатьеву это уже не поможет. Они ночью, пока никто не видит, будут загружать его личным имуществом и отправлять в Крым. Тебе рекомендовано сесть на этот транспорт и отправиться в Севастополь. Каюта у тебя будет.

Кильчевский промолчал. Похоже, вот и подходит к концу его недолгое знакомство с Одессой. А он так особо и не посмотрел город, с самого начала все было на бегу, взрывы, перестрелки, какая-то беготня, трупы, много трупов. Он уже хотел спросить про судьбу самого Шемакова, но с губ слетел совершенно другой вопрос.

— А господа генералы и прочая высокопревосходительская светлость не боятся, что все награбленное пойдет на дно? Мало ли какая сволочь сейчас ходит по морю.

— Нет, не боятся. Транспорт будет сопровождать эсминец, да и до Крыма тут рукой подать, за полсуток доберетесь.

— А как же ты? Тоже отправляешься?

Шемаков с грустной улыбкой покачал головой:

— Куда там. А кто будет организовывать эвакуацию людей и военной техники? В городе сейчас полмиллиона жителей, из них десяткам тысяч никак нельзя попадаться красным, расстреляют в тот же день.

— Ты будешь до последнего в городе? А потом?

— Потом посмотрим, постараюсь уйти куда-нибудь к нашим, если нет, то в Румынию или Константинополь. Если совсем будет плохо дело, нарисую себе какие-то ревкомовские документы и залягу на дно, а как первые расстрелы пройдут, попытаюсь вырваться из города. Или прикинусь ветеринаром или художником.

— Главное, большие красные печати не забудь. Их солдат, говорят, часто и читать не умеет, а наплести с три короба ты всегда умел.

Шемаков невесело улыбнулся.

— Так что, прощаемся?

— Не совсем. У тебя завтра еще целый день есть. Я хочу тебя кое-куда отвести. И ты окажешь мне одну услугу за все то, что я сделал для тебя. Завтра.

Вот и прошло время расплачиваться за ту опеку, которой Шемаков окружил его в Одессе. Кильчевский уже, грешным делом, думал, что этого не произойдет, но нет.

— Надеюсь, хоть одна наша поездка обойдется без стрельбы или горы тел? Извини, еще в одной передряге я не смогу участвовать, сам видишь, в этом магометанском тюрбане я больше похож на суфия или йога, но никак не на героя сражений и перестрелок. Да и голова раскалывается, не смогу я стрелять ближайшие дни.

— Не беспокойся, — улыбнулся тот, — время веселья для тебя прошло, по крайней мере в Одессе. А там… Кто знает? В общем, договорились. Ты сегодня отдыхай, набирайся сил, завтра я за тобой заеду, и мы поговорим о более мирных делах.

Остаток дня Кильчевский провел в полудреме, балансируя между сном и бодрствованием. Он смотрел в окно на серое тяжелое небо, потом встал и прошелся по палате. Или же ему снилось, что он сделал все это? Никто не возразит, если был такой расклад: он глазел в окно, а потом ему приснилось, что он делал это. Или наоборот: пришел такой сон, а потом он неосознанно решил последовать ему. Скорее всего, виной тому был морфий, укол которого сделала заботливая сестра в красиво сидящем чепчике. Или, может, это был морфий иного рода, который был направлен из Кремля? Нет, не надо быть параноиком, только этого сейчас ему не хватало. Он просто устал, очень устал за последние дни, а рана и ясная боль только усугубили его опустошение.

Вечером к нему заглянул доктор со скучными тоскливыми глазами. Он снял повязку, осмотрел рану, велел сестре промыть и перевязать наново. Сестра часто заглядывала к нему, и неизвестно, что было тому причиной — его положение важного пациента или внешние данные и обаяние. Кильчевский уже подумывал немного пококетничать с ней для поднятия настроения, однако быстро передумал.

Ему надо спать, что он и сделал с глубоким чувством выполненного долга.

Глава 13

Утром, как и договаривались, к нему приехал угрюмый и молчаливый Шемаков. Он помог Кильчевскому одеться и, придерживая, вывел из больницы. Они сели в уже ставший таким родным автомобиль, правда, за рулем теперь не было Изенбекова. Выехали на улицу и поехали в сторону железнодорожного вокзала. Не доезжая до перронов, где всегда было много людей, автомобиль свернул к тупикам, туда, где стояли, ожидая, товарные вагоны. Наконец они остановились и дальше пошли пешком. Вскоре Шемаков остановился около одного состава и оглянулся по сторонам: все было тихо.

— Ты, наверное, помнишь, Евгений, как несколько месяцев назад, когда в городе еще были союзники, французы, греки и прочий сброд, была проведена внезапная эвакуация всего.

Кильчевский помотал головой:

— Я слышал об этом немного, но был занят совсем другим и почти ничего не могу сказать. Да и был очень далеко.

— Тогда я расскажу. Союзники тогда вели себя совершенно по-свински. Они фактически являлись мародерами, грабили и вывозили все подчистую, до чего могли дотянуться. Когда были немцы и австрияки, те хоть какой-то порядок поддерживали и реквизировали все честно, давали расписки и вели учет каждой коровы или вагона. А эти, с которыми мы связались в девятьсот четырнадцатом, чистые бандиты. Они свозили картины, статуи, ценные вещи, пушнину, зерно, в общем, все имело маломальскую цену. Вся Одесса напоминала пещеру Али-бабы или попросту склад ворованных вещей. И когда они резко решили бежать, то в суматохе очень много забыли или не успели погрузить на корабли. Я тогда только начал работать в комендатуре и пытался наладить учет. Нашел много чего интересного.

— Не могу поверить, союзники так спешили, что оставили на берегу кучу ценностей? Ты серьезно?

— Абсолютно. Там к первой беде пришла и вторая. Активизировались террористы, и занялись по всему городу взрывы. Один из таких взрывов произошел около одного дома, который потом практически полностью уничтожил начавшийся пожар. Угадай, что это был за дом?

— Не могу сказать. Голова и так стреляет, давай без загадок.

— Хорошо. В доме был штаб корпуса, кажется, или полка. И весь учет награбленного сгорел. Почти все они вспомнили и забрали с собой. Почти.

— А ты нашел забытое?

— Нашел. Один забытый вагон, который затесался в пустом эшелоне, и раньше перевозил скот.

— И решил не отдавать это на дело белому движению.

— Все верно.

— И что там было?

— Очень много всего. В основном предметы искусства, предметы роскоши. В общем, все, что смогли вывести из этого региона Украины. Ничего самого по себе драгоценного не было, это они точно не забыли. Много лекарств, оружия, медикаментов. Наркотики. Этот вагон стоял в старом тупике, про который мало кто знал, вот они про него и забыли.

— И что ты хочешь? Чтобы я забрал целый эшелон драгоценностей на корабль? Да меня в первую же ночь капитан или матросы ухлопают.

Шемаков расхохотался:

— Действительно, пуля как-то повлияла на твой рассудок, Евгений. Повторяю, там был не целый эшелон, а гораздо меньше — вагон. И это не золото или алмазы, а просто разные нужные вещи, особенно в наше неспокойное время.

— Не понимаю.

— Последние месяцы я активно распродавал эти вещи, ведь, как ты правильно сказал, мраморные статуи или сотни метров ткани с собой не увезешь. Помнишь капитана, с которым я тебя познакомил ночью? Это один из контрабандистов, через которых я сбывал товар.

— И куда же?

— Всем, кто способен купить. Французам, туркам, румынам, американцы тут иногда появлялись, в наши закавказские губернии местным баям.

— Красным…

— Нет уж, извини, настолько глупым я никогда не был. Чтобы торговать с врагом? А вот со всякими бандами — это да. Этим, кстати, я убивал сразу двух зайцев: сбывал товар и привязывал к себе атаманов, чтобы натравить их на большевиков.

— И помогало? Они не всегда соглашаются подчиняться.

— Иногда помогало, иногда нет. Но пользы все-таки было больше. В общем, за эти месяцы я смог распродать меньше половины. Наверняка придется очень много бросить здесь. Но часть я прошу тебя взять с собой в Крым. Я сам постараюсь к тебе позже присоединиться и прошу сохранить для меня деньги.

— Ну хорошо. А почему вагон не пограбили за это время ни разу? Это же очень часто бывает и в тылу.

— Тут все просто. Я опечатывал вагоны как собственность контрразведки, а здесь всегда находился патруль. Убедил свое начальство, что поезда, прибывающие на вокзал, и товары требуют особо строгой охраны. И ты будешь смеяться, воровство вообще очень сильно сократилось, и руководство меня представило к награде.

— Поздравляю. Так зачем мы сюда приехали? Чтобы ты похвастался своим везением и умом?

— Я тебе покажу, что надо будет забрать. Там немного, самое ценное, несколько ящиков всего.

Шемаков сорвал печать и распахнул вагон.

Готовящийся увидеть горы золота и драгоценных камней, в первые секунды Кильчевский ничего не разглядел. Потом разглядел несколько ящиков, какие-то тумбы, свертки, несколько чемоданов и столов. Это все казалось вещами переезжающего некрупного чиновника, но никак не теми богатствами, о которых говорил Шемаков. Какой-то хлам, в общем, в котором можно порыться и найти несколько достойных вещей. Он удивленно посмотрел на своего спутника:

— Так где богатства?

— Я и говорю. Часть уже продана, но в основном до сих пор все в товарном виде. Что ты видишь — это я смог превратить в деньги.

Он подошел к одному из ящиков и открыл его. Там лежали пачки денег, разных стран и континентов. Было много керенок, царских бумажных рублей, румынские деньги, горделиво в уголке лежали фунты и доллары. Стопки векселей, расписок и свидетельств о депозитах. Кильчевский задумчиво присел и взял в руку несколько пачек.

— Тут примерно одно и то же. Возьми несколько ящиков с собой, как я появлюсь — вернешь. За вычетом твоей комиссии, конечно.

— И сколько здесь?

Тот пожал плечами:

— Как-то не было времени вести бухгалтерию. Примерно я, конечно, знаю, но не более.

— Хорошо, я все сделаю.

Назад они ехали в тишине. Каждый думал о своем. Кильчевского не так волновал путь в Крым, где у него абсолютно не было никаких знакомых, кроме одной таинственной фигуры, которая распоряжается сейчас его жизнью, сколько бездействие и молчание со стороны Кремля. Можно, конечно, предположить, что они потеряли очень много сил во время столкновения с неизвестным врагом в том нереальном мире и решили сделать ставку на вполне земные войска, которые совсем скоро возьмут Одессу и тогда точно изловят беглеца. Но надеяться на это было глупо, те силы никогда не сдаются и никогда не уступают. Рано или поздно еще придется им противостоять, он надеялся, что поздно. Так же думал, сколько людей, как и он, вывозят по частям богатства Шемакова в разные стороны, но это его не касалось, и думать об этом он перестал.

Их автомобиль остановился возле комендатуры.

— Транспорт придет в порт вечером, поэтому у тебя есть несколько часов. Если какие-то дела еще в городе есть, заверши их. Скорее всего, больше никогда ты не увидишь Одессу, а если и увидишь, это случится очень нескоро. Транспорт разгрузится, возьмет груз и пассажиров и ночью выйдет. Будет в Севастополе на следующий день. Мои ящики приедут, когда транспорт уже будет стоять. Что еще? Думаю, в Севастополе уже тебя ждут, мои ящики оставь где-то в надежном месте на хранении. Как только я смогу вырваться из города, сразу постараюсь тебя найти. Вроде все. Да, еще. По твоим делам. Особым. — Он внимательно посмотрел на Кильчевского. — Я мало что понимаю, но тот, к кому ты направляешься в Крым, он тоже играет примерно в ту же игру. Не знаю, поможет он тебе или нет, но попытайся.

Кильчевский молчал и смотрел вниз. Они попрощались, и Шемаков уехал. Тогда он решил заглянуть в бордель и оставить немного денег тем девушкам, с которыми он был. Кильчевский понимал, что скоро в городе будут красные, и барышням будет очень несладко, поэтому им следовало каким-то образом помочь. Те наигранно, а некоторые, может, даже и искренне плакали, когда узнали о его отъезде.

Затем Кильчевский думал было пройтись по набережной и посидеть в ресторане с видом на море. Дул сильный зимний ветер с моря, гулять совсем расхотелось. Но и идти в ресторан, набитый пьяными неадекватными офицерами, тоже было не очень приятно, и он решил пройтись до корабля, который сейчас разгружали у причала.

Глава 14

Набережная была в очень плохом, каком-то особенно запущенном состоянии. Многочисленные смены власти в городе привели к тому, что все старались быстрее разграбить то, что еще не разграбили предшественники, а ушлые местные советы даже здесь смогли извлекать профит. Везде были ямы, дорожка и лестницы, строившиеся на века, не смогли пережить даже нескольких лет безвременья. Мусор лежал в самых неожиданных местах.

Наконец он дошел до причалов, где разгружался английский угольщик. Топливо было сейчас одним из самых дефицитных товаров на юге России. Леса, в принципе, здесь были всегда редки, а теперь еще и повырублены для отопления. Чуть дальше еще разгружался турецкий корабль, а ближе всего к нему стоял российский транспорт, в который активно загружались автомобили и какая-то мебель, судя по всему, очередного генерала. Вероятно, все, что было награблено за последние три безумных года. Что интересно, ни один из трех кораблей не имел никаких военных грузов: ни оружия, ни снарядов, ни обмундирования. Вроде бы и не скажешь, что в считаных десятках километров от города уже заканчивается власть белых, и хорошо, если начинается территория красных, а не кого-либо еще. Потому что, как бы ни говорили против большевиков, с самого занятия любого города те стараются обеспечивать контроль и безопасность для людей — после того, конечно, как расстреляют всех, показавшихся подозрительными, — в отличие от бандитов, которые маскируются под различными политическими масками зеленых и заинтересованы только в грабеже. Нет, корабли обеспечивали доставку только мирных грузов, а если вспомнить, что в Одессе находятся сотни тысяч человек и никто не уходит из города, это выглядело довольно странным.

Портовая жизнь и морские перевозки всегда казались очень интересными Кильчевскому. Он немного романтизировал эту сферу, и, когда кто-то говорил о кораблях, ему сразу представлялись каравеллы Колумба или да Гамы, утлые суденышки, на долгие годы уходившие в море на поиски неведомых сказочных земель и возвращающиеся с сильно уменьшенными экипажами, но с трюмами, забитыми невероятными сокровищами. Весь город встречает отважных первооткрывателей, а они, повидавшие неведомые земли и величие чудеса, сходят на берег с важным и гордым видом.

Конечно, сейчас все превратилось в рутину, и сегодняшние морские путешествия утратили ту ауру героизма, но все равно каждый пришедший борт обещает людям какие-то открытия. Кильчевский посмотрел недолго на суету у кораблей и решил сходить в свою квартиру за вещами. Начинало темнеть, и транспорт должен скоро уже прийти в порт. Он направился в обратный путь, и тут сзади раздался низкий женский голос:

— Простите, вы не могли бы мне помочь?

Он медленно обернулся, думая уже, что сидящие в Москве на этот раз решили отправить женщину, и машинально нащупывая в кармане оружие. Перед ним стояла молодая девушка явной восточной внешности, невысокого роста, в видавшем виды пальто и красивой шляпке. Он стоял, молча смотрел на нее, не зная, что предпринять и как к ней отнестись.

— Здесь глубокая лужа, я в ней просто утону. Вы не дадите мне руку?

Если это и ловушка, то какая-то уж слишком простая, подумал он и на всякий случай взвел пистолет. Увидев его немигающие глаза, она с шумом выдохнула:

— Господи, еще один наркоман на мою голову. Не стоит, я сама могу перейти.

Она приподняла полы и попробовала носком глубину. Комичность ситуации наконец дошла до него и вызвала невольную улыбку.

— Нет, извините. Я был в своих мыслях, конечно, я вам помогу. Подождите.

Он перекинул доску на ее сторону и подал руку.

— Спасибо вам, не хотелось запачкаться. — Она с некоторой настороженностью глядела на него снизу вверх. Девушка была не самого большого роста, а угадывающиеся под одеждой пышные формы только подчеркивали этот эффект.

— Если вы не против, я бы мог составить вам компанию до конца набережной.

— Не стоит, право. Не хочу вас утруждать.

— Я все же настаиваю, некоторые из этих луж могут составить по размерам конкуренцию Черному морю. А чтобы вы знали, кому обязаны спасением, позвольте представиться: Кильчевский. Евгений Яковлевич. Я… э-э… сотрудник комендатуры Одессы.

Она улыбнулась в ответ на его обаятельную обезоруживающую улыбку. Все, назад пути не было.

— Оксана Дмитриевна. Очень приятно. Что ж, Евгений Яковлевич, прошу уберечь даму от здешних океанов и проводить до конца.

— Оксана Дмитриевна, а фамилию не? Мне кажется, мы где-то с вами уже встречались…

— Нет, я и так слишком многое вам сказала.

— А почему вы идете от кораблей? Простите мое любопытство, но я увидел только грузовые корабли, а у вас нет вещей с собой, значит, живете в городе.

— Простите, вы сыщик? Все так ловко измыслили.

— Нет, представьте себе. Если бы я вам сказал, чем занимался до Революции, вы бы никогда не поверили.

— Глядя на вас, я бы поверила во что угодно, кроме признания, что вы солист балета.

— Почти в точку. — Он рассмеялся. — И все же, почему вы ходите в такое время по не самому благополучному району города?

— Я была в ресторане, — неожиданно призналась девушка. — Не подумайте ничего такого. — Она вздохнула. — Просто уступила постоянным мольбам одного молодого капитана. Сами понимаете, в теперешнем положении все страсти у мужчин обретают особую остроту, все стремятся любить, ненавидеть.

— И вы уступили его страстям у причалов? Оригинально.

— Как вы остры на язык, Евгений Яковлевич. Он пригласил меня в ресторан. И угадайте, чем все закончилось, если я покидаю ресторан в одиночестве?

— Ну тут и гадать нечего. Он заказал деликатесы, все съел, потом вышел на минуту и поминай как звали, а вы лишились часиков и золотого браслета.

— Ах, если бы. Если бы он был мошенником и вором, это было бы не так тяжело. Все гораздо банальнее: он напился как свинья. Это было бы еще ничего, мало, что ли, я видела в жизни пьяных мужчин.

— А этот стал признаваться в любви официанту и при всех предложил ему руку и сердце?

— Не так романтично, но почти. Он затеял ссору с какими-то офицерами и вызвал их на дуэль. Мне было так стыдно, что я думала, что провалюсь сквозь Землю и буду лететь от жара моего лица до самого центра планеты.

— Вы знаете, видимо, ваше лицо остыло немного. Вы твердо идете сейчас и почти не проваливаетесь.

— В общем, пока он начал требовать управляющего и грозить всем присутствующим всеми карами контрразведки, я потихоньку ушла. Не думаю, что он даже заметил. Кстати, а что у вас с головой? Вас ранили?

— А вы не боитесь, что ревнивец придет к вам ночью домой и устроит сцену? Обычно такие люди бушуют все время, пока не протрезвеют. Мелочь, ударился головой в темноте, не обращайте внимания.

— Не боюсь. Он не знает, где я живу.

Кильчевскому почему-то очень понравилась девушка. Не только внешне, хотя она была очень красива своими экзотическими чертами лица, но и легкостью общения и спокойствием, которыми она отвечала на его легкие словесные шпильки.

— А почему вы подумали, что я наркоман? Это совсем не так.

— Это ваше дело, и меня оно совсем не касается. Просто, когда вы молча смотрели мне в глаза, вы были похожи на курильщиков опиума. Знаете, такие люди… которые счастливы в своем мире и плохо соображающие, что к чему.

— Так лучше, чтобы человек пил? Так вы считаете?

— Лучше бы человек занимался наукой или строил, ей-богу. И то, и то плохо, но опиум гораздо хуже. Он быстро делает из человека развалину, деградирует его и выключает из социального общения.

— Можно подумать, алкоголь этого не делает.

— Делает, почему же. Но алкоголь разрушает в течение многих лет, незаметно. А зелье — быстро и неотвратимо. Поверьте, я видела и то, и то и знаю, о чем говорю.

Набережная почти закончилась.

— Можно нескромный вопрос, Оксана Дмитриевна?

— Нельзя, конечно. Но вы же его зададите, хочу я или нет.

— Боже, какая женщина, — прошептал он в шутливом восхищении. Скажите, вы планируете эвакуироваться из Одессы или нет?

— А что, красные уже близко?

— Они уже давно близко, но будто чего-то ждут. Политические торги какие-то, наверное.

— Я особо не думала. Но да, конечно, надо бежать.

— А вы думали уже, как и куда? Просто, когда побегут все, места всем может и не достаться.

— Я подумала. Вы меня возьмете на корабль с собой.

Он был шокирован и несколько секунд не знал, что и сказать. Она увидела такое зрелище и весело рассмеялась:

— Видели бы свое лицо сейчас, Евгений Яковлевич. Вы были готовы прямо сейчас убежать куда-то, лишь бы не взваливать лишнюю ответственность на себя. Не волнуйтесь, я пошутила. Я не буду вас обременять.

Он лихорадочно думал, как бы обратить свою растерянность в шутку, но ничего умного не придумал.

— А все-таки, куда вы направитесь?

— Мне надо на Кубань, а оттуда в Батум. Там мой папа сейчас, ждет меня. А я застряла тут, в этой проклятой Одессе. Скажите, а кто защищает город от красных, если все офицеры тут либо пьют, либо курят опиум?

— Наверное, уже никто.

— Что ж, была рада познакомиться. — Она присела в шуточном реверансе. — Может, еще свидимся.

— Подождите, Оксана Дмитриевна. Сегодня, через несколько часов, из порта отправится транспорт в Севастополь. У меня там будет каюта. Вы могли бы отплыть со мной.

Ее глаза стали расширяться от возмущения.

— Нет, нет, вы не поняли, — он нервно хохотнул, — конечно, каюта будет только в вашем единоличном распоряжении. Я где-нибудь найду себе место. В общем, если вы хотите отправиться к папеньке в Батум, не думаю, что сейчас ходят прямые рейсы. Лучше добраться до Севастополя, потом до Новороссийска, а оттуда уже и рукой подать. Что скажете?

Она сделала задумчивый вид, молча улыбнулась, повторила легкий реверанс и молча ушла. Он долго смотрел ей вслед, о чем-то размышляя и сожалея. Возможно, он не сказал Оксане Дмитриевне что-то важное, чтобы как-то продолжить общение. Ну ничего не изменишь, он тяжело вздохнул и, ссутулившись, пошел в сторону своей квартиры, следовало собрать вещи.

Глава 15

На удивление все прошло так, как и задумывалось. Вечером подошел транспорт, и, когда началась разгрузка, Кильчевский обратился к капитану. Того уже обо всем предупредили, и Кильчевский был препровожден в небольшую каюту, куда также поместили и ящики Шемакова.

— Приношу мои извинения, — произнес капитан, — мне сообщили о вас, когда мы были в море, и подготовить другую каюту не было возможности. Но ничего, потерпите. До Севастополя идти недолго, завтра будем в порту, если все будет хорошо.

— Завтра? — удивился Кильчевский. — Я думал, что к обеду будем уже на месте.

— Так-то оно так, в лучшие времена. Но сейчас ледовая обстановка сами видите какая. Потом, мы идем не сами по себе, а в сопровождении военного корабля, он сейчас на рейде. Да и время неспокойное, не можем идти на полном ходу. Вы не волнуйтесь, если заскучаете — пообщайтесь с другими пассажирами.

— Я думал, вы транспорт, а не круизный пароход. Много пассажиров?

— Что поделаешь, приходится и людей перевозить, много кораблей реквизировали немцы и союзнички, чтоб им пусто было, подлецам. Немного, десятка два, может, меньше. Мы организовали небольшую кают-компанию ближе к носу, можете посмотреть.

Далеко за полночь транспорт наконец отчалил и начал пробиваться сквозь льды в открытое море. Кильчевский долго не мог уснуть, ворочался, вставал и снова ложился и в итоге решил последовать совету капитана и присоединиться к пассажирам.

Кают-компания была небольшим и слабоосвещенным помещением, куда набилось уже прилично народа. В воздухе висела непередаваемая смесь запахов спирта, табака, застарелого пота и подгоревшей еды. В середине за столом сидел благообразного вида старик и весело беседовал с несколькими юнкерами или студентами, еще люди сидели на лавках у стены и курили что-то непонятное. Молодежь слушала седого рассказчика разинув рот, как маленькие дети рассказы дедушки про драконов и рыцарей. Кильчевский сел на свободное место.

— Да что вы знаете, молодежь, о жизни? Вот я в одной из своих прошлых жизней был арабом и жил в великом городе посреди пустыни. Да, да, не смейтесь, так и было. Город этот был одним из величайших центров мира, цари Рима, Индии и Китая посылали своих послов с заверениями дружбы. Купцы отовсюду стекались со своими товарами, чтобы купить или обменять драгоценные благовония, которыми славилась эта страна. Крепостные стены возносились ввысь до самого неба, толщина их была такой, что десяток человек могли пройти в ряд. Никакие разбойники не могли даже подумать о нападении на город. Каменные дороги, как лучи солнца, расходились в разные стороны, а многочисленные речушки и подземные источники давали людям особенную воду. Однако не этим был знаменит город. Во многих странах знали его удивительные высочайшие колонны, выстроенные из металлов и разных камней. Так вот, в одном из дальних районов возвышалась башня из обожженного кирпича, которая резко отличалась от остальной застройки. Никто из жителей уже не помнил, кто и зачем ее возвел. Одни говорили, что древние звездочеты для своей ночной работы, другие, что пророк Ной бывал в этих местах и выстроил ее для общения с Богом, третьи, что это работа джиннов, когда те, насмехаясь над работой строителей города, за одну ночь создали башню. Она стояла в отдалении, и никто там не бывал. Был я там простым пастухом, и как-то однажды вдруг начались исчезновения мальчиков. Никто не понимал, что происходит, пошел, к примеру, сын богатого торговца на рынок — и исчез. Искали его всем городом, так и не нашли. Потом сын бедного гончара решил набрать глины — и тоже исчез. Сначала не придавали большого внимания этой истории, мало ли что может случиться. Может, мальчики отправились с купцами посмотреть мир, может, сбежали из родного дома с какой-то девушкой. Но с каждой неделей похищения учащались. Наконец дошло до того, что каждый день исчезали несколько человек. Отправил Аллах узнать, что происходит, в этот город ангела Джибриля в образе мальчика неописуемой красоты. Джибриль ходил по городу, но не заметил ничего необычного. Его внимание привлек один человек, который позвал пройти в башню из обожженного кирпича и там он покажет диковинные товары из разных стран и сладости такие, какие никто в городе еще не пробовал. Едва они зашли внутрь, как человек полоснул по горлу мальчика кинжалом и решил сделать немыслимый грех. Однако Джибриль был бессмертным, он схватил палку и всадил мужчине в его тайное отверстие. Потом осмотрел башню и увидел бездонный колодец, полностью наполненный человеческими костями. Он понял, что все исчезнувшие мальчики города оканчивали здесь свою жизнь. Он поведал обо всем Аллаху, и тот, чтобы гниль эта не расползлась по миру, в ярости приказал всем ветрам пустыни подняться и уничтожить город. Они дули семь дней и восемь ночей и, когда устали, уже никто не мог сказать, что когда-то здесь располагался огромный город. Он оказался скрыт под толщей песка много десятков метров, погибли тысячи и тысячи невинных людей, исчезли стены и дороги, даже знаменитые колонны остались только в памяти людей. Теперь на десятки и сотни километров вокруг простиралась чистая, девственная пустыня, которая упокоила грехи людей.

Старика слушали все раскрыв рот. Даже, чего греха таить, Кильчевский сидел не шелохнувшись, стараясь не пропустить ни слова. Старик, довольный произведенным эффектом, откинулся назад и наслаждался водкой в стакане, погрузившись в свои мысли. Все молчали, пытаясь переварить услышанное и пытаясь представить себя на месте людей, которых неожиданно постигла кара Всевышнего. Затем будто морок спал, и молодые люди стали вполголоса активно обсуждать историю, потянули сигареты. Обстановка почему-то располагала к таким разговорам. Тесное полутемное помещение, несильная качка и размеренные беседы пробуждали особые ощущения в человеке и его разуме.

Кильчевский решил рассказать свою историю, чтобы дать достойный ответ умелому старику. Намечалась дуэль рассказчиков, как раньше, в темные века, люди сидели в темных и холодных замках, спасаясь от вьюги за стенами и темных чудовищ, слушая поэмы и истории бродячих бардов. Студенты были в восторге от такой перспективы, освободили место за столом Кильчевскому и налили стакан водки.

— Спасибо. Да, интересная история. Скорее всего, вы действительно были свидетелем этого, и просто удивительно, как Создатель позволил вам переродиться после того, как решил уничтожить память о городе. Ну это неважно. Я хочу поведать о другой ситуации, совсем близкой к нам и тоже касающейся самих истоков злодеяний. Не так давно, может, столетие или два назад, в Новом Свете жила молодая девушка невероятной красоты. Все хорошо у нее было, она вышла замуж за местного вельможу, у них был большой дом, много слуг, хватало денег. Вскоре появились дети. В общем, что еще может желать молодая девушка? Это те земли, чтобы вы примерно понимали, о чем речь, где есть небольшое белое население, которое является элитой, и очень много негров. Негры, конечно, есть и свободные, но в основном или рабы, или слуги. Шли годы, и что-то постепенно начинало ее тяготить. Уже не так радовали драгоценные украшения, ей все меньше восторга приносил простой рассвет или весна, дети росли и понемногу отдалялись от матери. Казалось, что жизнь, еще недавно полностью принадлежавшая ей и раскрывающая все свои тайны, начинает казаться чужой и уходит. Вероятно, это было потому, что шли годы, ее красота набирала силу, достигла зенита и начинала быстро гаснуть. Уже муж начинал смотреть на ее располневшее тело с неприязнью и все больше заглядывался на молодых испанских красавиц. Однажды ее муж пришел пьяным домой и во сне проговорился, что провел чудесное время с одной великолепной девушкой, еще не вполне перешедшей из возраста девочек. Его жена ничего не сказала, она была слишком горда, чтобы плакать. На следующий день она ушла погулять на болота, которые поросли джунглями вдоль океана. Долго бродила она и думала о своей жизни, ее кусали москиты и какие-то мелкие жуки, но она терпела и шла дальше. Но когда подплыл небольшой аллигатор, посмотрел на нее и уплыл назад, она села на пригорок и зарыдала. Она плакала, наверное, много часов, и было столько слез, что можно было наполнить все озера той далекой страны. Вдруг она услышала вдалеке едва слышную музыку, такую прекрасную, будто все чудеса мира решили явиться в виде мелодии. Она пошла на звук скрипки и увидела под старым деревом невообразимо страшного и отвратительного негра, который играл с невероятной ловкостью и сноровкой. Он был кривой, а когда увидел женщину, весело и ехидно рассмеялся, раскрыв свою грязную беззубую пасть. Лохмотья, в которые он был одет, скорее напоминали тряпки, в которые был одет выкопанный мертвец, похороненный много лет назад. «Почему ты плачешь, красавица?» — спросил он, мерзко кривляясь и посмеиваясь после каждого слова. Она поведала о своих страданиях, как красота ее уходит, а жизнь начинает одарять своей лаской других, более молодых людей. Он снова захохотал, и теперь его смех напоминал рев буйвола во время любовных игрищ. «Твоей беде помочь несложно», — обнадежил он ее. И там же, под старым деревом среди вонючих болот, была заключена сделка. Она вернулась домой и легла спать. Когда проснулась на следующее утро, то, подойдя к зеркалу, не могла поверить своим глазам. Ее кожа вновь стала упругой, грудь снова напоминала грудь пятнадцатилетней девочки, щеки вернули румянец, а глаза — потерянный давно блеск. Ее красота вернулась, разум стал снова острым и ищущим, и теперь можно было не беспокоиться насчет семьи и будущего. И после в свои пятьдесят она выглядела не старше двадцати. Вскоре по южному городу поползли слухи, что жена аристократа слишком жестоко наказывает своих негров. Не то чтобы это было запрещено, но в том обществе отношение к рабам было сродни отношению к домашним животным. Белые должны себя вести по-отечески мудро и направлять неразумных созданий. Несколько лет ходили эти слухи, но ничем не подтверждались. За это время ее муж окончательно одряхлел, дети создали свои семьи и родили своих детей, но женщина все так же сверкала в обществе красотой и свежестью. Плодились пересуды о ее неестественном долголетии, но на все вопросы она со смехом отвечала, что все дело в хорошем роме и добром табаке с плантаций. И вот как-то однажды ее дом объял пожар. Люди быстро справились с огнем и, к своему ужасу, обнаружили, что все эти годы она держала рабов в подвале в клетках и всячески истязала их. Шокированные горожане увидели, что кому-то женщина отрезала по одному органу каждый месяц, у другого была так вытянута шея, что он мог ходить, только полностью положив голову на плечо. Третий вырос в огромной вазе, из которой только торчала его голова, и тело приняло форму этого кувшина. Еще у одного были зашиты все отверстия в голове, кроме рта, и он давно полностью обезумел. Но это еще не было самым страшным. У одной черной девочки с невероятно красивыми и тонкими чертами лица, которая почти не могла двигаться, отсутствовала верхняя часть черепа, и, как рассказали другие заключенные, из черепа девочки хозяйка ела горячий суп. Горожане в ярости стали искать ее, но она исчезла. Никто ее в этом городе никогда не видел, а муж под тяжестью увиденного вышел на минуту в спальню и пустил себе пулю в лоб.

— А что, что с ней стало? — шепотом спросил один из юнкеров. В кают-компании висела мертвая тишина, которая прерывалась только скрипом балок.

— Никто точно не знает. Говорят, что она уехала во Францию, там ушла в женский монастырь и старалась замолить грехи. Так же рассказывают, но верить или нет — воля ваша, подтверждений нет, что когда она через несколько лет ехала уже глубокой старухой, обезумевшей от страха и преследований, через лес, то на нее напал дикий кабан. Люди не смогли найти ее тело, но по всему лесу оказались разбрызганы кровь и ошметки мяса. Французские полицейские сказали, что, судя по всему, скорее всего, женщина прожила еще много дней после нападения дикого зверя. Я, как предыдущий рассказчик, никаких выводов или морали говорить не буду, думайте сами. Я даже не могу подтвердить, что все было именно так, как я поведал. Но рассказал все так, как рассказали мне люди, в честности которых я не могу сомневаться.

Все молчали и думали о чем-то своем. Казалось, что после услышанной истории любые слова, которые только возможно произнести, будут неуместными и нелепыми. В тесной кают-компании все сидели не шелохнувшись, изредка вспыхивал огонек сигареты или трубки. Только старик прямо и твердо смотрел на Кильчевского и едва заметно улыбался. Тот не понимал, почему он смотрит, и на всякий случай нащупал оружие в кармане, хоть и не чувствовал сейчас никаких потусторонних сил. Поймав взгляд, старик кивал и щурился, хотя, скорее всего, это было из-за тяжелого дыма в помещении.

Ночь приближалась к экватору, все, впечатленные рассказом, начинали немного дремать, и Кильчевский уже хотел пойти себе в каюту, как вдруг снаружи раздался грохот. Все немедленно проснулись и настороженно стали вслушиваться. Сперва казалось, что где-то вдалеке гром, но, когда прозвучали в ответ взрывы ближе, стало понятно, что это артиллерийская перестрелка. Встревоженные люди хотели уже высыпать на палубу, когда к ним спустился помощник капитана и сказал, что на суше идет какой-то бой, непонятно кого с кем, но транспорт вместе с эсминцем постараются пройти как можно более незаметно и быстро.

В кают-компании стало тихо. Кто сражается? С кем? Может, это красные пошли на штурм Одессы? Или белые контратакуют? Или две банды выясняют, кто на ближайший месяц будет хозяином Таврии? Нет, кажется, это не бандиты. Слишком крупные орудия стреляют, у мелких атаманов нет такого калибра. Вдали, но в пределах слышимости застрочили пулеметы, и эхом донесся многочисленный рев сотен глоток. Нет, там что-то очень серьезное, очень напоминало бои Германской войны, где огромные армии разворачивали тысячи чудовищных орудий и сутками напролет обстреливали друг друга, но там были силы великих государств, а здесь никто не мог собрать значительных полков. Так, всякий сброд, которого бы раньше и на выстрел не подпустили к фронту.

Наступило затишье. Только люди подумали, что все стихло, как где-то совсем рядом с их кораблем плюхнулся снаряд, и все многотонное железное тело сотряслось. Даже подумали, что в них попали и надо спасаться, но нет. Через минуту еще один снаряд упал возле них, на сей раз ближе к носу корабля. Пока не было понятно, стреляют ли целенаправленно по ним или это шальные снаряды, хотя как можно стрелять по кораблю зимней ночью, который шел с выключенными огнями в нескольких километрах от берега?

Так думали пассажиры, однако на ведущем эсминце решили иначе. Со стороны носа в некотором отдалении раздался громкий выстрел, потом еще один, было ясно, что корабль, которых их сопровождал, решил больше не быть невидимым, а дать несколько предупредительных ударов для солидности. Несколько снарядов с берега снова упали в воду неподалеку от них. Да, теперь в них били целенаправленно, насколько это было возможно в текущих условиях. И скорее всего, это были красные, для которых любой корабль, достаточно большой, чтобы нести артиллерию, считался вражеским. Транспорт стал идти мористее, так, чтобы между ним и сушей находился эсминец, и, судя по звукам где-то сзади, набирал ход, стараясь быстрее уйти из зоны обстрела.

Кильчевскому в голову пришла сумасшедшая мысль, что стреляют по транспорту из-за него, но он сразу же откинул эту мысль. Вряд ли, не весь же мир крутится вокруг его скромной персоны, идет страшная братоубийственная Гражданская война, и бой на суше только подтверждает это. Выстрелы стали стихать где-то позади, эсминец больше не отвечал, и люди понемногу успокоились. Снова почти все заснули, а старик-рассказчик пересел поближе к Кильчевскому.

— Спасибо тебе, человек, за рассказ. Я, наверное, его когда-то помнил, а потом забыл. А может, никогда и не знал.

Кильчевский кивнул.

— Хочу тебе поведать другую историю, может, она тебе и сослужит добрую службу. В нашем мире существует очень много того, чего мы не понимаем, и почти все скрывается в темных безднах нашего разума. Есть силы, которые удерживали наш царский трон на протяжении многих веков, но последний император расшатал его своей мелочностью и безразличием к народу, и трон был повержен. Есть та темная сила, что сейчас захватила центральную Россию, под названием «большевики». Есть восточные могучие маги и безумные джинны. Всего и не упомнишь.

— Джинны? — вопросительно изогнул бровь Кильчевский. Ему совсем не хотелось провести ночь за разговорами старика, впавшего в детство.

— Именно так, — невозмутимо тот ответил. — Есть Коран, который послан нам Аллахом, и он может победить практически любую магию. Но я расскажу то, что может быть гораздо интереснее. Много веков назад, когда в Новом Свете строились великие империи и берег благословенных островов еще не осквернила нога белого человека, в одном могущественном городе случилась гражданская война. Никто уже не помнит, почему она случилась, но когда окончилась, то десятки тысяч пленников были принесены в жертву Солнцу. У них по тамошним традициям живьем было каменным ножом вырезано сердце. Такая участь постигла всех людей проигравшей стороны. Всех, кроме одного. Им был совсем молодой жрец другого бога, проигравшего. Все знали, что убить его нельзя, потому что убийца после смерти будет испытывать вечные ужасные муки. Это жрец был святой, но и оставлять на воле его было равноценно новому началу войны. Даже жрецы Солнца были убеждены в его святости и не хотели для себя трагичной участи после смерти. Победители тогда решили построить каменный колодец немыслимой глубины. В считаные месяцы он был готов. На его дне располагалась камера, где человек мог едва выпрямиться и сделать пару шагов. Туда был помещен пленник, и началось его бесконечное заточение. Победители прокляли это место и приказали всему народу забыть о его существовании. Только один раз в день, когда солнце стояло в зените, открывалась на самом верху дверца, и тюремщик спускал ему еду. И только один раз в день на несколько секунд пленник мог увидеть мир вокруг, который для него заключался в крохотном каменном мешке и металлических прутьях на дальней стороне. Он не мог поверить, что вся жизнь его так закончится, жрец надеялся, что рано или поздно победители смилостивятся и выпустят его. Но годы шли, и постепенно разум его стал помрачаться. Он уже не понимал, когда спит, а когда бодрствует, ведь вокруг него всего темнота. Он не мог определиться, открывается дверца наверху или это у него галлюцинации, которые вспыхивают в его разуме. Постепенно его личность стала угасать. И он бы обезумел, если бы не случилось одно событие. Однажды он проснулся — или заснул — от какого-то шума со стороны. Целый день он терзался, дожидаясь, когда откроется дверца, чтобы увидеть, что же там происходит, что за пленника, товарища по несчастью, посадили безжалостные победители. Вероятно, такого же несчастного, как и он сам. Когда же к нему вернулось зрение на несколько секунд, то он рассмотрел пророка Бога — огромного ягуара, гигантское чудовище, которое, видимо, чем-то заслужило такую участь, как быть погребенным заживо. Заключенный постепенно привык к такому соседству и относился к зверю, как к брату и товарищу. Шли годы, заключенный постепенно мужал и взрослел, и теперь только несколько секунд в день, когда он мог полюбоваться красотой животного, спасали его от бездны. Ягуар совсем не тяготился своим заключением и выглядел просветленным и умиротворенным. Заключенный многие годы думал, что его должны выпустить, что не может так все закончиться в его жизни. Он и не предполагал, что наверху уже давно нет такого города, в котором бушевала война, что люди ушли и только тюремщик продолжал свою службу, сам уже не помнивший, зачем он это делает и кто там внизу. Никто его не вызволит, не осталось даже тех, кто мог вспомнить, для чего был построен этот колодец и что совершил заключенный. Шли годы, и надежда его стала меркнуть. Если бы у него было зеркало, то он бы увидел, как седеют его длинные волосы, как становятся дряблыми кожа и мускулы, как все больше печали угнездилось на его лице. Долгими мучительными днями и ночами в темноте он думал, как Всевышний может послать ему знак, слово, что он не забыл про своего верного слугу. Но вокруг ничего не было, кроме каменных стен, коротких усталых лучей света на несколько мгновений и товарища по несчастью. И однажды, через много лет, его посетило озарение. Он так долго пытался общаться с Богом, молил о знаке, но знак и милость Господа всегда были на расстоянии считаных метров от него. Ягуар — это и есть послание Господа, а знаки на шкуре — это и есть слова Господа! На протяжении последующих многих лет заключенный ежедневно ждал несколько секунд прозрения, чтобы запечатлеть в сознании письмена Бога, а потом если его жизнь так и закончится в этом мешке, то попробовать расшифровать их. Еще через много лет он смог выучить так хорошо письмена, что знал их досконально. Он уже забыл, как его зовут, почему его сюда посадили. Он был уверен, что весь мир и есть этот колодец, что Вселенная — это тьма, а на несколько секунд изредка поднимается солнце, чтобы снова исчезнуть на долгое время. После многих эпох поисков он (а может, это был не он, а мириады других жрецов, или же все ему просто почудилось) смог узнать послание Бога. Ему открылись тайны мироздания и всего сущего. Человек нашел покой и сам стал просветленным. Единственное, ради чего он дальше жил, когда время согнуло его спину, а волосы некогда цвета воронова крыла стали совсем белыми, — это ягуар. Он влюбился в зверя, в это живое воплощение всего сущего, прошлого и будущего. За те десятилетия, когда ягуар находился через решетку, он ни на день не постарел, а также спокойно и безразлично посматривал на человека, который разгадал его тайну. Ягуар иногда начинал светиться в темноте, и тогда человек утонул в океане неземного блаженства, радости и упокоения.

— Это легенда индейцев Месоамерики, — произнес Кильчевский, кидая настороженный взгляд назад, где путешествовали в своих вселенных воображения молодые студенты. — Я знаю ее.

— Это так, — примирительно отозвался добродушный старик. — Действительно, многие индейцы до сих пор ее знают, правда, в самых глухих уголках Америки, куда цивилизация толком так и не добралась. Однако дослушай меня. Эта история имеет окончание, о котором не знают белые, потому что местные жители никогда никому не расскажут. Окончание и последствие. Однажды в тех краях случилось сильное землетрясение, и колодец частично обрушился. Теперь человек не мог наблюдать пророка Бога, перед ним была только безмолвная и бездушная стена камня. Долгие недели он выл от тоски и безысходности, что единственная радость его существования была отнята. Человек уже давно был глубоким стариком и понял, что его теперешний долг — это сделать так, чтобы его озарение и послание Бога не умерли вместе с ним. Он выломал голыми руками огромный камень с относительно плоской поверхностью и по кругу стал выцарапывать знак Божьей милости на ней своими ногтями. Он работал в полнейшей темноте, на ощупь, его ногти быстро обломались, но он ждал, чтобы они опять отросли, и упорно продолжал писать. Он использовал письменность, которой научился много десятилетий назад, когда был юношей, и которой уже давно никто не знал. Жрецов его бога давно не было в живых, другие люди его народа превратились в дикарей, первобытных туземцев, которые и не подозревали, что их отцы и деды сотрясали своим могуществом всю Вселенную. Конечно, тот артефакт, который он создавал, был всего лишь жалким отражением, неумелой подделкой того, что он сам видел, но он должен был передать послание хоть в таком виде. Наконец его работа была окончена, и человек лег на камень и приготовился к смерти. На следующий день тюремщик спустил вниз еду и воду, как и многие десятилетия до этого, но в первый раз никто их не взял. Заключенный пропал, исчез вместе с огромным камнем, на котором лежал. Камнем огромной силы, наполненным хоть отголоском, но велением Бога. Старый тюремщик, который был почти ровесником колодца, спустился вниз с огнем проверить, но, как ни искал, человека не было. Да и что там было искать — крохотную камеру, единственную в глубине горы, со сплошными каменными стенами толщиной сотни метров? Никто не знает, куда он исчез и где сейчас камень с записанными письменами Бога. Это заключение истории, молодой человек. То, что ни один дикий индеец из джунглей Гватемалы никогда вам не расскажет.

Кильчевский завороженно смотрел на старика:

— Это еще не конец?

— Как сказать. Может, и конец, а может, и нет. Я знаю, где этот камень.

Кильчевский так резко подался вперед, что наркоманы на лавке неодобрительно заворчали.

— У одного человека. И он находится примерно в том районе, куда вы направляетесь. Вы, должно быть, слышали о нем. Может, слышали даже, что он абсолютный безумец или абсолютный гений. Все это правда. Все, что о нем говорят, — все правда. Но только часть правды. Помните древнеиндийскую притчу про то, как пятеро слепых спорили о том, на что похож слон? Первый говорил — на руку, второй — на толстую колонну, третий — на лист лопуха, четвертый — на большую бочку, пятый — на змею. Потому что первый ощупывал хобот, второй — ногу, третий — ухо, четвертый — бок, а пятый — хвост. Так и все, кто его знают, такие же слепцы. Они все рассказывают об этом качестве человека, но не могут заметить всего его величия.

— Как? Как же его зовут?! Я смогу с ним увидеться?!

— Увидеться? Вполне. Крым не такой большой полуостров, чтобы не смогли встретиться два таких замечательных человека. А зовут его просто — Слащев. Яков Александрович.

— Cлащев, — задумчиво произнес Кильчевский. — Что-то знакомое, вроде кто-то мне про него уже рассказывал. А кто он?

— Он военный. Может, сейчас в Крыму или еще нет, ситуация так часто меняется. Но в ближайшее время он прибудет на полуостров. Генерал. Гениальный безумец. В общем, думаю, вы увидитесь.

— Простите, мы так и не представились. Меня зовут…

— Нет-нет-нет! — старик замахал руками. — Зачем эти условности, эти клички. Вы знаете, что имена раньше давали, чтобы не обозначить себя, а чтобы скрыть свое истинное «я» от злых духов? По сути, имя — это обман, сотрясание воздуха, слабое отражение. Зачем нам сейчас с вами имена? Мы честны друг с другом. Называйте меня как хотите: Павлом, Сидором или Илией. Хотите — Медведем или Тумбочкой. Любые имена так же фальшивы, как и данное при рождении.

— Хорошо, господин… э-э… Тумбочка. Позвольте узнать, куда вы направляетесь?

— А куда вы? Сейчас все мы идем на Севастополь. А потом… Кто знает, что будет потом? Может, на Кубань, может, в Париж.

— Как думаете, Одессу удержат?

— А как вы сами думаете? Связь по суше с Крымом уже прервана, мы с вами путешествуем по морю. В Одессе десятки тысяч офицеров, огромные склады боеприпасов, орудия, танки, аэропланы. Много продовольствия, угля. Худо-бедно заходят и уходят корабли из порта, есть связь с внешним миром. Но удержать? Точно нет.

— Я видел такое в городе. Офицеры или страшно пьют, или воруют, или шатаются без дела, если совсем тупые. Моральное разложение ужасное.

— Тут вы правы. Люди потеряли цель, стимул. Батальон красных легко бьет батальон белых, никогда не задумывались почему? У большевиков есть четкая программа. Правильна она или нет, это покажет время, но сейчас им есть что сказать людям, чем поднять и зажечь сердца людей. Вот выбьем помещиков и буржуев из страны, поделим по справедливости все и заживем. Будем не на кого-то работать, гнуть спину на скотов, которые нас угнетают, а на себя. И принимать решения будем тоже вместе. А вы мне можете сказать программу белых, чем они могут привлечь простой люд?

— Да они между собой разобраться не могут. Как только собираются в ресторане десяток офицеров, обязательно начнется хоть одна ссора. Ведь там и монархисты, которые мечтают о старом порядке, и те, кто призывает созвать второе Учредительное собрание, ведь идея-то верная, ее просто большевики испоганили. Есть эсеры и всякие другие непонятные, которые вроде за республику, а вроде и к старым порядкам. Вот простому селянину из-под Черкасс что может предложить такой человек? Бросай семью, хату и поле и идем сражаться за единую и неделимую святую Русь? За Отечество? За что тут сражаться, если он видит, что каждый день его грабят под разными лозунгами? Да плевать он хотел на единую и неделимую Россию, на империю! Он ничего не знает дальше Киева, ну есть еще Петроград и Москва, где большие начальники сидят, да без них-то и лучше.

— Тут мы с вами солидарны. Да пусть даже миллион офицеров соберется в Одессе, они ничего не смогут сделать с дивизией красных. Потому что те дерутся за идею, а у белых идеи нет. Упомянутый вами селянин будет сражаться за то, чтобы все стало по-прежнему? Когда его давили процентой? Помните, кстати, начало Германской войны? Помните, как внезапно исчезли золотые рубли и остались только бумажные? И цены резко выросли на все продукты и товары? Мужик, может, университетов и не кончал, но понимает, что где-то его обманули. Бо́льшая часть накоплений сгорела, а которая осталась — молниеносно слопали скакнувшие цены. И обманула старая власть, которую сейчас призывают восстановить.

Судя по всему, дело шло к утру, спящие начинали ворочаться. Кильчевский извинился и пошел проверить свою каюту, которая была набита деньгами. Все было в порядке, когда он вернулся, старик уже дремал, но, услышав шаги, встрепенулся.

— Ах, вот и вы. Ну что, как вы думаете, на нас донесут за такие разговоры куда надо? — Старик улыбнулся.

Кильчевский обернулся и посмотрел на молодежь:

— Да нет, вроде все спят. Хорошо им, все интересно, все бесстрашно. Всё на изломе, на нерве. Когда-то и я был таким.

— Ну что вы, вы и сейчас почти такой же молодой. Это я старик, которому не повезло на закате жизни увидеть, как все, что он знал, рушится.

— Как думаете, как там, в Крыму, сейчас?

— Да что знать. Крым, простите, дыра. Он всегда был дырой, а сейчас особенно. Степи, горы. Полно беженцев. Думаю, примерно то же, что мы видели в Одессе, только более размазано на территории. А вы, простите, к знакомым или как все, как получится? Я просто думаю, что Севастополь сейчас забит людьми, а он сильно меньше Одессы.

— Я, собственно… — замялся Кильчевский. — Собственно… Меня пригласил один высокопоставленный человек, который сейчас в Крыму. Мы с ним незнакомы, но он откуда-то знает меня.

Старик бросил удивленный взгляд:

— И вы отправились? Странная история.

— Меня в Одессе ничего не держало. Был один старый приятель, но дружбу не стоит испытывать слишком сильно. Рано или поздно в Одессе будет эвакуация, и я решил, что лучше отплыть пораньше, если представилась такая возможность. Думаю, все дотянут до последнего момента, и в порту будет сущий ад.

— Я вас понимаю. А как вы думаете, за счет чего могли белые переломить ход войны?

— Трудно сказать. На помощь извне надежды нет, немцы сейчас заняты своими делами, а для союзников мы практически предатели, потому что сдались немцам. Они как-то нам помогают, но выставляют такие требования, что лучше бы и не помогали, ей-богу. Это еще к тому, что мы говорили о простом мужике и старых порядках. Старые порядки вернутся, но гнет только усилится, поскольку придется еще и союзникам все долги отдавать. Разве только какой-то очень могущественный маг нам может помочь.

— Маг?! — Старик внезапно расхохотался. — Господи, ну вы и шутник! В мире нет магии, это сказки для детей.

— Может, и нет, — согласился Кильчевский. — Никто же точно не знает.

— Главное, не задумываться над тем, что сейчас происходит в подземельях Кремля, — буднично обронил старик, не глядя на собеседника.

Опять знакомая ледяная лава залила внутренности. Сердце испуганно остановилось и прислушалось к словам.

— Что вы сказали? — непослушными губами пролепетал он.

— Что? Я про большевиков. Говорят, сейчас там страшные пытки происходят. Настолько ужасные, что и вообразить сложно.

— А-а… — Внутренности начали оттаивать, и сердце принялось за свою нескончаемую работу. Старик был не в курсе того, что на самом деле там происходило. У-уф. Старый дурак, чуть кондратий не хватил.

Постепенно пассажиры просыпались и выходили подышать свежим морским воздухом, тем более что по левому борту на горизонте уже виднелась земля. Крым.

Капитан спустился к ним и сообщил, что ночью неопознанные пушки пытались их обстреливать, но быстро бросили это дело. Они ушли дальше в море, а теперь идут вдоль берега, чтобы никакой военный корабль их не остановил для досмотра. Сказал, что к вечеру, если все будет хорошо, они прибудут в Севастополь.

Старик куда-то исчез, наверное, решил поспать в своей каюте. Берег все тянулся и тянулся, и все медленнее шел транспорт. Когда поймали одного из экипажа с вопросом, почему ход самый малый, тот взорвался какими-то едва понятными морскими ругательствами, из которых, однако, можно было понять, что что-то не так с мотором корабля.

Во второй половине дня, когда уже было рукой подать до сумерек, наконец показался большой порт, Севастополь. Белый, мраморный город, в котором стояли множество кораблей.