Пепельный Клык

Воздух у кромки леса, ещё недавно прозрачный и пахнущий хвоей, стал густым и липким. Смрад плыл через поле — от деревни Эльсфорд, где чадили походные кухни и дымились на ветру солдатские очаги. Это поле, просторное и открытое, было всем, что отделяло передовые рубежи Северной Армии Айросгарда от чёрной чащи. Последним рубежом перед Траморгором — вторым по значимости городом после столицы.

Воздух впитывал в себя все звуки и запахи грядущей беды: едкую вонь наспех вырытых отхожих мест, сладковатый запах перезрелых фруктов, приторность тлеющих ароматических палочек в палатках офицеров и дым от сигнальных костров. А потом лес на краю поля вздрогнул.

Это был не просто звук — это был содрогающий землю рёв, низкий и многослойный, словно сама чаща разверзла глотку. Стволы вековых дубов, тёмных и скрюченных, затрещали и повалились в стороны, как травинки. И из этой зелёной тьмы хлынула волна. Не армия — потоп из плоти, когтей и безумия.

Порождения Пожирателя Теней не бежали — они катились, перетекали, двигались с неестественной, судорожной скоростью. Их тела, слепленные из теней, грязи и обломков костей, постоянно меняли форму. У одного вздувалась голова с тремя вращающимися челюстями, у другого из спины вырывались хлыстообразные щупальца, усеянные жалами. Их чёрные глаза не просто прорезали багровые прожилки — они пылали, как раскалённые угли в кузнечном горне, и от этого огня исходила осязаемая волна ненависти, ломающая волю. Это была не просто злоба — это была космическая, всепоглощающая ярость, жаждавшая вернуть мир в лоно Первозданного Хаоса, из которого он когда-то родился.

— К БАРРИКАДАМ! СТРОЙ НЕ ПРЕРЫВАТЬ! — закричал капитан Лоренс, его голос, обычно твёрдый как сталь, сорвался на визгливую ноту. Но было поздно.

Волна врезалась в строй солдат Северной Армии Айросгарда с силой обвала. Звук удара был ужасающим — глухой, мокрый хруст доспехов и костей, смешавшийся с металлическим лязгом. Щиты, украшенные гербом Серебряного Сокола, не выдерживали, рассыпаясь на щепки.

Но не все.

Горстка щитов, заговорённых или переданных по наследству от предков-героев, вспыхнула слабым, но несгибаемым золотым свечением. Свет был чистым, почти священным, и он отразил первую яростную атаку, отшвырнув существ с шипением, словно капли воды на раскалённую сковороду. Воины, державшие эти щиты, — жрецы-ветераны, кандидаты в Светоносцы, чья вера была крепка как сталь, — на мгновение сдвинулись, плечом к плечу, образуя хрупкий живой бастион. Они молча выставили вперёд свои мечи, лезвия которых также были покрыты вязью рун.

И пока длилось это мгновение, они творили чудеса. Как только зачарованный клинок касался искорёженной плоти противника, руны на нём вспыхивали тем же золотым светом, прожигая тварей насквозь с чистым, звенящим звуком. Существа, не знавшие боли, визжали, корчились, обращаясь в пепел и чёрный дым.

Но жрецов Айроса было слишком мало. Ярость Порождений Пожирателя Теней, их бесконечное число, обрушилось на этот крошечный оплот. Золотое свечение щитов под градом ударов становилось всё тусклее, тая, словно свеча на ветру. Один за другим жрецы Света Айроса падали, разорванные в клочья ослеплённой яростной тьмой. Их последние вздохи тонули в рёве торжествующего хаоса, а их священные клинки гаснули, покрываясь грязью и кровью. Их души, одна за другой, отделяясь от тел, возносились по их Нитям Жизни к богам, имена которых они прославляли всю свою жизнь и в которых черпали силу. У самых сильных из них Нить, несущая душу вверх, вспыхивала линией от тела в небеса и была видима даже простым смертным несколько мгновений.

— Айрос Все Ярчайший, спаси нас... — прошептал юный знаменосец Алрик, застыв с широко раскрытыми глазами, освещаемый возносящейся душой последнего жреца. Его молитва оборвалась, когда одно из существ, похожее на гигантского паука с человеческими лицами на брюхе, вонзило ему в горло коготь, похожий на ржавую пику. Края раны тут же почернели, словно обуглились. Хриплый, пузырящийся звук стал его последним вдохом. Тело его было моментально разорвано и поглощено. А его лицо проявилось на брюхе паука.

— Где… где я? — Испуганные глаза юноши озирались по сторонам. Он чуть сдвинул голову и уткнулся взглядом в плоть, в которую вросла его голова, и в соседнюю с ним голову.

Монстр рыгнул и выплюнул из себя одежду, обувь и нехитрые латы Алрика. А затем двинулся вперёд, перешагивая завалы. Он вступил в бой с новой жертвой, повалил на землю старого солдата, разрывая и складывая под себя части тела старика. Паук опустился брюхом на разорванного солдата, и лицо Алрика угодило в кишки. Соседние с ним лица с жадностью кинулись на плоть, разрывая старое тело, ничем не брезгуя.

Алрика вырвало. Но вместо рвоты изо рта вылилась кислота, растворяющая кости старика. Алрик закрыл глаза и заплакал.

— Убейте меня… — шептал он, пока его лицо окуналось в жижу из мяса, испражнений и грязи. — Убейте… — молил он, но его голос тонул в общем рёве.

Невдалеке старый ветеран Борвин, прошедший Войну Пепельных Рек, отчаянно рубился своим двуручным мечом, разрисованным грубыми рунами. Они вяло светились при каждом попадании по тварям и были почти бесполезны. Только привлекали внимание тварей.

— Не поддаваться! Держаться! — хрипел он, отсекая щупальце, пытавшееся обвить его шлем. Но тварь даже не среагировала на потерю конечности. Из культи вырвался сноп чёрных, жирных червей, которые тут же впились в его латные перчатки, проедая сталь, нанесённые на них руны и плоть. На коже там, где они проползали, оставались чёрные, гнилостные пятна. Борвин закричал — не от боли, а от ужаса, когда увидел приближение паука с человеческими лицами на брюхе.

Атмосфера поля стала адским котлом. Рёв монстров сливался с отчаянными криками людей, хрипами умирающих, восторженными криками тех, кто смог одолеть чудовищ. Новый смрад — запах вывернутых наизнанку внутренностей и испражнений смерти — накатил волной, заставляя солдат в задних рядах давиться своей же рвотой.

И сквозь этот хаос пробивался огонь. Неестественный, зелёный и фиолетовый, вырывавшийся из пастей летающих созданий, похожих на кожистых скатов. Он не горел, а разъедал всё на своём пути: металл и плоть плавились с одинаковым шипящим звуком. А ледяные глыбы, выдыхаемые другими чудищами, с хрустом сковывали людей на месте, и те замерзали заживо, их лица застывали в масках последнего ужаса.

Град стрел полетел в парящих монстров с задних рядов.

— Заряжай! — командовал офицер своей шеренге лучников, в то время как их сменяла другая.

Но он тут же был разорван изнутри влетевшей в него полупрозрачной тенью. Словно гейзер вырвался из офицера и раскидал его внутренности по его подчинённым. Ошмётки моментально заледенели и рассыпались на тысячи осколков, прожигая холодом тех, на кого они попали.

— Они... они едят не плоть... — пробормотал, отступая, молодой лекарь Элиас, сжимая в дрожащих руках амулет Тэры. — Они пожирают саму... пожирают душу! Их прикосновение отравляет саму материю жизни, обращает её в прах.

Он был прав. Иногда, там, где падал солдат, через время от его тело не оставалось почти ничего. Лишь бледный, полупрозрачный шлейф, который с жадным всхлипом втягивали в себя ближайшие твари. Порождения Пожирателя Теней поедали саму жизненную сущность вместе с душой, оставляя от неё лишь пепел.

В центре этого ада, держа оборону вокруг знамени, сражался отряд королевских гвардейцев. Их некогда безупречные, блестящие латы были забрызганы грязью и кровью.

— Сомкнуть строй! Копья вперёд! — командовал сержант Каэлен. Его голос был единственным якорем порядка в этом море безумия. Но в его глазах, обычно спокойных и уверенных, читалась та же леденящая мысль, что и у всех: это не битва. Это бойня. Это конец их пути.

Лес, породивший это нашествие, словно жил своей собственной жизнью. Его кроны теперь колыхались в такт рёву монстров, а из глубины доносился нарастающий, пульсирующий гул, словно само сердце тьмы билось в его чаще, питая своё детище бесконечной яростью. И эта ярость, смешиваясь с отчаянием умирающих, рождала новую, чудовищную симфонию — реквием по рассвету Траморгора, который, возможно, больше не наступит.

Из клубов дыма и хаоса внезапно вынырнула гигантская птица с костлявыми крыльями. Её взгляд выхватил внизу блеск доспехов, и она спикировала.

— Не отступать! — прохрипел воин в сияющих, отполированных до зеркального блеска доспехах. Его приказ, прозвучавший как последний оплот порядка, был поглощён всеобщим хаосом, а сам он внезапно взмыл в воздух, подхваченный гигантской птицей с костлявыми крыльями. Её когти, размером с руку мужчины, с лязгом впились в его стальные наплечники. От взмаха её кожистых крыльев, от которых пахло сыростью и смертью, на земле поднялся вихрь, швырнувший в грязь нескольких солдат и взметнувший столб удушающей пыли.

Воин беспомощно дёргался в её лапах, словно червь на рыболовном крючке. Ветер свистел в его коротко остриженных волосах, бил ему в лицо запахом смерти.

— Нет! Ты так просто со мной не покончишь! — выкрикнул он. — Я прихвачу тебя с собой!

Изрыгая проклятия, слыша лишь собственное хриплое дыхание и скрежет своих лат о чешую птицы, он сменил тактику. Его пальцы скользили по холодным, покрытым бугристой кожей лапам, пытаясь разогнуть когти, впившиеся ему в плечи. Тщетно. Боль, острая и жгучая, пронзила тело, но ясность мысли не покинула его. С трудом, превозмогая резь в плечах, он ухватился за рукоять меча на поясе.

Внизу, среди безумия резни, отряд в тёмно-синих с серебром плащах пытался удержать строй. Один из бойцов, молодой и широкоплечий, запрокинул голову, увидел человека, отчаянно пытающегося избавиться от хватки птицы. Он всмотрелся.

— Офицер! — вдруг рявкнул он, едва не потеряв шлем от неожиданности. — Офицера тащит! Сержант Гарн, в небо смотри!

Командир отряда, коренастый сержант, резко глянул вверх. В клубах дыма мелькнул блеск полированной стали.

— И правда. Шишка какая-то, — скрипуче бросил он через плечо, отсекая хвост твари, ползущей по земле. — Айден! Бросай строй! Следуй за птицей! Чуть что — помоги ему!

Солдат в поношенных кожанных доспехах и плаще даже не ответил. Он лишь кивнул, на миг встретившись взглядом с сержантом, и тут же ринулся прочь, уворачиваясь от когтей и щупалец. Всё его существо, вся воля теперь была направлена в небо, на гигантскую птицу и человека, чьи доспехи сверкали в мерцающем свете.

Айден ринулся вслед за ним. Не вступал в бой, уворачиваясь от врага, он бежал за барахтающимся в воздухе офицером. Всё его существо, вся воля была направлена в небо, на гигантскую птицу и человека, чьи доспехи сверкали в мерцающем свете.

Птица с костлявыми крыльями, похожими на скелеты исполинских летучих мышей, изогнула шею, пытаясь клюнуть воина в доспехах в голову. Клюв, похожий на кинжал, со звоном ударил в нагрудник. Выгравированные на стали руны вспыхнули ослепительно-белым светом. Птица резко дёрнула голову назад, издав клёкот, в котором смешались боль, ярость и удивление перед этой магией.

Этого мгновения хватило. Командир, стиснув зубы от боли в плечах, выхватил меч. Лезвие, украшенное причудливой вязью рун, вспыхнуло тусклым синим светом. Он начал рубить по вцепившимся в него лапам. Каждый удар отзывался в кости твари и одновременно заставлял руны на клинке вспыхивать ярче. На мгновение синее пламя обволакивало лапу, оставляя на чешуе чёрные, обугленные полосы.

— А-р-кыл-кыл-хла-хлё! — пронзительный клёкот боли вырвался из глотки летящего чудовища. Оно неестественно накренилось набок, начав стремительное снижение. Воздух свистел в её крыльях.

Солдат на земле старался не упускать из виду птицу с трепыхающимся человеком. Он увернулся от костяной иглы, выпущенной гигантским Иглоплюем, и не стал ввязываться с ним в бой. Птица летела в сторону от основного боя. Солдат, прикрываясь щитом от наземных тварей, побежал за птицей.

Она стала снижать высоту.

Вцепившись в неё, воин в доспехах глянул вниз, оценивая расстояние до земли, мельком увидев крошечные фигурки сражающихся и тёмные пятна крови на траве. Схватившись свободной рукой за лапу сверху, он, словно на канате, повис на ней и начал методично, с отчаянием обречённого, бить мечом по другой лапе. Птица вновь издала вопль, и её полёт, подчиняясь ударам, стал не таким хаотичным, её бросало в сторону, куда бил воин.

При следующем ударе, когда синее пламя на мгновение опалило её плоть до кости, она разжала когти, пытаясь сбросить этот живой, жгущийся груз вниз. Но он уже держался мёртвой хваткой. Падая вместе с ней, он продолжал наносить удары, заставляя птицу снижаться, пикируя вместе с ней. Она пыталась клевать его, а он, уворачиваясь, подставлял под удары нагрудник с рунами, которые вспыхивали с каждым ударом, как последние вздохи умирающей звезды.

И один клевок всё же достиг цели. Заострённый клюв проскользнул под край наплечника, глубоко вонзившись в шею. Тёплая кровь хлынула по доспехам, окрашивая полированную сталь в багряный цвет.

Но в то же мгновение, через пелену нарастающей темноты в глазах, командир из последних сил вонзил меч в сияющий, полный ненависти глаз птицы. Чудовище затрепыхалось от боли, кувыркаясь в воздухе, издавая пронзительные вопли, а воин, истекая кровью, всаживал клинок всё глубже, пока земля не встретила их с размаху.

Удар о землю был жестоким и неожиданным для обоих. От столкновения столб пыли и грязи взметнулся в небо, скрыв пару в сером саване. Пока облако медленно рассеивалось, из него доносился лишь злобный, хриплый клёкот птицы и булькающий, прерывистый хрип мужчины.

Вскоре звуки стихли.

Когда пыль окончательно осела, к месту падения, перепрыгивая трупы, подбежал солдат.

Он выставил вперёд меч, прикрываясь потрёпанным щитом, и осторожно, затаив дыхание, подобрался к всё ещё трепыхающейся птице.

Картина открылась страшная. На груди умирающего чудища, в луже своей и чужой крови, лежал командир. Алая струйка сочилась из страшной раны на его шее. Его меч почти по самую рукоять торчал в груди птицы, уходя глубоко в её плоть в районе сердца. Оба — и воин, и чудовище — были ещё живы. В стекленеющих глазах командира плавала не боль, а какая-то леденящая, торжествующая ярость.

Подошедший солдат на миг замер, его взгляд скользнул с умирающего командира на подрагивающее тело птицы. Зверский, древний инстинкт шептал ему добить тварь, пока в ней тлеет искра жизни. Он отложил свой потрёпанный щит в сторону, чтобы он не мешал, и обхватил эфес своего меча обеими руками. Лезвие, грубое и покрытое зазубринами, с множеством нацарапанных рун, будто бы дрогнуло в его руках, чувствуя близкую смерть.

— Довершим дело, тварь, — прохрипел он и с размаху, со всей силой отчаяния, вонзил остриё в сочащуюся кровью глазницу гигантской птицы.

Сталь вошла в плоть с глухим хлюпающим звуком. И в тот же миг меч в его руках слегка вспыхнул тусклым багровым светом. Грубо начертанные руны на его гранях, испещрённые выщерблинами от бесчисленных боёв, зашевелились, как муравьи. Они впитывали хлынувшую на них тёплую, почти кипящую кровь чудовища, жадно поглощая её и преобразуя в сизый, зловещий пар.

— Да станешь ты силой в моём мече, — прошипел солдат, вкладывая в слова всю свою ярость и волю к жизни. — И будешь карать всех, кто посягнёт на мою жизнь!

С нечеловеческим усилием он провернул клинок внутри черепа твари. Птица дёрнулась в последний раз, её мощное тело выгнулось в неестественной судороге. Она распахнула клюв, и из него вырвался не клёкот, а долгий, свистящий выдох, пахнущий серой и разложением. Её единственный уцелевший глаз, всё ещё полный звериного безумия, уставился на солдата, прежде чем потухнуть навсегда.

В этот миг руны на мече повернулись вокруг своей оси, словно шестерни в сложном механизме. Из глубины тела птицы, из самого источника её чудовищной жизни, в клинок влилась тёмная, дрожащая, почти невидимая нить — последний сок её тёмной сущности.

Солдат, тяжело дыша, извлёк свой меч. Теперь он чувствовался в руке иначе — тяжелее, насыщенней, будто бы сгусток тьмы был заточен в его стали. Он взобрался по скользкой шее твари на её грудь, к воину в доспехах.

Тот лежал на спине, уставившись в затянутое дымом небо. Одна его рука всё ещё сжимала рукоять меча, воткнутого в сердце птицы. Другая, слабея, тщетно пыталась зажать страшную рану на шее, сквозь которую, пузырясь, сочилась кровь.

Он заметил солдата, и в его глазах, помутневших от боли, мелькнула искра осознания.

— Ты! — прохрипел он, и его рука, наконец отпустив рукоять меча, с глухим стуком упала на грудь птицы. — Посмотри рану. Я... я буду жить? — Он сжал губы в белой полоске и с нечеловеческим усилием повернул голову, чтобы показать рану.

Солдат молча опустился на колени. Он склонился над раной, и его лицо стало каменным. Он видел подобное раньше. Тлен Хаоса уже проник в кровь раненого воина. Края раны не просто кровоточили — они чернели и крошились, как обугленное дерево, и эта чёрная гниль медленно, но неумолимо расползалась по жилам под кожей, поглощая плоть прямо на его глазах.

Солдат поднял взгляд на затаившего дыхание воина. Говорить правду в такие моменты было жестоко, но ложь была бы ещё хуже.

— У вас осталось сотня, может, двести вздохов, — сказал он тихо, но чётко. — Не больше. Тлен Хаоса уже начала поглощать вас. Это не остановить.

Глаза воина в блестящих доспехах закрылись. Его скулы напряглись. Казалось, он принимает какой-то важный внутренний выбор. Когда он вновь открыл глаза, Бездна Хаоса уже наложила на них свою тень, но в них ещё горела его воля.

— Как тебя звать, солдат?

— Айден, сир.

— Айден, — имя прозвучало резко. — Ты... — Камти задохнулся, из груди вырвался хрип. — Выполнишь... просьбу? — Он сжал зубы, подавив новый приступ боли от умирающих органов. — Оповестишь мою семью о моей гибели и… о моей последней битве? Не утаивая подробностей и ничего не приукрашивая. Пусть знают, как пал их муж и отец.

Айден не задумывался.

— Да, сир. Исполню.

— Поклянись, Айден, — воин привстал, с ужасающим усилием приподняв голову и уставившись на солдата горящим взглядом. В этом взгляде была вся его оставшаяся жизнь.

— Клянусь! — голос Айдена прозвучал твёрдо и ясно, перекрывая доносившийся грохот битвы. — Жизнью и нитью своей, дарованной богами Эйранта, что исполню обещанное вам.

Воин в железных доспехах с облегчением откинулся на грудь поверженной птицы. Казалось, последнее напряжение покинуло его тело.

— Как вас зовут? — Айден склонился ниже, боясь упустить тихие слова.

— Камти, сын Гемла. Кровь от крови перволюдей Геркла Сияющего.

Айден невольно выпрямился, в его глазах мелькнуло неподдельное почтение. Склониться перед представителем столь древнего и знатного рода было не просто ритуалом — это была дань памяти целой эпохе, которая умирала здесь, на его глазах.

— Мой меч, — прошептал Камти, кивнув в сторону клинка с сияющими рунами. — Возьми его и сражайся им. А когда придёшь с вестью обо мне к семье — вручи его моему сыну. — Он закашлялся, повернул голову набок, и из его рта хлынула густая, тёмная кровь.

Айден лихорадочно полез в карман своих потрёпанных штанов и вытащил оттуда свёрток из замызганной ткани. На миг его пальцы замерли — тряпица была последней памятью о мирной жизни. Он грубо развязал узел, сунул лежавший в нём хлеб за пазуху, а чистой, внутренней стороной тряпицы, осторожно протёр окровавленный рот умирающего.

— Перстень, — едва слышно просипел Камти, дёрнув правой рукой. На его пальце был массивный перстень с тёмным камнем. — Разрешаю взять, когда умру. Отдашь жене моей, Леертрис. Передай ей… что любовь к ней не раз спаса… — Его тело дёрнулось в мучительной судороге. Изо рта хлынула пена, окрашенная чёрным. Помутневшие глаза уставились в небо, навсегда застыв.

Тлен Хаоса окончательно завладела телом. Плоть Камти начала темнеть, трескаться и рассыпаться, словно обугленная бумага. Вскоре от воина осталась лишь небольшая кучка пепла, постепенно развеваемая ветром, да полированные доспехи, лежащие на теле птицы.

Нить Камти обвила его душу и прочертила линию в мир богов. Она вознесла душу к ним, исполнив последнюю свою функцию и в последний раз вспыхнув в мире людей, окончательно истлела.

Айден склонил голову, его рука сжала эфес собственного меча.

— Тэра, Мать Пепла и Скорби, — прошептал он, глядя на то, что осталось от Камти. — Прими в лоно своё душу Камти, сына Гемла, и перероди её в жизни, достойной его помыслов и подвига. Айрос Все Ярчайший, освети его новый путь, не дай тьме увести душу его в Хаос Первородный.

Айден задержал взгляд на пепле, что несколько мгновений назад было воином. Затем его пальцы, грубые и потрескавшиеся, осторожно подхватили из праха перстень. Металл был холодным. Он сунул кольцо в карман своих поношенных штанов, чувствуя его вес.

— Леертрис. — Имя прозвучало в его памяти эхом из чужой, но теперь навсегда связанной с ним судьбы. Он вложил свой меч в ножны.

Затем он перевёл взгляд на меч Камти.

Клинок, выкованный из знаменитой мезгульской стали, одновременно был произведением искусства и сбалансированным оружием. Воткнутый в чешуйчатую грудь птицы, он излучал благородство. Всё его лезвие, от острия до перекрестья, было покрыто изящной, словно вытканной паутиной, гравировкой рун. Большинство из этих символов Айден видел впервые; они были древними и сложными, и от их холодного узора веяло тайной, недоступной простому солдату.

Собравшись с духом, Айден склонился перед оружием. Это был не поклон, а жест глубокого уважения к частичке духа перворождённого бога Ксавира, что таился в нём.

— Твой хозяин разрешил мне тебя взять, Меч! — его голос прозвучал торжественно, заглушая отдалённые вопли. — Ты слышал его слова?

Он поднял взгляд, впиваясь в рукоять, оплетённую тёмной кожей и увенчанную камнем цвета застывшей крови. И увидел ответ: рукоять едва заметно вспыхнула тусклым белым свечением, словно отозвавшаяся звезда в сумерках битвы.

Сердце Айдена учащённо забилось. Ритуал начался.

— Будешь ли ты сражаться в моих руках так же яростно, как делал это ранее? — продолжал он, вкладывая в каждый слог всю свою искренность. — Защитишь ли ты мою душу и обрушишь свою сталь на врага, как делал это в руках Камти?

На этот раз свечение было ярче, теплее. Оно пульсировало в такт его словам. Для Айдена, выросшего в мире, где оружие могло помнить и выбирать, это был ясный знак — клинок шёл на договор, и Айдену почудился беззвучный ответ: «Испытай меня».

Он подошёл вплотную и опустился на колени, не сводя глаз с клинка.

— Обещаю тебе быть смелым! — провозгласил он, и руны у гарды вспыхнули. — Не прятаться от опасностей! — свечение пробежало по всему лезвию. — И кормить тебя плотью и кровью наших противников! — на последнем слове меч вспыхнул ярко, осветив его лицо на мгновение, и так же быстро угас, будто сделав последний вдох перед боем.

Он протянул руку и обхватил рукоять. В ту же секунду в его ладонь хлынула волна тепла — не обжигающего, а живительного, наполняющего силой. Это было не просто тепло нагретого металла; это было тепло доверия, печать соглашения между воином и его орудием. По его руке пробежала лёгкая дрожь, и ему показалось, что пальцы сами ложатся на оплётку, найдя идеальное положение.

Ритуал был завершён. Меч принял его. И Айден принял меч, чувствуя тяжесть не только стали, но долга, обещания, которое теперь жило в этом клинке. Он почувствовал странную тяжесть — не в ладони, а на душе. Теперь он нёс не только свою жизнь. Он встал, в последний раз глянул на пепел, что развеивал ветер, и оглянулся в сторону боя.

Время от времени над полем вспыхивали видимые серебристые линии, возносящие души умерших, которые были или могли бы стать Светоносцами Айроса или которые несли в себе силы, достойные сказаний.

Именно в эту секунду сзади, со стороны основного побоища, до Айдена донёсся новый рёв. Не просто крик, а низкий, клокочущий звук, от которого заложило уши. На него, оторвавшись от общей массы хаоса, неслась клубящаяся, плотная тьма, по форме напоминающая искажённого зверя, но в два роста Айдена. Из этого мрака показывались то костяной шип, то несколько судорожно бьющихся щупалец, то обглоданные черепа людей и тварей. В народе это создание прозвали «Вывертень». И не зря: оно не просто пожирало человека — оно выворачивало его наизнанку, делая частью своего вечно голодного нутра.

Айден не дрогнул. Его глаза сузились, в них вспыхнул багровый огонь, предчувствие схватки, что он только что обещал мечу.

— Вот и первый наш бой, — тихо сказал он клинку, чувствуя его ответную уверенность в своей руке.

Он с усилием извлёк новый меч из тела птицы — сталь вышла с тихим шипящим звуком — и спустился по скользкой шее птицы к её голове, где лежал его старый, верный щит.

Его взгляд упал на его старый меч, висящий на поясе. Он извлёк его. Лезвие было покрыто зазубринами, руны, нацарапанные его же рукой, потускнели от крови и времени.

— А ты, друг мой, — обратился он к нему с уважением, — проверен в сотнях боёв. И я всегда полагался на тебя, как на себя самого. — Он поднял старый клинок и прочно засунул его за пояс. — Позволь же теперь пройти испытание новому собрату. И помоги мне сдержать слово, данное павшему.

Он схватил щит, движением, отточенным годами, забросил его на руку, прикрывшись им. Ноги сами собой согнулись в коленях, принимая устойчивую стойку. А перед собой он выставил меч Камти. Клинок с изящными рунами лежал в его руке непривычно, но уверенно, готовый встретить надвигающуюся тьму. И нанести первый удар нового союза.

Рёв приближающегося Вывертня перекрыл гул битвы. Существо, оставляя за собой клубья пыли, уже приблизилось.

Новый меч Айдена, тяжёлый и уверенный в его руке, вонзился в клубящуюся плоть Вывертня. Не было привычного сопротивления мышц и костей — лишь леденящее, студенистое противодействие, словно клинок вошёл в плотный туман, наполненный осколками костей. Но в следующий миг руны на лезвии вспыхнули не белым, а золотисто-огненным светом Айроса, бога-солнца и очищающего пламени.

Свет был не просто ярким — он был плотным, почти жидким. Он не отражался от тьмы, а прожигал её изнутри, как раскалённое железо прожигает гнилую ткань. Вспыхнули и зашипели последние вздохи, вплетённые в сущность монстра, испарился застывший в них ужас. Чудовище, не имевшее единого рта, извергло многослойный, душераздирающий вой — звук, в котором смешались визг, хрип и скрежет. Вокруг клинка в его теле образовалась мгновенная пустота, полость, заполненная лишь дымящимся светом.

Айден, чувствуя зыбкую опору, выставил ногу вперёд и всем весом тела углубил кончик меча. Он резал уже не плоть, а саму материю тьмы, сплетённую из отчаяния и боли павших. Эта лёгкость вхождения была обманчива, смертельной ловушкой. Айден знал. Он видел, как это происходит: стоило воину шагнуть вперёд, обманувшись капитуляцией твари, как та выворачивалась подобно кровавому цветку, и боец оказывался в её адской утробе, разорванный на части и пополняющий собой её вечно голодную коллекцию ужаса.

Он двинулся в обратном движении раньше, чем разум отдал приказ. Сработал инстинкт, купленный кровью товарищей. Он не стал выдёргивать клинок, а начал мощное движение на себя и вверх, вспарывая Вывертня по всей его неосязаемой длине.

Айден рванул меч, но клинок оказался неожиданно тяжелым, словно он тянул за собой корень векового дуба. Руны на лезвии вспыхнули злым, багровым светом, и меч сам довершил движение, едва не вывернув Айдену плечевой сустав. Он не столько ударил, сколько позволил весу клинка и его бешеной тяге вырваться из твари. Вибрация от удара отозвалась в зубах, а ладони обожгло, будто он схватился за раскаленный ухват

И тварь отреагировала. Еда ускользала. Поняв это, Вывертень начал своё преображение. Он начал выворачиваться наизнанку, используя меч Айдена как точку опоры, как ось для своего превращения. Из тьмы вокруг клинка вырвались чёрные, липкие нити — сплетённые из страха поверженных солдат, — пытаясь обвить рукоять и руку воина. Одновременно из недр чудовища, из его прото-желудка, вырвался поток непереваренной плоти: ошмётки тел, клочья униформы, брызги кишок и поток чёрной, запекшейся крови. Это был не просто рвота, это была атака, попытка погрести Айдена под грузом чужой смерти.

Айден был прикрыт щитом. Вокруг него с хлюпаньем и чавканьем падали куски тел, потоки слизи и крови. И тут его старый, испещрённый шрамами и грубыми рунами щит, облитый кровью, словно ожил.

Древние символы на его поверхности жадно впитывали падающее подношение, не делая различий между кровью и плотью человека и соком монстра. Солдат почувствовал, как щит буквально всосал в себя всё, что вывалилось из желудка монстра. Но за это пришлось платить: щит стал ледяным, и этот холод через ремни пробрался под кожу, высасывая последние силы из онемевшей руки. Айден едва не рухнул на колено, понимая, что этот "помощник" сожрет его самого, если щит не станет выполнять свою основную функцию.

Руны сверкнули багровым светом и испустили из плоскости щита полупрозрачные нити. Они изогнулись в воздухе, словно щупальца призрачного спрута, и вросли в землю, создавая над Айденом защитный купол.

В этот момент Вывертень почти полностью вывернулся над ним. Держа его меч, используя его как опору, чудовище расщеперилось над Айдена и резко обрушилось вниз, подобно чёрной лавине, обволакивая его со всех сторон. Тьма сжалась в смертельном объятии, пытаясь смять, раздавить, поглотить.

Нити, льющиеся из щита, завибрировали, издавая высокий, звенящий звук. Они не давали тьме схлопнуться. Щит под давлением чудовищной массы начал пронзительно поскрипывать, его деревянная основа трещала. Но это лишь сильнее разжигало аппетит рун. Они с жадностью раскрыли свои бездонные глубины, пышущие теперь светом первородного бога Айроса. Айден под щитом испытал пылающий жар, словно он стоял у горнила. Руны вращались, сменяли позицию.

И наконец, они вкусили плоти Вывертня.

Когда чудовище, почувствовав, что его сущность не просто отскакивает, а пожирается, оно взревело и попыталось судорожно свернуться обратно. Было поздно. Полупрозрачные нити, защищавшие Айдена, изогнулись следом за ним. Их кончики, бывшие укоренёнными в земле, оторвались и схлопнулись над самой сердцевиной монстра, словно челюсти невидимого зверя.

Теперь чудовище само оказалось внутри желудка, сотканного из магии рун. Нити ярко засветились и начали скручиваться, сжимаясь в тугой, сверкающий клубок. Внутри него что-то хрустело и рвалось — не кости, а сама злость тьмы. Ни капли крови, ни клочка плоти не пролилось наружу. Абсолютная, всепоглощающая жадность рун вобрала в себя всё, что было Вывертнем. Последнее, что увидел Айден, — это сияющий кокон, который резко сжался до размеров кулака и с глухим щелчком схлопнулся обратно в щит. Через несколько мгновений из центра щита вырвался фонтан чёрной крови, вывалилось несколько ошмётков того, что когда то было Вывертнем и пришлось ему не по вкусу.

Айден осел, опустил клинок. Его била крупная дрожь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Это не была красивая победа героя из баллад — это была грязная, тяжелая работа. Кровь Вывертня, густая и едкая, забрызгала лицо, и он вытирал её дрожащей рукой, чувствовал, как немеют пальцы. Он победил, но сам чувствовал себя выжатым досуха куском старой кожи.

Тишина, наступившая после, была мимолётной, с звоном в ушах. Воздух очистился от вони и хаоса. Лишь щит в руке Айдена был теперь чуть тяжелее, а руны на нём догорали тусклым багровым свечением, насыщенные и довольные.

— Ну что, Обжора, наелся? — хрипло выдохнул обессиленный Айден, постучав костяшками пальцев по дереву щита. В ответ руны мягко засветились, и из щита потянулась тонкая, похожая на паутину, струйка тёплого пара. Она обвила его запястье, и Айден почувствовал, как часть силы — отвратительной, чужой, но силы — вернулась в него. Это была сделка: он кормил щит ужасом тварей, а щит делился с ним поглощённой жизненной силой. Грязный, опасный симбиоз, за который его когда-то чуть не изгнали из ополчения. Но именно он позволил Айдену выживать там, где пали благородные рыцари.

Его взгляд упал на Пепельный Клык. Его руны светились ровным, чистым серебром. Совсем иная магия. Древняя, почти священная. Айдену стало неловко, словно он принёс в храм своего прожорливого, похотливого монстра.

— Не смотри так, — буркнул он мечу. Тот ответил лёгкой, обнадёживающей пульсацией. «Принимаю тебя таким, какой есть», — словно говорила эта вибрация.

Тяжело дыша, ощущая каждым нервом похмелье после боя, Айден опустил щит, с глухим стуком уперев его край в землю. Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь заглушить звон, но вместо тишины его встретили лишь далёкие вопли и нарастающий гул битвы вдалеке.

Он поднял правую руку, всё ещё сжатую вокруг рукояти меча, и приложил твёрдую, прохладную кожу оплётки ко лбу. Капли пота и чужой крови смешались с металлом и кожей.

— Теперь мы связаны кровью, — прошептал он, и его голос был хриплым от напряжения. — Я и Ты.

Ответ не заставил себя ждать. Рукоять в его ладони запульсировала ровным, мощным ритмом, словно второе сердце. Волна глубокого, живительного тепла разлилась из места соприкосновения по его руке, плечу, всему телу, смывая часть усталости и наполняя мышцы новой силой. Это было не тепло огня, а тепло жизни, древней и верной.

— Я не знаю, как звал тебя Камти, — продолжил Айден, глядя на сияющие руны. — Но в моих руках ты — клинок, переживший смерть хозяина и испепеливший тьму. Я нарекаю тебя «Пепельный Клык». Тебя устраивает это имя?

В ответ меч весь вспыхнул ровным, ясным белым светом, озарив его закопчённое лицо. Это был не боевой блеск, а нечто иное — согласие, одобрение. Уголок рта Айдена дрогнул в подобии улыбки.

— Тебе нравится, Пепельный Клык...

И в это самое мгновение белый свет сменился на тревожный, пульсирующий алый. Ровное тепло в руке сменилось резкими, горячими толчками, словно меч бился в лихорадке. Айден с удивлением и нарастающей тревогой смотрел на клинок, не понимая, что происходит.

Ответ пришёл мгновенно — сзади.

Послышался топот нечто тяжёлого, влажного, шлёпающего о землю. За ним раздался рык, который был не столько звуком, сколько вибрацией, отозвавшейся в костях Айдена, в зубах, в самой груди. Он заставил его внутренности сжаться в ледяной ком.

Со стороны леса, из клубов дыма и хаоса, на него летел Ньяргота.

Это создание было воплощением кошмара, не подчинявшегося законам плоти. Его крылья, больше похожие на рваный погребальный саван, не столько парили, сколько вздымали воздух, поднимая с земли вихри пыли и пепла. Потрескавшаяся, словно высохшая грязь, кожа была туго натянута на каркас из вывернутых, неестественно изогнутых костей. Сквозь трещины проступали пульсирующие вены, светившиеся тускло-зелёным, болотным светом, оставлявшие в воздухе ядовитые шлейфы. Три гибких, лишённых суставов отростка, заменявших ему лапы, извивались в воздухе, впиваясь острыми, шипастыми крючьями в камень и почву, с страшной скоростью приближая его к цели.

И — безглазое существо уже избрало его своей целью. Оно не видело, но чувствовало — его жизнь, его тепло, только что усиленное мечом, были для него маяком в этом хаосе боли. Расстояние между ними начало таять.

Леденящий ужас сковал душу Айдена, но он тут же был сожжён яростью, что пролилось из Пепельного Клыка в его руку. Нет. Не сейчас. Ещё нет.

Его глаза цвета штормового неба, серо-синие, вспыхнули на миг едва заметным алым отблеском, и меч уловил это и ответил короткой дрожью рукояти.

Он с силой упёрся ногами в землю, согнул колени, приняв боевую стойку. Он прикрылся своим старым, ненасытным щитом, ощущая его возросшую тяжесть. И выставил вперёд Пепельный Клык, клинок, который всё ещё пульсировал алым, но уже не тревогой, а жаждой новой битвы.

Айден глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

— Пришло время снова кормить своих друзей. — прошептал он.

Руны на щите и мече вспыхнули, наполняя Айдена своей силой.

Он сплюнул густую, перемешанную с пеплом слюну и покрепче перехватил рукоять меча. Пальцы ныли, а в груди жгло так, словно он наглотался раскалённого песка. Иронично: ещё на рассвете он был обычным пехотинцем, чьим единственным талантом было умение вовремя упасть в грязь и увернуться от очередного когтя. Сейчас у него в руках был легендарный клинок, в кармане — кольцо древнего рода, а в душе — клятва покойнику, которую он непонятно как собирался исполнять.

Но в сухом остатке ничего не изменилось. На него всё так же неслась очередная тварь, от которой нужно было как-то увернуться. Разница была лишь в том, что теперь меч весил вдвое больше, он был испещрён непонятными рунами и, судя по всему, на его свечение монстры слетались как мухи на… мёд.