Пепельный Брод. Книга первая

Глава 1. Резня на северной тропе

Север начинался не со снега. Он начинался с того, как у людей меняется голос, когда они произносят слово “пограничье”. На карте это слово лежит смирно, как подпись внизу донесения, но на дороге, где ветер режет губы, а лес молчит так, будто умеет слушать, оно становится коротким и тяжёлым — как удар по зубам рукоятью меча.

Караван шёл северной тропой уже третью неделю. Сотни сапог, скрип телег, звон железа и ритм цепей, которые не давали забыть: впереди не “люди идут”, впереди “имущество движется”. Рык шагал третьим от конца своей связки. Ошейник натирал кожу под челюстью, кандалы тянули лодыжки, и всё это было неприятно, но знакомо; у гоблина быстро вырабатывается вкус к боли, которая не убивает. Он не жаловался. Жалобы — это разговор с теми, кому не всё равно, а в караване таких почти не было.

Рык предпочитал слушать. В караване, если ты слушаешь, ты иногда успеваешь жить дольше других. Слышно было многое: как охранники ругаются из-за темпа, как упряжь скрипит на камнях, как кто-то кашляет так, будто в груди у него мокрая тряпка, и главное — как лес “дышит” рядом с дорогой. В центре Империи лес шумит, потому что живёт. Здесь он шумел редко и осторожно, будто живёт не он, а то, что прячется между деревьями.

— Шаг держи, мелкий, — устало бросил кто-то сзади.

Рык не обернулся: голос он и так узнал. Варр Тёсла, плотник. Человек из тех, кто смотрит на дерево не как на красоту, а как на будущую стену, балку или гроб. Таких редко казнят; их ломают и везут туда, где нужно строить то, что потом будет ломать других. Рык подстроил шаг под цепь, чтобы не рвать колено. Колени у гоблина — товар ценнее мыслей: мысли можно выбить, а колено, если сломать, долго не заставишь работать даже страхом.

Слева шла Мара Клин — широкоплечая женщина с лицом, будто его строгали тупым ножом. Её цепь звенела тише других: она умела переносить вес так, как умеют только люди, которые всю жизнь таскали котлы и чужую вину. Мара не смотрела по сторонам — экономила взгляд, как другие экономят соль. Чуть впереди ковылял Эйден Лист, худой до неприятного, с пальцами писаря — длинными и нервными. Он иногда шевелил губами, будто продолжал считать внутри себя: не шаги и не дни, а вероятность выжить. Писари умеют считать даже там, где считать уже бессмысленно.

Ближе к телегам шёл Торин Кел, полукровка, высокий и тяжёлый, с челюстью, которая могла бы служить засовом на воротах. Он молчал, но молчание у него было громкое: охранники старались не подходить слишком близко. Империя любит силу, пока она в правильных руках; когда сила оказывается в цепи, она начинает нервировать людей с плётками сильнее любых криков.

Караван был не полностью человеческим, и это было заметно не только по росту или ушам. Эллиан Сребролист — эльф — держал голову так, будто даже в грязи и кандалах он продолжает идти по залу приёма, а не по камням. Охрана ненавидела это больше любых оскорблений: оскорбления можно “исправить” плетью, а осанку — нет. Сивия Ржа — сатирка — шла босиком, как будто цепи на щиколотках были просто украшением не по сезону. Иногда она подмигивала ближайшему солдату так, что тот краснел и злился одновременно; сатиры вообще умеют делать чужие эмоции чужой проблемой.

Рык бы посмеялся, если бы смех не был тратой воздуха. Он видел, как охрана бережёт мешки с зерном на одной телеге и ящики, звенящие металлом, на другой; это охраняли так, будто там лежали души святых. Келл Руден, кузнец, поглядывал на металл почти нежно. Взгляд кузнеца к железу всегда немного похож на взгляд голодного к еде: больно, потому что знаешь цену. Рядом с телегами держали отдельно Брюна Карста — охотника. Его цепь была короче, охрана рядом стояла гуще, и всё равно Брюн смотрел на лес так, будто не он пленник, а лес добыча, которую он давно выслеживает. Это было плохо. Когда охотник начинает выслеживать лес, значит, лес уже выслеживает вас.

Дорога сужалась. Каменные гряды стягивали тропу, как пальцы стягивают горло. В таком месте всегда бывает одно из двух: либо ничего, либо конец. Сержант Хольм Кальд ехал сбоку на гнедом коне и выглядел не героем баллады, а человеком, который умеет держать порядок и знает, сколько в нём грязи. Движения экономные, голос короткий.

— Строй, — бросил Хольм. — Голову вниз, глаз по сторонам. Здесь всё чужое.

Охрана подтянулась; кто-то проверил арбалет, кто-то сдвинул щит на руку. Лея Вереск шла ближе к середине с сумкой через плечо и бинтами на поясе. Она выглядела моложе, чем надо для такой дороги, но глаза у неё были старше многих солдат. Рядом ехал маг жизни — высокий, с седой прядью на виске и руками, которые никогда не пахли железом; такие обычно сидят в храме или башне, а не идут рядом с кандалами, но жизнь любит брать “обычно” и ломать его об “сейчас”.

— Сержант, — сказал маг спокойно. — Двое заключённых кашляют кровью. Если гнать темп, к вечеру они не дойдут.

Хольм не повернул головы.

— Если сбавим, к вечеру не дойдём мы все.

Лея глянула на цепь заключённых, и взгляд её на мгновение задержался на Рыке. Рык поймал эту секунду и спрятал внутри. Люди редко смотрят на гоблина как на живого; чаще — как на проблему. Лея смотрела как на живого, и от этого почему-то становилось опаснее.

Каменный проход проглотил караван, и тишина изменилась. Не стала “громче” или “тише” — стала другой, плотной, наблюдающей. Рык чувствовал такие вещи спиной: как будто воздух рядом с лесом принадлежал не каравану, а кому-то ещё, и этот кто-то очень не любил гостей.

Первым умер не человек — первым умер конь. Стрелы ударили в бок животного, как будто кто-то бросил целую горсть кривых гвоздей сразу. Конь взвыл, встал на дыбы и рухнул, увлекая всадника; голова солдата ударилась о камень коротко и окончательно. Слова “что это было” в таких местах долго не живут.

— Засада! — сорвалось у кого-то, и это слово стало спичкой в сухом сарае.

Хольм успел поднять руку, но паника всегда бегает быстрее приказов.

— Щиты! Телеги в круг!

Стрелы посыпались сверху, с откосов. Не имперские — кривые, с плохим оперением, но их было много, и некоторые были просто обожжёнными палками с костяным наконечником. Такие не всегда убивают сразу, зато почти всегда оставляют проблемы, которые убьют позже. Люди падали, дёргали цепи, тянули друг друга в грязь. Рык не упал — он присел. Гоблины приседают быстро: это их природная молитва. Грязь больно врезалась в колени, но боль в коленях лучше, чем стрела в глаз.

Сверху раздался вой — не боевой клич, а вой, будто звук сам по себе был недостаточно злым и его решили докрутить. Дикари пограничья высыпали из леса с двух сторон, в шкурах и лоскутных доспехах, с кривыми копьями и короткими топорами. Лица разрисованы глиной и углём так, чтобы в тени казаться не людьми. На шеях у некоторых висели зубы — не звериные. Рык увидел это и внутри у него что-то холодное сдвинулось: они режут не только ради еды, и даже не только ради страха.

Охрана пыталась удержать круг вокруг телег, но засаде не нужно быть сильнее — ей нужно быть раньше и умнее. Хольм держался там, где должен держаться сержант: возле телег, в середине хаоса, отмахиваясь мечом и крича так, что даже лес будто на секунду вздрогнул. Заключённые орали, матерились, молили, кто-то пытался прикрыть голову руками, будто руки способны остановить железо и злость. Лея, не думая, бросилась к упавшему солдату; вытащила бинт, прижала ладонь, и воздух вокруг пальцев потеплел. Магия жизни не сияет красиво, как на ярмарке. Она просто делает кровь чуть более послушной.

— Не сейчас, Лея, — рявкнул наставник, доставая талисман. — Сначала защита!

Он поднял руки, и над телегами дрогнула тонкая завеса — почти незаметная, как марево. Одна стрела ударила в неё и ушла в сторону, словно кто-то в последний миг толкнул наконечник плечом. Рык увидел это и подумал не “чудо”. Он подумал: “ресурс”. И почти сразу ресурс умер.

Один из дикарей прыгнул вниз на крышу телеги, лёгкий и жилистый, и ударил мага копьём в плечо так глубоко, что у Рыка внутренне зачесались собственные кости. Завеса дрогнула, как порванная ткань. Стрелы снова посыпались внутрь, и круг перестал быть кругом. Лея бросилась к наставнику, а тот успел остановить её взглядом. В этом взгляде не было “помоги”, там было “живи”, и это было страшнее. Он хотел сказать ещё что-то, но изо рта вышла кровь вместо слов. Лея упёрлась ладонями в рану и попыталась удержать его магией, вложив в это всё, что у неё было — дыхание, силу, упрямство. Маг прошептал, будто стыдясь умирать громко:

— Не трать…

Она тряслась. Рык видел дрожь пальцев и понимал цену: магия жизни берёт плату не монетой. Она берёт тем, что у тебя есть внутри, и иногда забирает больше, чем ты соглашался отдать. Лея сейчас платила всем сразу.

Тем временем дикари резали охрану и ломали строй. Телеги стали целью, и это было видно по движениям: кто-то прикрывал, кто-то поджигал, кто-то вытаскивал мешки и ящики, а к заключённым подходили не с ненавистью, а с оценкой. Как к будущей рабочей силе. Рык почувствовал, как холодное понимание в нём становится ещё холоднее: если он сейчас будет просто лежать — его заберут.

Он схватил из грязи длинную остро заточенную щепку — жалкий инструмент, но лучше, чем пустые руки. Рядом с ним был Грыз Нитка, второй гоблин, маленький и костлявый, с глазами, которые всегда ищут щель в мире. Грыз не паниковал, он смотрел на замок кандалов так, будто замок — это задача, а задачи любят решать.

— Живой? — прошипел Рык, толкнув его локтем.

— Пока да, — ответил Грыз таким же шёпотом. — Умирать не планировал.

Дикарь схватил цепь и потянул. Рык ударил щепкой не в горло и не в живот — он ударил по руке, туда, где боль заставляет отпустить быстрее мысли. Щепка вошла под ноготь, дикарь взвыл и отдёрнул руку. Рык тут же распластался в грязи и застыл, сделав лицо мёртвым. Это было не актёрство, это было ремесло. Дикарь глянул на грязное тело, увидел “готового” и отвернулся: вокруг было слишком много живых, которых ещё надо сделать мёртвыми, и слишком много мёртвых, которых надо обыскать. Иногда маленькая мерзость спасает жизнь лучше большого героизма.

Где-то рядом закричал Хольм — и этот крик уже был не приказом. Рык приподнял голову и увидел: конь сержанта лежит на боку, а самого Хольма прижимают к земле, пытаясь сорвать ремень с ножнами. Хольм бил локтем, тянулся к кинжалу, но рука уже плохо слушалась; кровь тихо вытекала из-под брони, будто тело стеснялось умирать при свидетелях.

И тут Эллиан Сребролист сделал то, чего от эльфа в кандалах никто не ждал: поднял цепь и ударил ей дикаря по лицу. Звено врезалось в переносицу, дикарь отлетел, хрюкнув, как зверь. Эллиан пошатнулся, но удержался и коротко сказал Хольму ровным голосом:

— Поднимайся. Или умрёшь.

Хольм попытался — и не смог. Второй дикарь бросился на эльфа с ножом. Эллиан был быстрый, но кандалы делают быстрых медленными. Лея увидела и, на последнем упрямстве, толкнула магией воздух между ножом и горлом — не щитом, не сиянием, просто жизнью, как толчком. Нож отклонился на пару пальцев и вместо горла вошёл в плечо. Эллиан выдохнул и посмотрел на неё так, будто впервые признал: магия полезна даже тогда, когда её носит человек, а не легенда.

Всё это длилось недолго. Засады всегда короткие: либо ты успеваешь собраться, либо тебя складывают. Телеги загорелись — факел, сухая ткань, и вот уже дым и огонь делают за дикарей половину работы. Запах дыма смешался с запахом крови, и это был самый честный запах пограничья: здесь всё горит и всё течёт. Дикари начали отходить организованно, забирая мешки, ящики, оружие и живых, которых можно продать или заставить работать. Караван перестал быть караваном и стал кучей обломков, в которой ещё иногда шевелится воздух.

Тишина вернулась не наблюдающей — сытой. Дикари ушли.

Рык не двигался ещё минуту. Он считал дыхание и ждал, не вернутся ли за добивкой, не выйдет ли из леса кто-то “посмотреть, какие мы тут умные”. Когда он поднялся, грязь стекала с него, как чужая жизнь. Цепь на ногах была цела; она связывала его с Варром, Марой, Эйденом, Келлом, Грызом и ещё парой выживших. Йонас Вальд трясся и держался за бок так, будто там поселился камень. Нира Пепел стояла тихо, слишком тихо для человека, который только что видел смерть; такие молчат не от слабости, а потому что уже начали считать действия. Торин Кел держался за ребро и смотрел на лес так, будто готов броситься туда голыми руками. Брюн Карст сидел на колене возле тела дикаря и, кажется, считал ножи, а не трупы. Сивия Ржа устроилась на камне, вытирая рот рукавом, и хрипло засмеялась:

— Ну что… мы официально в аду?

Нира посмотрела на неё так, что сатирка на секунду даже перестала улыбаться.

Эллиан стоял с опущенной головой, рука у него была в крови, и он сжимал зубы, чтобы не показать боль. Эльфы гордятся даже кровотечением. Лея стояла на коленях возле тела наставника и не плакала. В её взгляде было что-то пустое и злое, будто внутри выжгли целый зал и оставили только пепел.

Сержант Хольм лежал в грязи рядом, и дыхание его стало коротким, рваным. Пальцы судорожно искали ремень, ножны, знак — всё, что ещё могло называться “устав”. Рык подошёл осторожно: умирающие люди иногда становятся резкими, будто хотят напоследок победить хотя бы воздух.

Хольм открыл глаза и хрипло выдохнул:

— Ты… живой.

Это прозвучало почти как обвинение.

— Ага, — ответил Рык без лишних слов.

Хольм сглотнул так, будто проглотил камень.

— Караван… документы… печать…

Рык посмотрел на горящие телеги и на то, что осталось от порядка, и сказал честно:

— Документы сгорели. Печать… не знаю.

Хольм прикрыл глаза на секунду, и в этом движении была усталость человека, который всю жизнь держал всё на бумаге и теперь вдруг остался без бумаги.

— Значит, вы теперь беглые, — прошептал он. — По бумаге — беглые. По миру — мёртвые.

Сивия фыркнула:

— По миру мёртвые, кстати, иногда проще. Никто налоги не просит.

Лея подняла голову, и в её взгляде висел вопрос, который она не произнесла: “что теперь?” Рык посмотрел на тропу назад — туда, где Империя встретит вопросами и кандалами и обязательно спросит, почему вы живы, если караван погиб. Потом посмотрел вперёд — туда, где встретят дикари, холод и земля, которая никому не принадлежит просто так. И понял, что самое страшное уже случилось: он жив. А значит, теперь всё остальное — его проблема.

Он оглядел цепь, лица, кровь, дым, и сказал так, чтобы слышали все:

— Мы не мёртвые. И не беглые.

Он сам ещё не до конца верил в то, что говорит, но голос у него был ровный, потому что гоблины умеют говорить ровно, когда внутри всё горит.

— Мы просто те, кто остался. А раз остались — будем делать так, чтобы это имело смысл.

Ветер с севера прошёл между камнями, шевельнул дым и будто ответил: попробуй.

Конец главы 1.