Пепельная Степь. Том 4.

Глава первая

Землеройные механизмы Лисеранта наконец пробили проход. Камень поддался, и свежий шрам раскрылся во тьму второго яруса. Сухой треск канатов, скрип блоков. На краю, словно высеченные из гранита, стояла пятёрка штурмовиков. Их тела дышали силой алхимии: вены налитые тугой силой под кожей, плечи распухшие от изменённых мускулов, глаза — хищные, блестящие, способные прорезать самую густую тьму.

— Первые пошли, — коротко бросил офицер.

Они двинулись вниз. Канаты скрипели, сапоги упирались в сырые стены тоннеля. Камень ещё хранил тепло от землеройных зубьев, крошился под пальцами, обнажая жёлтые жилы породы. Влага блестела на поверхности, стекала каплями, будто тоннель сам кровоточил. Внизу зияла чернота, и штурмовики шаг за шагом уходили в неё, будто спускались в пасть чудовища.

Вниз полетела смерть. Сначала — световые сферы. Они лопнули внизу с беззвучной вспышкой, выжигая сетчатку любому, кто мог прятаться во тьме. На одно мгновение ослепительный магниевый свет вырвал из мрака очертания огромного зала. Тут же, вслед за светом, полетели игломёты. Они глухо ударились о каменный пол и взорвались с сухим шипением, выбрасывая тучи мелких игл, предназначенных для того, чтобы прошить любую незащищенную плоть.

Через миг на каменный пол рухнули сами штурмовики. Приземлились мягко, мгновенно рассредоточились. Четыре пары клинков блеснули в руках двоих, трое подняли стреломёты — готовые стрелять без предупреждения.

И тогда им ударило в нос.

Смрад. Волна густой вони, будто сама земля здесь сгнила. Запах разорванного нутра, тёплой тухлой крови, склизких кишок, оставленных впрок, и старого, затхлого мяса, которое черви уже доели. Вонь была такой, что у самого стойкого сжало горло. Гнилое дыхание трупов, перемешанное с вонью скота, скопившейся слизью, липкой влажностью.

— Маски, быстро, — скомандовал командир.

Они натянули защитные маски, с толстыми линзами и алхимическими фильтрами, оправленными в бронзу. Воздух всё равно был вязким, мутным, будто каждая капля проникает под кожу, но хотя бы не выворачивало сразу.

— Что за чёрт… — пробормотал один. — Где сопротивление?

Ответа не было. Только тишина и запах гнили.

Один из штурмовиков вернулся к канату. Подцепил тонкую струну, закрепил механический передатчик и отбил по нему быстрый ритм. Сверху уже знали: сопротивления нет, можно начинать спуск десанта.

Они двинулись осторожно вперёд. Каменный коридор сжимал со всех сторон, вонь становилась гуще, тяжелее. И вот — двери, металлические, по обе стороны. За ними смердело так, что казалось, сам металл сочится мертвечиной.

Открыли первую.

Световые сферы метнули жёлтый свет в глубину — и стены зашевелились. Нет, то были не живые. Это десятки тел, раскиданных прямо на каменном полу. Воины и простые рабочие — все уже давно мертвы. У кого-то лица обглоданы до черепа, у кого-то распухшие животы лопнули, и оттуда вывалилось бурое месиво. Глаза — где сохранились — смотрели пусто, как стеклянные шарики, а с тел свисали слизкие нити, стекавшие в лужи под ними. Вонь ударила, будто кулаком по груди.

Вторая дверь.

Там — хуже. Огромные туши буртаков и хамуров, наваленные кучами. Потроха валялись отдельно, в гнилой жиже. Из глазниц выползали черви, стены были измазаны кровавыми мазками, пол — скользкий от жира и гнили.

— Чёрная дрянь… — прошептал один.

В этот миг сзади донёсся гул, похожий на раскат грома. Вторая волна десанта спускалась вниз.

Появились новые бойцы: низкорослые, широкоплечие, в плотных тёмных доспехах. Латы приглушали каждый удар, прямоугольные щиты легли к ногам, короткие клинки звякнули о металл. Их дыхание было ровным, движения — отточенными, будто сама земля выковала их для тоннельного боя. Эти воины не знали усталости, их задача была проста: шаг за шагом выжечь всё, что притаилось внизу.

Первой пятёрке стало чуть легче — но смрад, гулкое напряжение и липкий мрак не отпускали. Здесь что-то было не так. Слишком тихо. Слишком мёртво.

И от этой тишины начинали зудеть пальцы на спусковых крючках.

Коридор тянулся вперёд, узкий и тяжёлый, стены сжимали плечи, воздух был густым, будто его здесь никто не вдыхал уже века. Лисерантцы шагали осторожно, щиты прижаты к телу, стреломёты подняты, сапоги скользили по влажному камню.

И вдруг первый штурмовик поднял кулак. Колонна застыла, звук шагов оборвался, осталась только гулкая тишина да капли, падающие где-то далеко.

Впереди что-то двигалось. Сначала — слабое дрожание воздуха, потом мутное колыхание теней, и наконец — свет. Не дневной, не факельный, а ровный, зеленовато-жёлтый, будто выдавленный из самой алхимии.

Шёл человек. Нет, не один. Трое.

Впереди — кассириец, в руках у него алхимическая лампа, чьё дрожащее сияние расплескивалось по стенам. Его лицо было вытянуто, грязь вваливалась в морщины, а глаза бегали, словно он и сам боялся того света, что нёс. За ним двое других тащили тело. Мёртвый болтался в их руках безжизненно: голова свесилась, чёрные волосы скользили по полу, изо рта сочилась тёмная жижа.

Они двигались медленно, в полусогнутом положении, шаги отдавались влажным эхом. И вдруг их ослепил холодный блеск стали: несколько стреломётов одновременно поднялись, прицелившись прямо в грудь.

Кассирийцы замерли. Лампа дрогнула, выхватывая напряжённые лица лисерантцев, словно ожившие статуи из чёрного металла.

Командир выступил вперёд. Стянул маску. Его голос прозвучал низко, хрипло, с сильным акцентом на чужом языке:

— Не двигаться. Бросить труп. Руки вверх.

Секунду стояла вязкая пауза, словно сам камень думал, как поступить. Потом кассирийцы подчинились: тело с глухим шлепком упало на каменный пол, двое бросили руки вверх, свет лампы дрожал в пальцах третьего.

Их схватили быстро. Штурмовики шагнули, вывернули руки, стянули запястья ремнями. Люди не сопротивлялись, только тяжело дышали, будто откуда-то издалека гнали вены страх. Их втолкнули назад, в тыл, для допроса.

Отряд снова остался один в темноте.

Вонь никуда не делась, казалось, становилась гуще — словно радовалась, что ещё несколько живых тел вошли в её владения. Впереди лежал тот же чёрный коридор, и свет алхимической лампы, брошенной на камень, высветил на стенах жирные полосы плесени, похожие на следы когтей.

— Вперёд, — глухо приказал командир.

И отряд двинулся дальше. Шаг за шагом. Всё глубже в кишку подземелья, туда, где уже не пахло смертью — там сама смерть жила и ждала.

Штурмовики продвигались вперёд, шаги были едва слышны, как дыхание воина, готового к удару. И снова впереди дрогнул свет. Сначала слабый, будто брошенный отблеск, потом всё явственнее — ровные тени на стенах, шевеление где-то в глубине.

Командир поднял руку, и отряд застыл.

— Лир, вперёд, — короткий приказ.

Один из штурмовиков кивнул, снял со спины щит и оставил его товарищу. Теперь он был лёгок, как тень. Его движения исчезали в полумраке, влага глотала звук шагов. Он продвинулся, согнулся, осторожно заглянул в глубину.

И увидел.

Открытые двери комнат. Там сновали люди — кассирийцы. Гул голосов, шорох шагов, лязг металла — разграбление было в самом разгаре.

Лир замер. Насчитал больше десятка сразу, и по звуку понял: дальше, в комнатах, ещё больше. Пахло уже не только трупами — но и пылью старого камня, разломанной истории.

Вернувшись, он шепнул командирам:

— Кассирийцы. Дюжина на виду. Внутри — больше. Роют. Тянут всё, что могут.

Глаза штурмовиков блеснули за линзами масок. Вонь гнили была всё ещё тут, но теперь её перебивал запах охоты.

В этот момент к ним спустились ещё десять воинов. Десантники, крепкие, в доспехах, с прямоугольными щитами на руках. Их дыхание рвалось сквозь решётки масок, словно низкий гул кузнечных мехов.

Офицеры шагнули друг к другу. Один — командир штурмовиков, сухой, жилистый, с глазами, всегда смотрящими в сторону опасности. Другой — командир десантников, низкорослый, плечистый, будто собранный из каменных блоков.

Они переглянулись, склонили головы, говорили тихо, но твёрдо:

— Впереди больше десятка. Может, два, может, три. — Голос штурмовика был хриплым, без эмоций. — Работают в гробнице.

— Нам повезло, — коротко бросил десантник. — Если ударим сейчас — возьмём врасплох.

— Согласен. — Первый кивнул. — Мы идём первыми. Тихо подходим, ломаем строй. Вы — клином, со щитами. Давите.

— Давить умеем, — десантник ухмыльнулся под маской. — Но предупреждаю: в узком проходе места мало. Если у них будут алхимические бомбы…

— Не успеют. — Голос штурмовика был, как каменный нож. — Мы должны ударить первыми.

Пауза. Они оба замолчали, слушая. Вдалеке доносился гул — звон железа, шаги, голоса. Смерть копошилась в темноте, сама не зная, что на неё уже нацелены стреломёты.

Наконец командиры переглянулись.

— Хорошо. — Десантник стукнул кулаком по щиту. — Мы идём за вами.

— Тогда готовь людей, — сказал штурмовик. — Через миг — атака. Без крика. Только сталь.

Он обернулся к своим:

— Проверить оружие. Настроить стреломёты.

Воины молча кивнули. Металл шуршал, натягивались ремни, щёлкали замки. Ни одного лишнего слова. В воздухе густела тягучая готовность.

Свет впереди продолжал дрожать. Кассирийцы смеялись, перекрикивались, гремели ломами по камню. Они не знали, что каждый их звук уже стал маяком для смерти.

И Лисерантцы двинулись вперёд.

Два воина со щитами шли первыми, низко пригнувшись. Прямоугольные щиты заслоняли им грудь и голову, а за их спинами двигались трое стрелков. Остальной отряд тянулся следом, сжатый, как пружина, готовая разорваться.

Они подкрались на такое расстояние, что уже слышали, как кассирийцы переговариваются, смеются, ругаются, как ломают древний камень. Лампы в руках грабителей отбрасывали кривые тени, и эти тени уже почти касались лисерантцев.

— Залп! — глухо рявкнул командир.

Три стреломёта плеснули железным дождём. Металл прошил воздух, и стрелы вонзились в спины и шеи кассирийцев. Те даже не успели обернуться.

Стрелки тут же прижались к стенам, освобождая проход.

И в тот же миг штурмовая группа рванула вперёд.

Бег, грохот сапог, тяжёлое дыхание под масками. Щиты ударили первыми — с гулким треском врезались в кассирийцев, сбивая с ног. За щитами мелькнула сталь: короткие клинки рвали глотки, вонзались под рёбра, рубили связки.

— А-а-а! — крик паники пронёсся по коридору.

Но это был не боевой клич — визг обречённых. Большинство кассирийцев даже не имели оружия: в руках — лом, мешки, куски плит. Кто-то успел выхватить нож, кто-то— короткий меч, но их движения были неловкими, растерянными. Лезвие ударилось о щит и соскользнуло; в ответ клинок лисерантца вошёл ему под челюсть, прошёл насквозь и вышел из затылка.

Ещё один пытался отбиться киркой, но его сбили на землю и растоптали сапогами.

Всё длилось меньше минуты.

Когда шум схватки стих, коридор был устлан телами. Камень под ногами блестел, лампы валялись на полу, разбросав пятна тусклого света. Вонь крови перемешалась с древней гнилью гробницы — теперь сама смерть пахла острее, чем прежде.

Лисерантцы даже не задержались.

— Вперёд, — бросил командир.

Они знали: звук боя уже понёсся дальше, отразился в камне, достиг других ушей. Враги услышали.

И потому отряд, не давая себе опомниться, продвинулся вглубь коридора. Щиты сомкнуты, стрелки готовы стрелять на ходу, клинки блестят в тусклом свете. Они шагали быстро, бесшумно, будто сама тьма взяла их в союзники.

И чем дальше они шли, тем сильнее чувствовалось, что воздух впереди дрожит — там кто-то собирается ответить.

Коридор вывел их в просторный зал. Потолок уходил высоко вверх, теряясь в тени, стены были испещрены нишами. Каменный пол был завален сундуками, кусками механизмов, каким-то хламом— всё это грабители складывали в кучи, готовя к выносу.

Лисерантцы ворвались строем. Щиты сомкнулись, стреломёты щёлкнули замками. Но кассирийцы здесь были готовы: больше двух десятков, пусть и не в доспехах, но с оружием в руках. Копья, мечи, кто-то вообще схватил тяжёлый лом.

Зал взорвался гулом.

Стрела вылетела первой, ударила кассирийцу в горло — он рухнул, забрызгав кровью каменный пол. Щиты лисерантцев рванулись вперёд, сомкнувшись стеной. Удар — и кассирийцы откатились назад, но не бежали. Сталь лязгнула о сталь.

Кассирийцы были хуже вооружены, не имели щитов, но ярость и страх прижали их к углу, заставили драться. Клинки скользили по щитам, копья кололи. В ответ короткие клинки лисерантцев били быстро, без жалости — в живот, под руку, в шею.

— Дави! — крикнул командир.

И строй двинулся вперёд, шаг за шагом тесня врага. Кассирийцы падали один за другим, оставляя под ногами кровь и оружие. Но их было много, и они упирались, как крысы в угол загнанные. Один прыгнул с криком, вонзая копьё, но щит отразил удар, а клинок вошёл ему в пах. Другой размахивал ломом, сбив с ног воина, но тут же его проткнули сталью.

И всё же — кассирийцы успели.

Один из них, молодой, с обмотанным куском ткани на руке, прорвался к боковому выходу. Он бросил оружие, оттолкнул товарища и рванул в тьму коридора, крича что-то своим.

— Гонец! — выкрикнул один из стрелков.

Стрела срывается — но лишь царапает плечо бегущему. Тот исчезает за углом.

В зале снова звенела сталь, гул и крики смешались с гулким эхом, но теперь все знали: время работает против них. Эффект неожиданности был потерян. Шум боя разлетелся по гробнице, и подмога уже шла сюда.

Лисерантцы давили, крушили, ломали. Но каждый миг промедления означал одно — к кассирийцам спешила подмога. И скоро их будет не десяток и не два, а куда больше.

Командиры переглянулись.

— Быстро добить! — рявкнул штурмовой командир. — И вперёд, пока они не успели подготовиться!

И отряд рванул вперёд, в кровь и пыль, навстречу новому удару.

*

Маарек Траск выскочил из своей палатки, откинув полог так, что тот сорвался с креплений. Воздух был густым, тяжёлым — его резал крик, топот, гул. Весть о прорыве лисерантцев пронеслась по лагерю, словно стрелой, и всё сразу пошло вразнос.

Солдаты бегали, кто-то хватал оружие, кто-то — мешки с добычей, кто-то просто метался, как крыса в горящей норе. Столкновения плечами, падения, проклятия.

— Строиться! — ревел Маарек, пробиваясь сквозь толпу. — Сукины дети, хватайте железо, а не жопы свои! Быстро, в строй!

Он схватил ближайшего воина за ворот и встряхнул так, что тот чуть не выронил копьё.

— В тоннель пойдёшь или сдохнешь здесь, как собака! Выбирай!

Вокруг него уже сгрудились офицеры, лица серые, растерянные.

— Что делать, сигмарх? — спросил один.

— Что делать? — Маарек врезал кулаком ему в грудь. — Формировать ударный кулак, идиоты! Десяток парсанов — со мной! Ещё полсотни воинов — вперёд! Остальные — тащите камень, дерево, хлам, стройте баррикаду! Я не хочу, чтоб нас вырезали в этих норах, как крыс!

Толпа заволновалась, кто-то закричал:

— Они уже близко! —

— Закрой пасть! — рявкнул Маарек. — Пока я здесь — никто не близко!

Из соседней палатки вывалились даммары — глаза горят, лица перекошены.

— Маарек, — заговорил один визгливо, — что происходит…

— Что происходит? — Маарек сжал кулак, и голос его резанул воздух. — Лисерантцы! Займитесь хоть чем-то полезным, баррикадой например! Или мы все сдохнем, и ваши косточки останутся в этих тоннелях навсегда!

Даммары задрожали, кто-то попятился, кто-то зашипел, но отступили, уходя к краю лагеря.

Маарек развернулся к своим. Его лицо было перекошено яростью, но глаза горели ясным пониманием: секунды решают всё.

— За мной! — рявкнул он, и десяток парсанов — угрюмые, чёрнолицые громады с длинными копьями и огромными щитами — встали рядом, выстраиваясь стеной. За ними подтянулась полусотня воинов.

Гул шагов слился с криками, звон стали с топотом. Лагерь дрожал, словно улей, в который запустили огонь.

Маарек махнул рукой в сторону тоннеля:

— Быстро! К проходу! Мы их встречаем там, где тесно! Там они узнают, что значит гнев кассирийцев!

И, не оборачиваясь, он побежал, ведя свой кулак. Щиты гремели, оружие звенело, и вопли за спиной смешивались с тяжёлым гулом войны, который уже надвигался снизу.

Верёвочная лестница скрипела под тяжестью, когда Маарек Траск и его воины выбрались на второй ярус. Перед глазами открылась мрачная картина — последние кассирийцы держались в тесной каменной зале перед спуском к саркофагу. Они пятясь рубились отчаянно, но было ясно: ещё немного — и лисерантцы прорвутся вниз.

— За мной! — рявкнул Маарек, и голос его ударил, как барабан войны.

Десяток парсанов сомкнулся в клин. Их щиты с железными окладами гулко стукнулись друг о друга, и от этого звука у многих в груди похолодело. Эти громады двигались так, будто каждая их нога вбивала в пол железный кол.

Они врезались в ряды лисерантцев, как волна камней, обрушившаяся с горы. Щиты толкали, сбивали с ног, копья протыкали насквозь. Один парсан отшвырнул врага щитом в стену так, что тот захрипел и стёк по камням вниз. Другой, подняв раненого лисерантца за волосы, вбил клинок ему в рот, заглушив крик мгновенной тьмой.

Маарек же шёл впереди, тяжёлый меч его рассекал воздух с таким свистом, словно сама сталь рвалась завыть. Он бил сверху вниз, и каждая его атака дробила, как кузнечный молот. Кровь забрызгивала лицо, но он лишь ревел громче.

— Дави их! — кричал он, вырывая клинок из груди очередного врага. — Руби! Не жалей!

Крики боли и ярости смешались в один вой. Лисерантцы, пойманные врасплох этим напором, дрогнули. Они ещё пытались держаться, но парсаны двигались, словно единый зверь, каждый толчок щитом и выпад копья отбрасывал противников назад.

— Назад! Назад! — кричали лисерантцы, но некому было слышать. Кровь лилась ручьями по каменному полу, под ногами становилось скользко.

Вскоре напор оказался нестерпим. Совместными усилиями Маарек и парсаны протиснули врага к дверному проёму. Последние из лисерантцев, отчаянно выкрикивая боевые кличи, были вытеснены в коридор. Там они спешно выстраивались, чтобы сдержать натиск, а в зале остались лишь тела и хрипящие раненые.

Маарек, тяжело дыша, оглянулся. Лицо его было залито кровью — не только чужой, но и своей, свежий порез горел на щеке.

— Баррикаду! — заорал он так, что отзвук прокатился по сводам. — Живо, псы! Камень, любой хлам, всё, что найдёте! Никто не пройдёт обратно!

Солдаты бросились исполнять приказ. Крики умирающих всё ещё гулко отдавались эхом, смешиваясь с грохотом тащимого хлама. Воздух был густ от вони крови и пота, и над всем этим разносился низкий рык Маарека — рык зверя, который остановить было невозможно.

Тоннель превратился в глотку, забитую телами, металлом и яростью. Здесь уже не было места ни для строя, ни для тактики — только голая, звериная жажда выжить. Люди теснились плечо к плечу, лезвия скрежетали о щиты, о кости, о камень, удары приходились почти вслепую, но каждый находил плоть. В гулкой темноте всё смешалось: рёв командиров, крики боли, сиплое дыхание, когда чьё-то горло пронзал клинок. Запах крови и жжёного металла, едкий дым — всё это душило, сводило с ума. И тут Маарек заметил, что из задних рядов лисерантцев что-то передают. Чувство опасности заверещало в его сознании. Он не мог понять, что они задумали. И только когда в его щит что-то ударилось, он осознал. Щит начал чернеть и разрушаться, а из трещин пошёл едкий дым. Это была боевая алхимия.

Маарек стиснул зубы, яростно отбивая удары. Его щит почернел и потрескался от мерзкой алхимической дряни, в воздухе висел отвратительный запах серы и гнили. Вдруг сбоку завопил парсан — на него попали капли. Этот крик не был человеческим: низкий, рвущий нутро, он перешёл в вой, в котором слышалась ярость и мука, и даже враги на миг замерли. Его тело дёрнулось, доспехи зашипели, кожа под ними пошла пузырями. Парсан, ослеплённый болью, ещё пару ударов нанёс наугад, прежде чем рухнуть на колени, продолжая завывать, пока клинки не добили его.

Алхимия летела всё чаще. Разрыв за разрывом, брызги разъедали металл, кожу, щиты. Маарек пытался прикрыться, но щит разъело — куски его просто отвалились, обнажив руку. Ему передали новый из задних рядов, и он рванулся вперёд, вновь встречая удар за ударом. Но тут в его щит вонзилась другая колба — и вдруг всё заволокло мерзким туманом. Дым был едким, одуряющим. Перед глазами всё закружилось, стены будто поплыли. Маарек ещё успел сделать шаг назад, потом споткнулся, рухнув на камень, как срубленное бревно. Мир провалился в темноту.

Лисерантцы, в масках, шли, как безликие чудовища. Их алхимия вывела ещё двоих кассирийцев из строя — те рухнули, дергаясь в лёгкой судороге, глаза остекленели. Маарека подхватили за ноги, таща, как мешок, сквозь толпу, по каменному полу, оставляя за ним полосу крови. Над ним бушевал ад.

Парсаны, оставшиеся прикрывать, не собирались сдаваться. Их тела вдруг содрогнулись — жилы вздулись, кожа посерела, дыхание стало свистящим, звериным. Они рванулись вперёд, мышцы работали на пределе, словно внутри горели печи. Один заорал, сразив клинком сразу двоих, утыкаясь грудью в ряды врагов, второй прорубал дорогу, круша щиты, ломая кости. Их глаза горели нечеловеческим светом. Третий, хрипя, вырвал копьё из рук противника и метнул его в лицо другому, прежде чем сам врезался в строй, как таран.

Эта вспышка ярости на пару десятков секунд прорвала строй Лисеранта. Этого времени хватило: трое парсанов, в исступлении, рванули назад, успев проскочить сквозь баррикаду. Их дыхание уже рвалось на части, тела дрожали, но они выжили.

В тот же миг баррикаду заложили окончательно. И по тоннелю, наполнив его эхом, прогремел первый залп стреломётов. Дюжина стрел пробила плоть и кости, в темноте раздались крики, захлёбывающиеся визги. Лисерантцы в ярости бросились на баррикаду, но наткнулись на длинные кавалерийские пики — , принесённые из зала саркофага.

Второй залп — и каменный пол забрызгали новые волны крови. Один из лисерантцев поднял колбу, но стрела пронзила его плечо. Ёмкость вырвалась из пальцев, рухнула на камень и взорвалась кислотой. Брызги ослепили и разъели своих же — крики боли смешались с шипением разрушаемого металла.

Это стало последней каплей. Ряды Лисеранта дрогнули, и началось отступление. Кассирийцы, стоя за баррикадой, ещё раз дали залп, добивая тех, кто отставал. В тоннеле стало тише. Только стоны раненых, сиплое дыхание умирающих, шорох таскаемых тел.

Маарека, бессознательного, наспех уложили на носилки. Верёвки скрипели, когда его тело осторожно спускали вниз. Рядом тянули ещё раненых. И в этой зыбкой тишине, пропитанной смертью и гарью, каждый чувствовал — это только начало.

Каменный зал гробницы застыл в удушающем ожидании. Мерцание факелов рвало тьму неровными языками, в их свете лица воинов казались высеченными из мрамора — суровые, потные, смертельно усталые. За баррикадой из искорёженного железа и плит древних механизмов стояла тягостная тишина, в которой каждый звук из тоннеля отзывался дрожью в сердце.

Скрежет металла разнёсся эхом, словно сама гора застонала от боли. Глухие удары, будто что-то громоздкое тащили, и оно цеплялось за стенки тоннеля. Парсан, сосредоточивший изменённое зрение, произнёс низко, словно выдал приговор:

— Они притащили стреломёт. Армейский.

Марх Орт Валарий едва заметно моргнул. Веки его были красны от усталости, глаза сухи, и всё же в глубине их тлела мрачная решимость. Он тихо, без силы, но с хрипом, выдохнул ругательство, будто пробуя вкус собственной смерти заранее.

В тоннеле гулко щёлкнуло. Один раз. Второй. Ритмично, мерно, словно шаги палача, приближающегося к виселице.

Клац. Клац. Клац.

Это натягивалась пружина.

По спинам воинов прокатилась волна дрожи. Каждый понимал: против такого зверя из железа их жалкая баррикада — не более чем хрупкий щит из тростника.

Валарий наклонился вперёд, положив ладонь на влажный камень. Он ощущал, как пальцы его дрожат, и сжал их до боли. Голос его, когда он поднялся, прозвучал с хрипом, но твёрдо:

— Приготовиться. За баррикаду.

Воины метнулись вниз, пригибаясь, будто уже чуяли над собой дыхание смерти. В воздухе висело невыносимое ожидание, тяжёлое, как предгрозовое небо.

Звуки в тоннеле вдруг смолкли. Но тишина не принесла облегчения — напротив, от неё перехватило дыхание. Где-то там, в темноте, лисерантцы колдовали со своей машиной, и каждый шорох отдавался в висках, как удары молота.

Марх закрыл глаза на мгновение. Он ясно видел исход: их наспех собранная баррикада долго не выдержит, их оборона захлебнётся в крике и крови. Он понимал это — но иного пути не было.

Он распахнул глаза и глухо бросил:

— Держитесь.

И снова воцарилась тишина.

Гул распрямляющейся пружины был невыносим — сухой, рвущий уши хруст, будто сама гора сломала себе кость. В следующее мгновение из тьмы тоннеля метнулось что-то округлое, блеснувшее в свете факелов, и со свистом вонзилось в баррикаду.

Вспышка.

Рёв.

И сразу же — ад.

Тысячи раскалённых брызг — не воды, не огня, а кипящей, разъедающей плоти кислоты — обрушились на укрывшихся воинов. Доспехи зашипели, словно живые, щиты задымились, кожа пошла волдырями. Те, кому досталось больше, закричали так, будто из груди вырывали саму душу.

Кто-то рывком сорвал с себя доспехи и, истекая кровью, корчился на каменном полу. Другие в отчаянии прижимали к себе щиты, пока кислота прожигала железо до самых рук. Вонь была чудовищной — запах горящей кожи смешался с металлом и алхимическими парами, забивая лёгкие так, что хотелось вырвать.

И тут — снова.

Клац. Клац. Клац.

Страх обрушился на воинов волной, холодной и липкой.

Второй заряд ударил выше — в потолок тоннеля. Камень задрожал, и новый дождь кислотных брызг сорвался на головы защитников. Теперь укрыться было негде.

Вой. Нечеловеческий, дикий, звериный. Люди катались по полу, пытаясь сбить с себя невидимый огонь. Кто-то бросил оружие и побежал, оступаясь, спотыкаясь, задыхаясь от ужаса. Другие, обожжённые, с истерикой в глазах, метались, словно в клетке.

— Назад! — рявкнул Орт Валарий, его голос прорезал этот хаос, как клинок сквозь плоть.

Несколько воинов, дрожа, вернулись на место, прижимаясь к баррикаде, но слишком многие исчезли в коридоре, уносимые паникой.

И снова — металлическое, мерзкое, неотвратимое:

Клац. Клац. Клац.

Марх Орт Валарий медленно повернул голову к парсану, сидевшему рядом. Их глаза встретились. Взгляд воина, привыкшего умирать, и взгляд существа, чья плоть рождена для битвы. Там не было слов — только понимание.

Обречённое, чёрное, как сама ночь.

Раздалось новое сухое клац-клац-клац — и лица кассирийцев обернулись в сторону тьмы, будто в этот миг каждый услышал собственный смертный приговор.

Марх Орт Валарий закусил губу до крови и прошипел сквозь зубы грязное проклятие. Его пальцы сжались в кулак, но сила уходила вместе с надеждой.

Тяжёлый свист — и следующий заряд ударил в стену. Баррикаду снова обдало дождём из расплавляющей плоть кислоты.

— Нееет!.. — заорал кто-то сзади, прижимая щит к телу.

Вонь жгла глаза. Воздух звенел от воя и криков. Воины корчились, катаясь по камням, оставляя за собой мокрые тёмные следы кожи и крови.

Марх поднял взгляд — и увидел, как несколько его воинов, не выдержав, рванули прочь, к тоннелю, туда, где таилась гробница Сарудара.

— Стоять! Назад, псы! — взревел он, поднимаясь, но его голос тонул в панике. — Назад, я сказал!..

Никто не слушал. Паника уже сделала своё.

Очередной выстрел. Заряд ударил в перекрытие — и едкие брызги шлёпнулись прямо на Орта. Жидкий огонь прожёг ему бедро и кисть. Он рухнул, и тут же, воя, начал кататься по полу, прижимая руку к животу, словно мог оторвать от себя эту жгущую смерть.

Это сломало остатки сопротивления. Уцелевшие кассирийцы кинулись вниз, расталкивая друг друга, бросая оружие, лишь бы уйти. Слышался их общий вопль — панический, рваный, уже не человеческий.

Только четверо парсанов, с лицами каменными, как у статуй, подхватили изуродованного Орта и, тяжело дыша, потянули его за собой в глубину.

И тут — новый выстрел стреломёта. Потом ещё один.

Вскоре тьму прорезал топот: слаженный, уверенный, тяжёлый. Крики лисерантских воинов, наполненные победной яростью, неслись по тоннелю, как гул лавины.

Когда они достигли баррикады, их глаза увидели лишь кошмар — заваленный трупами проход, тела, покрытые чёрными ожогами, из которых ещё поднимался едкий дым.

— Вперёд! — коротко бросил офицер.

Через мгновение баррикады не стало — лисерантцы перелезли через неё так же легко, как хищники перепрыгивают поваленное дерево. Офицер подошёл к краю тоннеля, ведущего вниз, и, бросив взгляд в бездну, приказал:

— Кислоту.

Несколько ёмкостей сорвались вниз. Крики метались по сводам, заполняя их отчаянием, превращая тьму в кипящий ад.

— Готовьте канаты! — выкрикнул офицер.

Канаты спустили быстро, и по ним заскользили штурмовики.

Когда до зияющей дыры в потолке гробницы оставалось всего несколько метров, вниз полетели игломёты. Глухой взрыв — и сотни игл рванулись во все стороны, как стальной град. Внизу раздались новые вопли.

Тьма гробницы содрогалась от паники, а эхо несло наверх лишь обрывки человеческого ужаса.

Когда первые штурмовики коснулись каменного пола гробницы, их глаза различили в полумраке новую линию обороны. Полукруглая баррикада, наскоро собранная из камней, поваленных плит и искореженных механизмов, прикрывала выход из тоннеля. За ней громоздились палатки, кучи ящиков и мешков с продовольствием. В воздухе, вместе с гарью и смрадом крови, тянуло звериным духом — из тоннеля доносились тревожные мычания и блеяние: буртаки и хамуры чувствовали беду раньше людей.

— Рассредоточиться! — короткий жест офицера, и штурмовики разлились веером по сторонам, направив стреломёты на баррикаду. Металл в руках звенел готовым смертоносным эхом. Сверху спускались новые бойцы, и гробница быстро наполнялась тяжёлым дыханием, скрипом доспехов и сухим треском заряжаемых оружий.

Стрельбы не было. Тишина давила. Только где-то в глубине лагеря доносились встревоженные голоса.

Офицер спрыгнул последним. Чужой акцент сделал его слова ещё более жёсткими:

— Сдавайтесь! — голос гулко ударил о своды. — Иначе мы вновь применим алхимию.

За баррикадой что-то происходило. Слышались спорящие крики, командные окрики, потом — резкий вопль, будто чей-то голос оборвали вместе с надеждой.

Наконец над баррикадой поднялась фигура. Молодой воин, лицо его было мертвенно-бледным. Он поднял руки.

— Мы... сдаёмся. Мы согласны прекратить сопротивление.

Слово «сдаёмся» эхом прокатилось по гробнице, и словно по команде кассирийцы начали выходить один за другим. Они бросали оружие в груду, опускали головы, шагая как обречённые. Шаги, звон клинков о камень, тяжёлое молчание — всё смешалось в гул поражения.

В палатках лисерантцы обнаружили бесчувственное тело — Маарек Траск, командир, лежал без движения, дыхание его было едва уловимым. Рядом с палатками, среди поваленных ящиков и двух трупов, распростёрся мёртвый даммар Крайс. Лицо его застыло в гримасе ярости — он погиб, не выпустив из рук клинка.

Пленные, под взглядами чужих стволов, заговорили. Их слова звучали глухо, словно они произносили приговор самим себе:

— Он... он хотел сопротивляться до конца. Не признавал поражения. Пришлось... уговорить.

Офицер слушал молча, лицо его было каменным. В его глазах отражался свет алхимических ламп и горечь человеческой слабости.

Гробница Сарудара перешла в руки Лисеранта. Но воздух, пропитанный смертью и страхом, уже шептал — это только начало.