Пепельный совин

ГЛАВА I: ПУТЬ ИЗ МЕРТВЕЦОВ

Грудь сдавливала тесная парчовая одежда, в горле резало ледяным воздухом, словно стеклом. Высокие голенища чёботов набивались снежной крупою, а сзади, не умолкая, липко доносились крики погони и яростный, рвущий глотки лай гончих. В ухе просвистело – и в молочный ствол молодой берёзы рядом, с мокрым хрустом, вонзился арбалетный болт, оставив на белой коре свежую, сочащуюся щепу.

Ноги вдруг провалились в пустоту, подвох, скрытый снежным саваном. Ровная местность оборвалась, и юноша кубарем полетел вниз по крутому склону. Тело поглотил ледяной огонь, обжигающий и парализующий. Его засыпало слепой, тяжёлой массой, и наступила оглушительная, давящая тишина, в которой лишь кровь гудела в висках.

Преследователи, чёрные силуэты на фоне белого марева, добрались до края склона, бегло осмотрелись и, побоявшись крутизны, решили идти вдоль. Всё затихло, и было слышно только аритмичное сердце, рвущееся наружу сквозь слои некогда знатных одеяний, будто птица, попавшая в капкан.

Тишину, хрустальную и зыбкую, развеял одинокий хруст снега под чьей-то осторожной поступью. Крепкие, жилистые руки, пахнущие дымом и кожей, пробили рыхлую массу и вытащили юношу на свет резким рывком. Он судорожно вдохнул, чтобы вскрикнуть, но ему грубо заткнули рот ладонью, шершавой от работы и стужи. Вскоре, протёршись кулаком, зрение прояснилось: перед ним, с лицом, искажённым не страхом, а суровой решимостью, был Исай, личный слуга матери.

– Княжич, тут оставаться нельзя, ни мгновенья, – Исай, убрав ладонь, зашептал торопливо и строго, его глаза бегали, вылавливая в лесу каждый шорох. – Слушайте. На этот случай мне велено было договориться с теневыми перевозчиками. Они ждут в "Горькой стопке", кабаке, что в трущобах у Свиного спуска. Спросите у человека за стойкой, бородача с шрамом, про "гнездо кукушки" – это пропуск. Только так.

– Исай... – только и смог выдохнуть княжич, чувствуя, как подкатывает тошнота от бега и ужаса. Пока на него набрасывали чужой, грубый белый плащ, он попытался возразить, ухватившись за рукав слуги как за последнюю соломинку. – Нет, постой! Мы можем вместе!..

– Прочь! – отрезал слуга, уже отступая в сторону нарастающих голосов, и в его взгляде читалась не только преданность, но и отчаяние. – Не зарьтесь на мою жизнь, ваша – дороже. Бегите, Станислав Борисович, не дайте отцовскому дару обратиться в прах! Помните!

Юноша остался наблюдать, как верный слуга, оттягивая погоню, уходит в серую неизвестность леса. Лишь новые, уже близкие крики и истошный лай, бьющий по нервам, заставили его, сжав зубы, побежать к чёрным силуэтам города. Глаза застилали предательские слёзы, в висках молотом стучало: за что? Почему? Что случилось? Всё рухнуло за один миг, не оставив ни ответов, ни надежды. Всё произошло слишком быстро, чтобы осознать, слишком внезапно, чтобы смириться...

Резкий стук в дверь, сухой и требовательный, выдернул его из плена кошмара.

Он уже не плакал, вспоминая ту трагедию. Душа очерствела, загрубела в бесконечных скитаниях, и от этого чувство собственной живости, простая радость дыхания, была ему отвратительна. Отголоски сна ушли быстро, оставив после себя лишь привычный осадок горечи. Вытянув отточенный кинжал из-под потертой подушки, мужчина, движением, отточенным до автоматизма, подошёл к двери и приоткрыл её на цепочку. Не успел он что-либо сказать, как по дубовой поверхности с размаху ударили ногой. От жёсткого удара он отлетел, ударился спиной о сундук и окончательно, до ломоты в костях, отрезвел. В комнату постоялого двора, пахнущую дешёвым пивом и потом, ввалились солдаты с гербами местного князя на потёртых нагрудниках. Они расступились с вымуштрованной точностью, пропуская офицера с глазами, налитыми холодным топазовым блеском, – один этот блеск, спокойный и уверенный, безошибочно выдавал в нём дворянина.

– Коршун, – произнёс офицер, и имя прозвучало как приговор, но без злобы, с неким любопытством. – О тебе много говорят в усадьбах. Давно не было столь шумных разбойников. Но, как погляжу, молва всё же преувеличивает. Так глупо попасться, остановившись в гостином дворе вместо гнилой харчевни на выселках... Впрочем, много чести для такого ублюдка, как ты. Хватайте его.

Солдаты, шестеро против одного, уж было схватили разбойника за руки, но он резким, змеиным взмахом кинжала рассёк щеку одному из них. Несколько солдат вознамерились заколоть его на месте, но их клинки замерли, когда перед ними оказался подставленный сильным рывком Коршуна второй солдат, оглушённый и беспомощный. Офицер не стал ждать, когда его подчинённые бесчестно умрут в потасовке, и обнажил длинный, хорошо сбалансированный клинок. Коршун отпрыгнул от своего живого щита и еле увернулся от смертоносного удара меча, почувствовав, как сталь прошелестела у самого виска.

Лицо разбойника было забрызгано чужой кровью, тёплой и липкой. Человека, не знакомого со смертью, это зрелище повергло бы в ужас. Но Коршун видел перед собой не просто офицера. В упорном, непоколебимом взгляде дворянина горела та самая решимость, которой так не хватало другим, и это делало его по-настоящему опасным. Они замерли в немой дуэли, два хищника, ожидая первого движения, первого намёка на слабину.

– Князь приказал взять тебя живым, – вновь заговорил дворянин, его голос был ровен, но в нём слышалось напряжение. – Но будет лучше, куда лучше для всех, если я убью тебя на месте.

Коршун невольно ухмыльнулся, оскалив зубы. Сколько раз он слышал эти последние слова – не счесть.

Первый удар нанёс офицер, и его меч засвистел, описывая в воздухе смертельную дугу. Разбойнику оставалось только отступать и уворачиваться, чувствуя, как с каждым движением ноет свежая рана на боку. С коротким кинжалом против длинного клинка преимущество было не на его стороне.

– Похоже, я в тупике, – больше для себя, сдавленно, сказал преступник, отскакивая за перевернутый стол. – С этим ножичком мне тебя не одолеть. Не сегодня.

– Раньше надо было думать, – парировал офицер, его дыхание оставалось ровным. – Бросай оружие, и я смилуюсь, подарю тебе быструю смерть. Чести больше, чем ты заслуживаешь.

– Бросить оружие? – Ухмылка сползла с его лица, уступив место каменной, сосредоточенной маске. – Будь по-твоему.

Офицер слегка опешил, но тут же отскочил в сторону, когда в него метнули кинжал. Боевая сноровка не позволила ему промедлить, однако удар прикладом по затылку оглушил его, заставив мир поплыть перед глазами. Он, закалённый в боях, не выпустил меч и, с разворота, наотмашь ударил в пустоту. Но сил уже не хватило среагировать на движение сзади – следующий, аккуратный удар по затылку окончательно повалил военного на липкий от пива пол.

Коршун, тяжело дыша, пнул изящный меч подальше к стене и развернул офицера лицом к себе.

– Я так глупо попался, потому что ты был мне нужен, Вальтер. Только ты.

– Тебе не... не выбраться отсюда живым... – еле связывая слова, пробормотал тот, пытаясь совладать с плавающим сознанием.

– Вас тут от силы дюжина. Хватит строить из себя невесть что, – Коршун присел на корточки, его вишнёвые глаза впились в помутневший взгляд офицера. – Мне нужны ответы. Без них мой главный удар будет слепым.

– Я ничего... не скажу, выродок, – выдохнул Вальтер, стиснув зубы.

Лишь когда сознание немного вернулось, он увидел другого разбойника, который стоял в стороне и с отстранённым любопытством разглядывал его фамильный меч.

Коршун тяжело вздохнул, поднимаясь.

– Выродок – тот, кому ты служишь. Ты нормальный мужик, настоящий офицер, не запятнавший себя подлостью. Поэтому долго у князя не задержишься – загубят за твою правильность.

Второй разбойник, желтоглазый, молча обошёл их и, без лишних слов, занёс тяжёлый меч над лежащим дворянином.

– Раз он такой правильный, то и пора снести ему башку с плеч. Одним меньше – нам лучше.

– Прижми хвост, Кот, – Коршун посмотрел на подельника налитыми вишней глазами, и в его взгляде читался не приказ, а предупреждение.

Тот, после короткой паузы, молча, с раздражением опустил меч и отшвырнул его в угол, после чего покинул комнату, хлопнув дверью.

Снаружи своего лидера, вышедшего следом после задержки из-за допроса с пристрастием, встретили желтоглазый Кот, нервно постукивающий ногтеточкой по стене, и мрачная, бесстрастная следопыт Рысь, не выпускавшая из рук лук. Вокруг, в неестественных позах, валялись тела княжеских солдат и стражников постоялого двора – все были живы, но без сознания. Они молча, кивком подтвердив готовность, выдвинулись в сторону дремучего леса, чьи тёмные силуэты виднелись на горизонте. Только благодаря Рыси и её почти сверхъестественному чутью они могли безопасно ходить там. И дело было не только в медведях да волках, но и в чём-то ином, в существах, чьё появление и сама природа лежали за гранью понимания человеческого разума.

Прибыв на место, в знакомую тесноту лесной хижины, пахнущую смолой и влажной землёй, каждый по очереди, с глухим звоном, скинул в общак дневную добычу: потёртые монеты, безделушки из позолоченной бронзы, пару серебряных портсигаров. Не тронули, по негласному правилу, только предметы веры – нательный образок и маленькую иконку; тяжёлый, с изящной гардой меч Вальтера тоже никто не взял, он лежал особняком в том углу комнаты, как немой укор. Взоры банды, усталые и напряжённые, молча обратились на главаря, ожидая разбора и приказа.

– Мне удалось кое-что выведать у Вальтера, – Коршун произнёс это обдуманно, переводя взгляд с одного подельника на другого. – Не всё, но ключевое. Наша следующая цель – усадьба Тараса Ладыгина.

Он встретился взглядом с Котом. В жёлтых, как у ночного хищника, глазах вспыхнуло и тут же погасло острое недоумение, а за ним – густая, ядовитая волна гнева.

– Чего?! – Кот выступил вперёд, его плечи напряглись, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. – Ты предлагаешь кинуться не просто в омут, а в самый настоящий капкан! Ты хоть отдаёшь себе отчёт, на кого замахнулся?! Это не какой-то зажравшийся боярин, это Ладыгин!

– Не на кого, а на что, – спокойно, почти отстранённо парировал Коршун, его вишнёвые глаза не дрогнули. – Нам не нужна его жизнь. Нужно выкрасть сейф из его кабинета. Вот и всё. Твоя задача – провести нас внутрь. Ты знаешь каждый потайной ход в тех стенах.

Рысь, стоявшая в тени у входа, сделала короткий, шумный вдох, чтобы вставить слово, но Кот взорвался с новой силой, его голос сорвался на визгливую ноту.

– Нет-нет-нет-нет! Я туда даже под дулом самострела не сунусь! Вы с ума сошли!

– Если не собирался, то и пасть разевать нечего, – раздражённо, сквозь зубы бросила Рысь, её серые глаза холодно сверкнули в полумраке. – Сидел бы тихо.

Кот резко, соответствуя своему прозвищу, развернулся к ней – и тут же замер, упёршись кадыком в холодное лезвие её охотничьего ножа, которое оказалось там быстрее, чем он успел моргнуть. Он инстинктивно отступил, пяткой зацепился за горку скинутого добра и с глухим стуком рухнул на него, в груду звенящего металла и поблёскивающих безделушек. Рысь нависла сверху, не убирая клинка, её взгляд был пуст и безразличен, как у хищницы, прижавшей добычу.

– Какая ирония, – её голос прозвучал ровно, без злобы, и от этого было ещё страшнее. – Теперь ты похож на тех самых дворян, что валяются в своём золоте как за щитом. Знаешь, почему? – Она медленно, с лёгким нажимом, поставила каблук своего грубого ботинка на его грудь, вжимая глубже в груду чужого богатства. – Ты чувствуешь себя в безопасности, пока есть деньги. А как они кончаются – ты первый, с выпученными глазами, лезешь в самую безумную авантюру: ограбить княжеский караван, обчистить личное хранилище, похитить знатную особу. Но стоит разбогатеть – снова кукожишься и трусишь. Объясни мне эту арифметику.

Она внезапно, без предупреждения, убрала ногу и отступила на шаг, давая ему пространство, но не убирая ножа.

– Но не это важно, – продолжила она, уже отвернувшись. – Если тебя убью не я, Кот, это сделает за меня золото. Оно тебя и сожрёт.

– Ты ничего не понимаешь... – прокашлялся он, с трудом поднимаясь на локте, его лицо перекосила гримаса ярости и унижения.

– Именно, – холодно согласилась она, начиная чистить ноготь клинком. – Мне платят не за то, чтобы я что-то понимала. Мне платят за результат. А твои страхи – это наша общая уязвимость. А уязвимость в нашем деле имеет свойство становиться смертельной.

Резкий, властный хлопок Коршуна ладонью по столу привлёк всеобщее внимание, прервав назревающий конфликт.

– Довольно. Слов достаточно. Раз Кот не хочет идти внутрь – не надо. Найдём взломщика на стороне. – Он перевёл взгляд на желтоглазого. – Кот, твоя задача – составить детальную схему усадьбы. Всё, что помнишь: посты, расписание, тайные ходы. – Затем взгляд на Рысь. – Мы с тобой поедем в приграничье, поищем специалиста. Все согласны?

В ответ повисло тяжёлое, густое молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием Кота. Его нарушила Рысь, с лёгкостью вскинув лук за спину.

– Наведаюсь в деревню за стрелами. Буду готова к завтрашнему дню.

С этими словами она, не оглядываясь и не прощаясь, вышла из хижины, растворившись в серых сумерках.

Кот, тяжело дыша, выругался себе под нос и поднялся на ноги, на мгновение опёршись на протянутую руку Коршуна. Взамен благодарности – укоряющий, полный обиды и непонимания взгляд.

– И почему ты не остановил её сразу? Ждал, пока она мне горло на самом деле вскроет?

– А до тебя так и не дошло? – Коршун приподнял бровь, его лицо было серьёзно. – Ей о твоём прошлом ничего не известно. Но даже она, глядя со стороны, раскусила твои отношения с деньгами. С их избытком ты становишься мелок, труслив и похож на своего отца. И это не комплимент.

Кот сдержал резкий ответ, сглотнув его. Слова жгли изнутри сильнее, чем давящий каблук Рыси.

– Ты же один знаешь... почему я не могу туда вернуться, – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а усталая боль.

– Поэтому я и предложил альтернативу, – Коршун вздохнул. – Риски возрастут, но это лучше, чем тащить тебя на аркане. Но запомни: если взломщика не найдём – старый план в силе. Будет некрасиво. – Он коротко, по-товарищески хлопнул Кота по плечу и отвернулся, подходя к груде добра. – А теперь за работу. Всё это нужно пересчитать и спрятать.

***

Дорога в деревню была до боли привычной, утоптанной в грязи и скуке. Встреча с старостой, вечно озабоченным и суетливым, была так же неизбежна, как осенняя распутица. Мужик, увидев её, тяжело поднялся с завалинки и, покачивая седой головой, преградил путь, размахивая руками, словно отгоняя злых духов.

– К Митяю, что-ль, собралась, Кирочка?.. – начал он, и в его голосе сразу послышались нотки безысходности. – Так нет его уж, родимого. Баринские бесы, проклятые, на прошлой неделе кузню в щепы разнесли, всё железо растащили... Старик, Митяй-то наш, с горя да с позора, сердце не стерпело, помер. А нас, деревенских, за молчание да укрывательство – дополнительными поборами обложили. Кругом одна кручина...

Рысь остановилась, но не из-за его слов. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул мимо него, к зияющему черному проёму покосившейся двери кузницы, к потухшему горну. Пустота. Она чувствовала лишь одно – острую, практическую досаду от потраченного впустую времени и сил. Судьба кузнеца не вызывала в ней ни малейшей волны, ни капли сочувствия – лишь привычное, леденящее душу безразличие. Он был исправным инструментом, который сломался. Что ж, на рынке найдётся другой. Таков был закон её выживания.

– Сходи к могилке, хоть словом добрым помяни, Кирочка, – голос старосты дрогнул, в нём слышалась неподдельная боль. – Он для тебя старался, всегда лучшие наконечники ковал...

Она медленно, будто с некоторым усилием, перевела на него свой тусклый, серый, абсолютно безжизненный взгляд. В её глазах не было ни злобы, ни раздражения – лишь пустота, глубокая и бездонная.

– Я только покупала у него наконечники, – произнесла она ровно, отчеканивая каждое слово. – Он получал за это деньги. Всё.

Развернувшись на каблуке, она твёрдым шагом пошла прочь, оставив старосту с его немым, полным упрёка и непонимания укором, который так и повис в деревенском воздухе. Её не волновали его мысли, его деревенская, простая логика. Если ей нужны стрелы – она их достанет. В городе, воровством, а если придётся – и убийством. Способы не имели значения. С ней всегда, с самого детства, оставалась только она сама и её собственная, неотвязная тень. Всё остальное было временным и ненадёжным.

В городской мастерской густо пахло окалиной, раскалённым металлом и едким потом. Кассир, коренастый мужик с обветренным, как старый дуб, лицом, смерил её с ног до головы подозрительным, тяжёлым взглядом.

– Девке наконечники зачем? – бросил он грубо, уставившись на её неженские, перепачканные землёй руки.

Она на секунду задумалась, не моргнув, вспомнив уклад здешних мест, где женщина без мужчины – никто.

– Мужу, – выдохнула она готовую, выверенную до автоматизма ложь, вложив в голос нужные нотки покорности.

Тон кассира мгновенно смягчился, лицо расплылось в понимающей ухмылке. Сделка состоялась быстро и без лишних слов. Но едва она вышла на шумную, грязную улицу, где толкотня была как в муравейнике, как юнец-беспризорник, мелькнув в толпе ловким угрем, сорвал с её пояса кошель и рванул прочь, растворяясь в людском потоке.

Погоня была короткой, стремительной и почти беззвучной. Она не ловила его в открытую, а действовала, как на охоте: не преследовала, а направляла, отсекая пути к отступлению, загоняя в грязный, слепой, пахнущий мочой и гнилью переулок, где не было свидетелей. Резкий рывок – и воришка с коротким хрипом рухнул на землю, выронив добычу. Он был грязным, худым, как щепка, и бесконечно, до дрожи в коленках, испуганным. Совсем ребёнком.

– Простите... пожалуйста... не бейте... – он пятился по грязи, заливаясь беззвучными, захлёбывающимися слезами, его лицо было искажено ужасом.

Первый удар ногой в бок был беззвучным, точным и безжалостным, вышибая воздух. Второй – каблуком грубого ботинка по лицу – загнал детский плач обратно в глотку, оставив на щеке кровавую ссадину. Она стояла над ним, не дыша, и в её памяти на миг, как вспышка, всплыло её собственное, голодное и вечно избитое детство. Та же грязь под ногтями, тот же всепоглощающий, животный страх. Теперь роли поменялись. Даже это осознание не вызвало в её очерствевшей душе ничего, кроме кристально чёткой, отточенной годами мысли: "Выживай любой ценой. Или умри. Третьего не дано".

Схватив его за грязные, спутанные волосы, она с силой приподняла его, заставив поднять заплаканное, перемазанное кровью и грязью лицо.

– В следующий раз, – её голос прозвучал ровно, глухо и безразлично, как удар затупленной стали, – кради только то, что тебе действительно нужно для жизни. А не то, на что это можно купить.

Услышав вдали размеренный топот и бряцание городской стражи, она легко, почти без усилий, взобралась на отвесную стену, как тень, и растворилась в сером, безликом хаосе города, не оглянувшись ни разу.

***

Хижина встретила Рысь знакомым грубым уютом, который стал за эти годы почти родным домом. Воздух в ней был густым, почти осязаемым, от смеси запахов: пригоревшего керосина висячей лампы, древесного дыма, намертво въевшегося в бревенчатые стены, и едкой смолы, пронзившийся в их рабочую одежду. Только у стола, где Кот, ссутулившись, корпел над разложенной схемой усадьбы, витал свежий, почти целебный дух свежесрезанных берёзовых веников, которые он, видимо, развесил для хоть какого-то намёка на чистоту. Наёмницу он проигнорировал начисто, даже не пошевелившись, его перо со скрипом выводило на пергаменте тонкие линии маршрутов и условные знаки.

Её острый взгляд сразу же поймал на себе взгляд Коршуна. Тот, не отрываясь от записной книжки, успел заметить всё: её потное, покрытое дорожной пылью лицо, солому, зацепившуюся за пряди волос, свежие ссадины на обычно ловких и уверенных руках. Спросить он не спросил – между ними давно существовало это негласное правило: если бы была реальная опасность, она бы сказала первой. Молчание означало "разберусь сама" или "не твоё дело".

– Тронемся на закате, – Коршун отшвырнул тяжёлый вещмешок в угол, где тот глухо шлёпнулся о половицы, оставив у себя только потрёпанную, испещрённую пометками записную книжку. – За ночь доберёмся до деревни у Скалистого перевала, оттуда до приграничья – рукой подать.

– Перевал? – Кот резко поднял голову, и его жёлтые глаза сузились. – И к чему такая дурацкая спешка? Там же…

– Всё было бы в разы проще, согласись ты, – холодно парировал Коршун, – если бы ты пошёл с нами. В обход, через ущелья – это неделя пути. У нас нет недели. Вальтер жив, и он наверняка предупредит Ладыгина. Если дадим им фору – про сейф и всё, что в нём, можно забыть навсегда.

– Зачем тогда, чёрт возьми, было оставлять его в живых? – Кот с силой ткнул пером в схему, оставив кляксу. – Прошлых офицеров, которые помельче рангом, мы резали, не задумываясь. А этого, капитана, фаворита князя – вдруг пощадил? Или у тебя на него свои, особые планы, о которых мы, пешки, не в курсе?

– Не твоё дело, – коротко и окончательно отрезал Коршун, и в его голосе впервые зазвучала сталь.

Рысь, молча и методично насаживая новые наконечники на древко стрел, прервала тягостное молчание, не глядя на них:

– Сколько у нас в распоряжении времени? Реального.

– Вальтер очнётся через день-два, не раньше, – Коршун перевёл дух, заставляя себя говорить спокойно. – Но он не из тех, кто будет валяться. Очнётся – и тут же продиктует или сам напишет письмо Ладыгину. Гонец пойдёт в обход леса, благоразумные люди не сунутся даже к окраинам чащобы – это минимум три дня. Плюс ещё день на саму дорогу отсюда до усадьбы Ладыгина.

– Четыре дня, – заключила Рысь, её пальцы не прекращали точной работы. – И это только на путь туда и обратно, без учёта времени на само дело. Может, Коту стоит проследить за палатой Вальтера? Перехватить гонца, когда тот выедет?

– Не выйдет, – буркнул Кот, не отрываясь от схемы, но явно прислушиваясь. – Дворянин его ранга наверняка шлёт несколько гонцов с одним и тем же письмом. Деньги позволяют. Перехватишь одного – другой, третий проскользнёт незамеченной тропой. Да и Ладыгин не дурак, любую подмену раскусит. Вопрос в другом, – он наконец поднял взгляд на Коршуна, – зачем Вальтеру вообще палиться перед чужим господином? Какая ему выгода?

– Он правильный, – Коршун усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – В этом его и сила, и главная слабость. Он видит мир в чёрном и белом. Для него мы – чума, язва на теле великого княжества, которую нужно выжечь калёным железом. Его долг, как он его понимает, велит ему предупредить, даже если это не его прямой начальник.

– Тем больше причин было прирезать его там, в постоялом двору, – хмуро, почти злорадно заметил Кот. – Надеюсь, твой тайный мотив стоит того лишнего риска, на который ты нас всех подрядил.

– Мой мотив тебе ещё откроется, – Коршун посмотрел на него прямо, и в его вишнёвых глазах вспыхнул тот самый странный огонь, что всегда смущал Кота. – Мы играем не за тот приз, о котором ты думаешь. Финал этой партии будет другим.

Он перевёл взгляд на Рысь, изучая её непроницаемое лицо.

– Судя по твоему спокойствию, ты знаешь этот перевал. Это как-то связано с тем, что и в нашем лесу ты ориентируешься лучше любого здешнего зверя?

– Не уверена, – она сделала непривычно долгую паузу, что уже само по себе было признаком глубокой задумчивости. – Проведу, насколько смогу. Но гарантий нет никаких. Снежные эльфы – не дикари. Они смертельные противники, и встреча с ними – это лотерея, где ставка жизнь. Нам понадобятся лишние руки, пушечное мясо, чтобы отвлекать их, пока мы будем уходить.

– Ты всегда инстинктивно обходила самые опасные тропы, и это нас не раз спасало, – не отступал Коршун. – Сработает ли здесь твоё чутьё? Или перевал – это то место, куда оно не протягивается?

Рысь в ответ лишь молча пожала плечами, всем видом показывая, что исчерпала тему, и вернулась к своему монотонному, почти медитативному занятию. Коршун, получив свой уклончивый ответ, снова углубился в записи, словно ища в них разгадку не только плана, но и самой сути своей спутницы. Кот, сглотнув обиду и непонятное беспокойство, с силой, способной проткнуть бумагу, снова склонился над схемой, в яростном молчании дорисовывая путь в своё собственное, давно проклятое прошлое.

***

Первым пробилось сквозь пелену беспамятства обоняние – едкий, лекарственный дух спирта, разбавленный чем-то горьким, травяным. Затем прорвалось зрение – узкий, пыльный луч закатного солнца, больно жгущий единственный открытый глаз. Хриплый, непроизвольный стон вырвался сам собой, а за ним, будто прорвав плотину, хлынула тупая, разлитая по всему телу боль. Тяжелее всего давил затылок, отзываясь гулом в висках.

В мутной, плавающей дымке у кровати зашевелились две фигуры. Голоса доносились сквозь вату, будто из-под воды, обрывками. К его губам прижали что-то холодное – краешек металлической чаши; он с жадностью, судорожно глотнул, и горло обожгло терпкой, отвратительной на вкус травяной настойкой. Приступ кашля прочистил сознание, и мир на мгновение проступил чётче, чтобы тут же снова поплыть.

Мужская фигура оказалась незнакомцем в деревянной, неестественно выразительной маске с тлеющими зелёными огнями вместо глаз. Маска чуть шевелилась, словно живая, но Вальтер списал это на боль и слабость. Рядом, бледная от волнения, была Шура, молодая аптекарша при дворе князя Виссариона. Она что-то тревожно и быстро говорила, но незнакомец резким, отрывистым жестом велел ей замолчать. Его незрячий взгляд, казалось, проникал под кожу, под череп, видя всё, что было внутри.

В ушах снова зазвенело, а потом тишина лопнула, будто вынули восковые пробки. Сломанный нос наконец с хрипом вдохнул полной грудью, и мир разом наполнился звуками и запахами: скрипом половиц за дверью, далёкими голосами, сладковатым запахом гниющей повязки. Под маской что-то хрустнуло, как ломающаяся кость, зелёные огни на миг моргнули, и существо бесшумно отплыло к стоявшей в углу тележке с приборами и склянками.

– Это ещё кто?.. – проскрипел Вальтер, и собственный голос показался ему чужим.

– Не двигайтесь, господин Вальтер, ради бога! – Шура мягко, но с неожиданной силой попыталась прижать его к подушкам. – Вам нельзя, у вас...

– Прекратите, – он отстранил её руки, чувствуя, как дрожат его собственные пальцы. – Переломов, судя по всему, нет. Серьёзных травм тоже. Ваша тревога, хоть и трогательна, но излишня.

– Пока что нет, — раздался шуршащий, словно сухие листья под ногами, голос незнакомца. – Боль вернётся. С первыми сумерками. И будет куда острее.

Вальтер снова посмотрел на гостя, и по его спине пробежала ледяная дрожь, не имеющая ничего общего с лихорадкой. Существо было неестественно высоким и худым, с бледной, почти прозрачной кожей на длинных, костлявых руках. Рогатая маска застыла в задумчивой, почти скорбной гримасе. Одеяние, словно сотканное из цельного шёлкового полотна без единого шва, скрывало тело, обнажая лишь кисти с вытянутыми, почти суставчатыми пальцами, чьи кончики венчали хитиновые, загнутые когти-крючья. Ног не было видно – они терялись в складках ткани, и разум дорисовывал что-то нечеловеческое.

– Н-навик? – выдавил Вальтер, чувствуя, как холодеют его ладони.

– Он назвался Знахарем, – Шура, понизив голос до испуганного шёпота, зашептала ему на ухо, её дыхание пахло мятой. – Появился ни свет ни заря, стража в обморок попадала, лишь тревогу успели поднять. С князем наедине говорил – и у сударя нашего, честное слово, после беседы прядь поседела. Боюсь я его до чёртиков, но вроде... добрый? Лечить вас сам вызвался. А спросить, зачем, – страшно, сударь, язык не поворачивается.

– Юная дева, оставьте нас, — проскрипел Знахарь, и его голос был похож на скрип старого дерева. – И затените окна. Солнечный свет мне здесь, в этой комнате, не нужен. Он режет глаза.

Аптекарша, не прощаясь, кивнула и поспешно ретировалась, бросив на Вальтера последний полный тревоги взгляд.

Не успел Вальтер опомниться и собраться с мыслями, как маска с зелёными огнями оказалась в сантиметре от его лица, заполняя собой всё пространство. Он инстинктивно отшатнулся, ударившись головой о спинку кровати. Знахарь одним когтем, точным и острым, поддел повязку на его голове — и та сама размоталась и отпала, будто живая. Вальтер, никогда не бывший особо набожным, судорожно, лихорадочно начал вспоминать обрывки молитв, заученные в детстве. Но все мысли разлетелись, когда существо щёлкнуло когтями прямо перед его носом, и этот звук отозвался странной вибрацией в костях.

– Это лишнее. Уберём.

Он сорвал с лица Вальтера фиксирующую повязку. Дворянину не просто почудилось – он физически ощутил, что вместе с грубой тканью ушло что-то незримое, какая-то часть его самого, оставив после себя лёгкость и странную пустоту.

– Не двигайтесь. Я не причиню вам вреда. Напротив, я заинтересован в вашем скорейшем и полном выздоровлении. Вам нужна ясность ума.

– С чего бы такая... внезапная забота? – с подозрением, превозмогая слабость, спросил Вальтер.

Маска исказилась в злобном, откровенно нечеловеческом оскале, не оставив сомнений – она была живой, частью существа.

– Падальщик и его шайка устроили логово в моём лесу. До них никто не мог добраться, ни мечом, ни стрелой. Но ты... ты иное дело. – Маска с тихим, костяным хрустом вернулась в прежнее, задумчивое выражение. – Ему невыгодно тебя убивать. Я чую вкус его сомнений, слышу шепот его мыслей об этом. Ты не уникален, но для него значим. А значит, значим и для меня.

– Вы... вы о разбойнике Коршуне? – уточнил Вальтер, чувствуя, как в груди что-то хочет сжаться.

– Душа, искажённая тьмой, но не поглощённая ею до конца. Как и те двое, что рядом с ним. Но в ней скрыта иная, более глубокая порча, затмевающая прочие, – на кончиках его когтей блеснули тончайшие, едва видимые, словно паутина, нити. – Она ведёт их тропами, что мне не видеть, не слышать, не почуять. Я чувствую лишь исходящую от них скверну, а Она скрывает их, как дым скрывает огонь. Пока я сам покрываюсь невидимыми вам язвами и утрачиваю свой изначальный облик.

– Похоже, вы и сами, обладая такой силой, могли бы с ними справиться, – неуверенно, больше из вежливости, сказал Вальтер.

– Нет, – прошипел Знахарь, и в этом шипении слышалось древнее, бессильное раздражение. – Не могу. Их тропы для меня закрыты. Она их охраняет.

– И вы хотите, чтобы я их уничтожил? Но почему я? Почему не князь с его дружиной, не кто-то более сильный и могущественный?

Стрекот из-под маски был отдалённо похож на усмешку, но в нём не было ничего весёлого.

– Ты слеп, но я вижу твою суть. Твой свет, твоя воля – они ещё ясны. Не испорчены корыстью, не искажены ложью. По крайней мере, ярче, чем у иных, кого я видел на этом веку. Ты способен противостоять Марене. Она соблазнительна, как первая весна, и бесконечно коварна, но ты можешь ей сопротивляться. Я это чувствую.

– А если я не справлюсь? – тихо спросил Вальтер, и вопрос этот повис в воздухе, как приговор.

Когти Знахаря сомкнулись перед его лицом, образуя подобие клетки.

– Я умру. А на месте моей смерти родится Мор. И он призовёт на свой пагубный танец Мару. Лес вымрет, скверна поглотит всё вокруг. А когда здесь останется лишь выжженная пустота, я вернусь. Рано или поздно. Так было всегда. Такова круговая порука бытия.

Вальтер сглотнул ком, вставший в горле. Он, против всякой логики, верил каждому слову этого существа, несмотря на первобытный ужас, парализующий саму душу. Эта беседа, этот странный диалог в полумраке комнаты, навсегда врезалась в его память, изменив её навсегда.

Никто не видел, как Знахарь исчез, – он просто перестал быть в следующее мгновение. Но каждый во дворе, от последнего стражника до самого князя, вздохнул с облегчением, будто с плеч свалилась невидимая гора. Вальтер остался наедине с тяжёлыми, как свинец, думами. Боль, как и предсказывало существо, вернулась с первыми сумерками – тупая, навязчивая, выматывающая. Она и напомнила о долге, о мире людей с их малыми заботами.

Он потребовал перо, чернила и бумагу. Нужно было предупредить Ладыгина. Немедленно.

При одной мысли о тайном советнике в висках застучало, а в груди заныла знакомая, давняя тревога. Их первая встреча врезалась в память навсегда: похороны родителей, безвременно погибших во время мятежа Бориса Лебедева. Стоя у двух свежих могил, он и увидел впервые Ладыгина – крепкого, гладковыбритого мужчину с пронзительным, всевидящим взглядом. Его глаза цвета старой дубовой коры казались чужими, неживыми, а бархатный, обволакивающий голос, полный фальшивого, показного участия, вызывал мороз по коже. Инстинктивный, иррациональный страх перед ним был столь силён, что будто Тарас и не человек вовсе, а нечто, лишь притворяющееся им. Вальтер всегда инстинктивно избегал его, но не мог не слышать постоянные пересуды. Все обсуждали новый заграничный сейф Ладыгина – неслыханную диковинку, которой он кичился, демонстрируя своё превосходство над всей княжеской знатью.

И тут его осенило, как ударом. Был ли Ладыгин уродлив душой? Или этот животный страх – это чутьё на нечто тёмное, вроде упомянутой Знахарём Марены? Мог ли и Коршун, этот разбойник с глазами-вишнями, скатиться в подобную тьму? Была ли разница между ними?

Вопросы множились, как грибы после дождя, не находя ответов. Кого винить? Знахаря, что нагрузил его неподъёмным грузом тайн и пророчеств? Или себя за то, что не выжал из него чётких указаний, не потребовал правды? Но как требовать что-то с такого существа, для которого ты – лишь пешка в игре высших сил?

Он резко, с силой тряхнул головой, отгоняя наваждение сомнений. Будь Коршун человеком или чудовищем – его долг офицера и дворянина был неизменен. Остановить его. Восстановить порядок.

Вальтер взялся за перо. Он изложил всё сдержанно, сухо, по-военному, без лишних подробностей и уж тем более без упоминания пыток – не хватало ещё привлекать к себе пристальное внимание такого человека, как Ладыгин. В конце, на всякий случай, добавил почтительные извинения за беспокойство. Продублировав письмо трижды, отдал чёткий приказ: отправить с тремя проверенными гонцами разными, наименее опасными путями. Дело было сделано, и он, почти со спокойной совестью, рухнул на подушки, покоряясь наступающей, неумолимой боли.

Лечение Знахаря было настоящим чудом: лицо зажило без единого шрама, кожа была гладкой, как у младенца. Но под простой холщовой рубахой его тело оставалось живой картой былых сражений – старый, побелевший шрам от сабли на левом плече, вмятина от стрелы в боку. Всё – наследие бесконечных пограничных войн с кочевниками, тех, что слыли колдунами и поклонялись тёмным, забытым богам. Князь приказывал вырезать их стойбища дотла, без пощады к женщинам и детям. Вальтер же каждый раз находил причину – то приказ был неясен, то разведка подвела – чтобы уклониться от такой "чистки", расплачиваясь за это выговорами, штрафами и холодной опалой.

– Да-а... – Вальтер откинулся на подушки, уставившись в потрескавшуюся штукатурку потолка. – Ничего не меняется, по большому счёту. Всё тот же побитый, непутёвый пёс.

– Вы так и не избавились от этой дурной, глупой привычки себя ругать, сударь.

В дверях, озарённая светом из коридора, стояла Шура с подносом. На её лице, обычно озабоченном, играла лёгкая, почти девичья улыбка, и на это редкое, беззаботное выражение у Вальтера невольно ответила собственная, усталая улыбка.

– А кто же ещё, если не я? – пожал он плечами, чувствуя, как ноют старые раны.

– Ну, я могу, если прикажете, – с деланной, комичной суровостью сказала она, ставя поднос с тарелкой дымящейся похлёбки и куском хлеба ему на колени. Еда была тёплой, почти горячей. Только она всегда, в отличие от другой обслуги, подогревала её.

Вальтер фыркнул, и тут же закашлялся от непривычки смеяться.

– Нет уж, спасибо. Княжеской ругани и выговоров с лихвой хватает. Благодарю. А это что? – он кивнул на маленькую, тёмную склянку.

– Обезболивающее, настой маковых зёрен. Боль ведь вернулась, как тот... как он и говорил?

– С вами, Шурочка, я точно не пропаду, – сказал он мягче, чем планировал.

Он не видел, как у неё зарделись щёки и кончики ушей, как она потупила взгляд.

– Вы мне льстите, сударь... – она смущённо вздохнула. – Я зайду позже, перед сном, заберу посуду. Выздоравливайте, пожалуйста.

– Разумеется. Куда я денусь с этой койки? – он попытался шутить, но получилось грустно.

Она стремительно вышла, притворив дверь, а Вальтер ещё какое-то время смотрел на захлопнутую створку с лёгким, непонятным ему самому чувством – смесью недоумения, тепла и щемящей тоски по чему-то простому и безвозвратно утраченному.

***

У самого перехода на перевал, где осень резко обрывалась, сменяясь вневременьем зимы, собралась небольшая, нервная группа. Несмотря на календарную раннюю осень, здесь уже лежал плотный, слежавшийся снег, и чем выше уходила тропа, тем белее и глубже становилось его покрывало, поглощавшее звук и цвет. Коршуну было не по себе, на душе скребли кошки. Местных отщепенцев и бродяг он нанял за гроши и неохотно – они были расходным материалом, живым, дышащим щитом на случай внезапной засады. Об их истинной роли, разумеется, никто из этих жалких рож не догадывался, видя в походе лишь лёгкую добычу.

Он подошёл к Рыси, неподвижной, как изваяние, вглядывавшейся в сплошную белую пелену, за которой скрывался мир.

– Что-нибудь? – его голос прозвучал приглушённо, снег поглощал слова.

Она помолчала, словно прислушиваясь к чему-то потустороннему, затем коротко, без эмоций, бросила.

– Нет. – И, не оборачиваясь, пошла вперёд, её ступни почти не оставляли следов.

Группа, как стадо, двинулась за ней. Мир изменился кардинально, стоило ступить на хребет. Слепящая, однородная белизнa, безжалостное однообразие, в котором взгляду не за что было зацепиться, не на чём отдохнуть. При атаке рассчитывать можно было лишь на слепую удачу – успеешь ли вовремя среагировать на вспышку в белом мареве.

Вскоре снегопад усилился, превратившись в плотную, колючую завесу. Видимость упала до нескольких шагов. Группа инстинктивно сбилась в кучу, подобно овцам перед волком, но Рысь не сбавила шаг, её силуэт оставался единственным ориентиром. Лишь раз она резко, как пружина, подняла руку, заставив всех замереть в неестественных позах. Воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь свистящим дыханием и гулким, учащённым биением собственного сердца, отдававшегося в ушах. Даже моргнуть боялись, словно веки могли своим хлопком выдать их присутствие.

И только Рысь оставалась невозмутимой, её спина была пряма, дыхание ровно. С новым, пронзительным порывом ветра, выворотившим полы плащей, она двинулась дальше. Коршуну пришлось следить, чтобы строй не кучковался, не подставляя себя под единый сокрушительный удар. Шли молча, скрипя зубами, – любой звук, даже кашель, мог стать смертным приговором.

От этой гробовой, давящей тишины любой посторонний звук казался началом кошмара. Коршун инстинктивно сложил пальцы для старой, полузабытой молитвы, но по суставам разлилась незнакомая колючая, жгучая боль, заставившая его с силой встряхнуть кистями, словно стряхивая невидимую скверну.

В этот миг что-то звякнуло, упав с его наплечной сумки, и жестянка с трутом, ударившись о камень, прокатилась с неестественно громким стуком. И тут же, будто в ответ на этот вызов, из белой пелены раздался тонкий, пугающий свист. Кто-то из наёмников дёрнулся бежать, поддавшись животному страху, но мёртвая хватка Коршуна впилась в его плечо, вдавливая ключицу. Наёмник, вскрикнуть не успев, стал живым щитом, приняв в грудь длинную, костяную стрелу, предназначавшуюся лидеру.

В следующий миг Рысь, не меняя выражения лица, рывком подставила под брошенное копьё эльфа одного из своих провожатых. Пока тело, пронзённое насквозь, тяжело падало, обливая снег алым, она уже откатилась в сторону, как тень. Второй наёмник даже не успел дрогнуть, когда из метели возникла стальная полоса и беззвучно распорола ему горло.

Натиск был яростным, молниеносным и беззвучным. Кто-то падал со стрелой, торчащей из затылка, кому-то с плеч сносили голову одним точным ударом искривлённого клинка. Ценой нескольких жизней, отданных за несколько секунд, первая атака захлебнулась, не достигнув главной цели.

Коршун, тяжело дыша, не мог тягаться с эльфами в силе и скорости. Сталь остро, с мокрым шлепком прошлась по его бедру, разрезав кожу и мышцы. Следующий удар копьём, направленный в шею, он поймал на распахнутую ладонь, ощутив, как остриё вонзилось в руку, остановившись в сантиметре от яремной вены. Снова свист – прикрываться было уже некому, последний наёмник лежал с разбитым черепом.

И тут стрелу, летевшую ему прямо в лицо, на взлёте сбила другая, выпущенная Рысью почти на слух, сквозь слепящую метель. У её ног уже бездыханно лежал первый труп эльфа, с её же ножом, торчащим из глазницы.

Убийца Коршуна на миг опешил, увидев смерть сородича, – и тут же получил ответную стрелу в предплечье, намертво пригвоздившую руку к древку его же копья. Коршун, стиснув зубы от боли, дёрнул проколотой ладонью, вырвал оружие из ослабевших пальцев и коротким, сильным движением всадил его в горло нападавшему.

Рысь тем временем, не сходя с места, выпустила ещё несколько стрел в сплошную белую пелену, действуя по памяти и чутью. Откуда-то из гущи снегопада донёсся хруст ломающейся кости и глухой, захлёбывающийся стон. Только тогда она медленно выдохнула струю пара, и её плечи на мгновение расслабились. Всё кончилось так же внезапно и беззвучно, как и началось.

– Конец? – прокашлялся Коршун, с трудом разжимая окровавленную ладонь.

– Конец, – её голос был ровен, но в нём впервые слышалась лёгкая, запредельная усталость.

Она помогла ему сесть на валун, молча принялась за перевязку, её пальцы были быстры и точны, несмотря на холод. Он смотрел на неё, не скрывая изумления и странной, щемящей благодарности. Она не получила ни единой царапины, положила нескольких эльфов в считанные секунды, а ещё сбила стрелу в полёте, в метель, почти не глядя. Её внешняя хрупкость была обманчива – под слоями одежды скрывалась стальная, перевитая жилами мускулатура настоящей хищницы.

Его поразил и вид эльфов вблизи. Вместо ожидаемых мифических, воздушных созданий – приземистые, коренастые крепыши с синей, как у утопленника, кожей, целиком чёрными, бездонными глазами и длинными, заострёнными пальцами, окантованными когтями. Из заострённых, подвижных ушей торчал короткий, густой рысий мех.

– У тебя вообще есть слабые места? – спросил он, чувствуя, как адреналин наконец отступает, уступая место боли и холоду.

– Не будь здесь этих людей, я бы умерла, – она не подняла глаз от своего дела, туго затягивая узел на его ноге.

– Думаешь? – он попытался улыбнуться, но получилась гримаса.

– Знаю, – она посмотрела на него прямо, и в её серых глазах не было ни тени лукавства. – Я отвлеклась на звук. Они ждали именно этого. Момента слабости.

– То есть они выжидали момент? – он с трудом повернул голову, глядя на ближайший труп. – Почему? Я с ними не справлялся, а те несчастные и подавно. Почему не атаковали сразу всех?

– Возможно, это их тактика. Выждать, утомить, напасть на ослабленного, – пожала плечами Кира, возвращаясь к своей невозмутимости.

А может, ждали, когда именно она, главная угроза, потеряет бдительность. Эту тревожную мысль Коршун оставил при себе, но за ней, словно лавина, хлынули другие. Откуда у неё такие нечеловеческие навыки? Почему она, прожив столько лет в лишениях, выглядит так молодо? Что за сила, какая кровь скрывается за её ледяным спокойствием? И главное, мучительный вопрос – почему она с ним? Что её держит?

Он резко, почти вслух цыкнул, отгоняя навязчивые подозрения. Если бы она хотела его смерти, у неё было множество куда более удобных шансов. Стоило ли спасать его здесь, рискуя собой?

Дальше они шли уже вдвоём, он, припадая на раненую ногу, опирался на её плечо. Боль была жгучей и неумолимой. Единственным утешением было то, что Рысь, вслушавшись в тишину, больше не чуяла впереди никакой опасности. И мысленно, скрипя зубами, Коршун снова послал беззвучное, яростное проклятие Коту, чья трусость и упрямство привели их прямиком в эту ледяную западню.

Гнетущую тишину в опустевшем убежище, нарушаемую лишь потрескиванием углей в печи, разорвал громкий, сдавленный чих.

– Вот чёрт... – Кот шмыгнул носом, отскакивая от стола. – Чуть чернила не размазал, схему не испортил.

Его шрамистые, с вечно засевшей в грязи под ногтями ладони, с нервной тщательностью развернули большой, испещрённый лист – детальный чертёж усадьбы Ладыгина. Взгляд, привыкший выхватывать суть, скользил по знакомым, врезавшимся в память деталям: посты охраны у восточного и западного флигелей, петляющие маршруты ночных патрулей, расположение парадных залов, кабинетов, спален... и тонкие, едва заметные линии тайных ходов. Он помнил каждый сантиметр, каждый выступ, каждую скрипучую половицу. В детстве он прятался в этих стенах не для игр, а чтобы укрыться от грохота бесконечных приёмов, от чужих, оценивающих взглядов, и от собственных, всё настойчивее лезущих в голову мыслей.

– Два у главного входа, смена каждый час... – он бормотал заученные, как молитва, слова, вдавливая их в сознание, будто боясь, что они выветрятся. – Три патруля по четыре человека... смена сразу после заката, когда факелы зажигают...

Потом его взгляд остекленел, уставившись в одну точку. Он вспомнил не план, а расписание. Расписание его отца.

– Утром, ровно в семь – завтрак в синей столовой... потом обязательная прогулка по северному саду... с десяти – приём просителей и гостей... обед в первом часу... затем, если нет срочных дел, – фехтование в зале с кариатидами... в нечётные дни, после – настольные игры в бильярдной... вечером, если день выходной, – выезд на охоту... иначе – поездка в город за свежей дичью... ужин в девять... потом... – он замолчал, глотнув воздух. – Потом отчёты. Казначейские ведомости, донесения. До глубокой ночи. А в субботу, после ужина... игральный дом до рассвета...

Тело свело от напряжения, мышцы на спине задеревенели. Он застучал каблуком по грязному полу, отбивая нервную дробь, как загнанный в угол зверь, не находящий выхода.

Осталось ещё два дня. Проникнуть можно либо утром, во время прогулки, либо глубоким вечером, когда Ладыгина не будет на месте. Утром – всего час-два, но тише. Вечером – больше времени, но выше риск, что гонец Вальтера уже придёт и ловушка захлопнется. Вечная, изматывающая игра с удачей, где ставка – жизнь.

– Чёт или нечёт... суббота... – он считал костяшки на своих пальцах, пытаясь совладать с дрожью. Ему были неважны теперь детали после обеда, лишь бы не упустить главное, не ошибиться в этом проклятом расписании.

Он зашагал по тесной комнате, бормоча под нос всё, что знал, – маршруты, пароли, привычки прислуги – лишь бы не видеть перед глазами живых, движущихся картин прошлого. Каждая деталь на этой схеме, каждая закорючка была выстрадана, куплена ценой детского страха, унижений и боли.

Внезапно он фыркнул, сел на корточки и прикрыл лицо ладонью, чувствуя, как дёргается щека. Рот кривила сумасшедшая, беззвучная улыбка.

– Сначала, годами, готовил побег... из этого ада... – прошептал он в ладонь. – Теперь, своими же руками, готовлю проникновение... обратно. Чёртова, грёбаная ирония судьбы.

Он поднялся и посмотрел на пустое место у стола, где обычно сидел Коршун, обдумывая свои авантюры.

– Только не облажайтесь там, чёрт вас подери, – пробормотал он с внезапной, острой тоской. – Второго такого шанса он... он нам не даст.

С размаху отшвырнув табурет, который с грохотом покатился по полу, он нащупал ногой знакомую половицу, отодвинул её. В неглубокой земляной нише стояла запылённая бутылка самогона, припасённая на самый чёрный день. Сегодня был именно тот самый день. Ему осточертело думать, анализировать, помнить. Только пьянящий дурман авантюр и обжигающая глотку выпивка давали несколько часов забытья, стирая из памяти то, кем он был и где он сейчас.

Коршун был ему должен сполна, но продолжал что-то скрывать, водить их всех за нос, как мальчишек.

Первый, долгий глоток обжёг горло огненной волной, заставив выкатить слезу. Он с силой, так что стекло звякнуло, поставил бутылку на стол.

– Ублюдок... – прохрипел он, вытирая рот. – Зачем тебе Вальтер? С сейфом всё ясно... деньги, бумаги... но этот офицеришка... этот правильный, честный солдафон... Служит у Туманова, да? Если даже пойти в обход леса... Времени хватит.

Он сделал ещё один, короткий глоток, словно для храбрости, закупорил бутылку и с отвращением убрал её обратно в тайник. Собрав в потрёпанный вещмешок всё необходимое для проникновения и слежки – отмычки, тёмную одежду, компактный самострел, – Кот натянул капюшон и вышел из хижины, хлопнув дверью. Если Коршун не скажет ему правды добровольно, он узнает её сам. Ценой любого риска.

***

Приграничный городок встретил их гулом чужой, непривычной жизни. Дома здесь были ниже, с плоскими крышами и яркими ставнями, одежда – пестрее и свободнее, а речь на улицах переливалась гортанными ругательствами и песенной скороговоркой узарийского наречия. Всё здесь дышало иным укладом. Поселение чётко делилось на три части: квартал своих, усьюрцев, с привычными тесными улочками; квартал узарийцев, пахнущий пряностями и звучащий чуждой речью; и шумный, беспокойный смешанный район, где правила выгода. Здесь Коршуну было легче дышать – он не просто знал язык, он чувствовал его, а узарийская кровь, читавшаяся в его смугловатой коже и разрезе глаз, делала его здесь не столь чужим.

Они быстро нашли узарийский притон, вонючий и тёмный, но Коршун повёл себя иначе, не как обычный клиент. Сначала он обменял большую часть их денег на местные, звонкие узарийские монеты, затем вышел на центральный рынок, где пахло жареным нутом и кожей. Между делом, прицениваясь к товарам, он заводил неспешные беседы с торговцами, расспрашивая о новых заграничных сейфах, легко и непринуждённо переходя с усьюрского на беглый узарийский и обратно.

Ответы его заинтересовали. Все, от седого торговца тканями до юного разносчика, жаловались на одного и того же призрачного вора. Сперва он вскрывал любые замки, потом, с появлением дорогих сейфов, будто испарился, но несколько месяцев назад вновь принялся за дело с удвоенной энергией. Исчезало всё подчистую: мешки с монетами, важные деловые бумаги, личные письма. Никто не видел его в лицо – только слышали лёгкий, как мышиный бег, шорох и быстрые, почти бесшумные шаги.

Уголок рта Коршуна дрогнул в едва заметной, но уверенной ухмылке.

– Не хочешь обновить гардероб? – Он переглянулся с Рысью, стоявшей в тени, её серые глаза скользили по толпе, отмечая каждое движение.

– Ближе к делу, – привычно, без интонации, парировала она, но он уловил в её взгляде тень понимания. Она почуяла замысел.

– Местные с ума сходят по этому вору. Сыграем роли знатной узарийской пары, только что вступивших в права наследства. Купим самый показной и дорогой сейф, пустим через того же торгаша слух о бесценной семейной реликвии, которую нужно спрятать. Вор, будь он хоть призраком, не удержится – или любопытство, или профессиональная гордость, или жадность сработают. Нам останется только удобно устроиться и ждать в гостинице.

Рысь медленно приподняла бровь. На такую театральную, почти детскую уловку она бы сама никогда не клюнула, но спорить не стала, лишь кивнула с лёгким скепсисом.

В тот же день, переодевшись, они предстали перед глазами горожан как идеальная, сошедшая с романтического полотна пара. Он – статный, в расшитом серебром кафтане, с пойманными в аккуратную косицу волосами, с редкими, горящими тайным огнём вишнёвыми глазами и короткой, тщательно подстриженной бородой. Она – на голову ниже, в платье из струящегося тёмно-синего шелка, со светлыми, убранными в сложную причёску волосами и стальным, невозмутимым взглядом, на её устах играла лёгкая, загадочная улыбка, которую она отрепетировала перед зеркалом.

Они выделялись, как алмаз в куче булыжников. Местная знать была либо невзрачной, потрёпанной жизнью, либо вульгарно разодетой в кричащие цвета. А эти двое излучали аристократизм и недоступность. Никто и не вспомнил двух запылённых, угрюмых путников в починенных меховых куртках, что утром брели по той же улице.

Они купили первый попавшийся, самый вычурный и дорогой сейф, нарочито громко, по-усьюрски, но с сильным акцентом, упомянув о "хрупкой семейной реликвии, перешедшей от прабабки". Торговец, щедро подкупленный, тут же пустил в народ утку о легковерных богатых чужаках, и слух тут же, как круги по воде, разошёлся по всему городу. Сделав неспешный круг по самым людным улицам, давая себя рассмотреть, они сняли лучший номер в самой дорогой гостинице "У Золотого Феникса". Здесь, за хребтом, о разбойнике Коршуне и его похождениях не слышали – эти земли лежали в глубокой тени от княжеских интриг и дрязг.

– Тебе бы стоило улыбаться чаще, – невзначай, снимая с себя душный кафтан, бросил Коршун, чувствуя, как ноют натёртые плечи. – Искренне, а не по роли. Это тебя красит.

– Может, перед смертью, – ответила она с той же невозмутимой, убийственной серьёзностью, снимая с головы шпильки.

– Только перед ней? – он неловко замолчал, поймав её взгляд.

Внезапно она, отбросив платье, стремительно, по-кошачьи сблизилась, прижав его к резной деревянной стене. Он не успел среагировать, тело напряглось, ожидая подвоха или удара, но вместо этого она потянулась к его губам, и её дыхание было тёплым и ровным. В её глазах он не увидел ни страсти, ни насмешки – лишь холодный, испытующий интерес, будто она ставила эксперимент.

Резкий, настойчивый стук в дверь разрезал момент, как нож.

– Уборка! – за дверью прозвучал испуганный голос служанки. Та, увидев их через приоткрытую створку, смущённо ахнула. – Ой... Простите великодушно! Я... я позже зайду!

Дверь захлопнулась. Коршун стоял в полном ступоре, опёршись о стену, его сердце колотилось с непривычки. Рысь, уже отойдя к большому дубовому шкафу, с тем же каменным выражением лица убирала дорогую одежду. Лишь самые внимательные могли бы заметить, что уголки её губ были едва-едва приподняты.

– Что-то ты сегодня не собран, – прокомментировала она, не глядя на него. – Так никого не поймаешь. Слишком расслаблен.

– Пора кончать этот дурацкий маскарад, – он с силой провёл рукой по лицу, сметая остатки притворства. – Игра даётся мне тяжелее, чем открытый бой.

– Жаль, – бросила она через плечо.

И она сказала это так, будто на самом деле сожалела об окончании спектакля. Он не понимал её, эту загадку в обличье женщины. Она застала его врасплох дважды за вечер – сначала действием, затем словом, и оба раза это было сокрушительно.

Ему оставалось лишь слепо надеяться, что она всё ещё на его стороне. Но при этой мысли в висках вновь заныло, тупо и назойливо, как тогда, высоко в горах. Стоило мысленно, по старой детской привычке, обратиться к богам – и тело отвечало пронзительной, колющей болью в суставах. Спишем на стресс и усталость, решил он, отгоняя тревогу. Пусть Рысь стоит на стрёме первую смену – ей не впервой не спать по двое суток, а ему нужно хоть на час отключиться.

Ночь плотно укутала город, но он и не думал засыпать. Зажжённые фонари бросали на мостовую жёлтые, трепетные пятна, а шум – гул голосов, скрип повозок, отдалённая музыка – не утихал, а лишь менял свой тембр. В номере, погружённом в темноту, не было слышно ни единого звука – ни скрипа замка, ни осторожных шагов. Рысь, слившаяся с тенью в углу, уже мысленно ставила на их затее жирный крест. План казался провальным. Ни новых запахов, ни чужих голосов в коридоре, ни малейшего дуновения, выдающего присутствие незваного гостя. Решив, что ждать больше нет смысла, она решила проверить коридор – если вор и правда проникнет, его шаги выдадут его раньше, чем он доберётся до двери.

Её шаг, намеренно сделанный громким и небрежным, тут же, за порогом, стал абсолютно бесшумным, как падение пера. Мысли, непрошено, сами обратились к недавнему маскараду. Та жизнь, что они изображали – богатая, безопасная, предсказуемая – могла бы прельстить любого бандита, мечтающего о тёплом местечке. Но не её. Её воспитали не родители, а холодные переулки и голодные зимы. Умение держать удар, не издав ни звука; жарить на затухшем костре пойманную крысу; красть всё, что плохо лежит – каждый из этих навыков был оплачен шрамом, унижением или потерей. Эта цена была дороже всех привилегий знати, потому что была выстрадана. Даже Кот, жалкий, трусливый и лицемерный, в её глазах был полезен. Он, своим раздражающим, вечно недовольным существованием, напоминал ей, что она всё ещё жива, что она – человек, а не бездушный инструмент.

Мысли разом прервал едва уловимый, но отчётливый щелчок оконной щеколды в их номере. Не скрип, а именно щелчок – точный и профессиональный. Взлом.

Она бесшумно, как тень, подобралась к своей же двери и замерла в полушаге от неё. Её острый взгляд сразу выхватил на полу у порога примитивную, но остроумную сигналку – самодельную ловушку из сухих щепок и натянутых конских волос. Шаг – и тихое шуршание неминуемо выдаст её присутствие.

Рысь без раздумий отступила. Пока вор возился с сейфом, она, используя долю секунды, проскользнула в соседнюю комнату, не удостоив взглядом перепуганных постояльцев, и ловко, беззвучно вылезла в то же самое тёмное окно, цепляясь за выступы и водосточную трубу.

Она ввалилась обратно в их номер стремительным, обвальным движением как раз в тот миг, когда с тихим, победным щелчком отскочил замок сейфа. Навстречу ей, из-за открытой дверцы, испуганно, как у загнанного зверька, блеснули два больших зелёных глаза. Низенькая, щуплая, вся в веснушках девчонка. Неужели это он, тот самый знаменитый призрачный вор, гроза местных купцов?

Девчушка, не раздумывая, рванула не к двери, заблокированной сигналкой, а прямо на Рысь, рассчитывая на внезапность и малый рост. Та инстинктивно потянулась схватить её за шиворот, но острой, жгучей болью в ладони ответили мелкие, но острые, как иглы, шипы на перчатках воришки. Та, юркнув под вытянутую руку, как угорь, выпрыгнула обратно в окно.

Молниеносная, беззвучная погоня началась. Воришка знала каждый двор, каждый лаз, каждый чёрный ход. Она скидывала на голову преследовательнице горшки с цветами и груды старых досок, ныряла между пьяными бандитами, пытаясь либо оторваться, либо подставить её под удар. Но Рысь не отставала, она не гналась напролом, как медведь, а предвосхищала каждый манёвр, появляясь на перекрёстках узких улочек раньше своей жертвы, бросая под её быстрые ноги мелкий мусор и камушки, чтобы нарушить ритм бега и равновесие.

Загнать её в классический тупик не получалось – девчонка была слишком юркой. Тогда Рысь, не моргнув глазом, перевела погоню в вертикальную плоскость. Она полезла по отвесным стенам, как ящерица, перепрыгивала с крыши на крышу, ломая под собой хлипкие деревянные конструкции. Вскоре они обе, пыхтя, оказались на высокой, покатой стене старой церкви, карабкаясь по крутой черепице всё выше и выше, к самому шпилю.

Девчушка, отчаявшись, ухватилась за толстую, просмолённую верёвку колокола, свисавшую с балки. В тот же миг в верёвку, в сантиметре от её пальцев, впился кинжал Рыси, и её резко дёрнуло в сторону, лишая точки опоры. Наёмница, наступив ногой на канат, натянула его, как тетиву, и стала медленно, неотвратимо подтягивать к себе повисшую, беспомощную воришку.

На охотницу, снизу вверх, смотрели широко раскрытые, полные животного ужаса глаза. Падение с этой высоты на каменную плиту грозило не переломами, а неминуемой, мгновенной смертью.

Дыхание Рыси, наконец, сбилось, а голос, когда она заговорила, сорвался от непривычного напряжения и ярости.

– Или сейчас же идёшь со мной, или летишь вниз. Подерёшься или попытаешься выкинуть фокус – убью на месте. Решай.

– Хорошо-хорошо! Ясно! Никаких фокусов! Даю слово! – Тут же, испуганно запищала та, вцепившись в верёвку мёртвой хваткой.

Бешеная гонка кровью в висках постепенно утихла. Рысь, не выпуская верёвки из рук, коротким рывком приземлила дрожащую добычу на черепицу, грубо взяла её за шиворот и, как трофей, поволокла вниз, к их гостинице, где её уже ждал Коршун. Дело за малым – перевести добычу в разряд союзников.

Воровку, всё ещё дрожащую от недавнего ужаса, усадили на грубый деревянный стул посреди комнаты. Коршун, лишь накинувший на плечи кафтан и ещё не до конца стряхнувший с себя дремоту, разглядывал в руках изъятую самодельную сигналку. Он случайно сжал деревянный корпус – и та издала сухое, многослойное шуршание, словно в стенах завелось целое гнездо невидимых насекомых.

Он не спешил, давая ей время осмотреться и понять безвыходность положения. Медленно сделал глоток воды из глиняного кувшина, и тогда его алые, светящиеся в полумраке глаза, подобные глазам ночного хищника, уставились на пленницу. Лохмотья, некогда бывшие одеждой, щедрая россыпь веснушек на вздёрнутом носу, невысокий, почти детский рост. Выслушав короткий, сухой доклад Рыси, стоявшей в стороне, он тихо хмыкнул.

– Груша, – произнёс он, и в голосе прозвучала не насмешка, а констатация факта.

Девчонка нахмурилась, на её лице отразилось возмущение:

– Чего?

– Провисела на той верёвке, точь-в-точь как спелая груша на ветру. Да и внешность... подходит. Круглолицая.

– У меня совершенно нормальное имя есть! – цыкнула она, сверкнув глазами. – Маня!

– Маня, – Коршун поднял хитроумную самоделку, поворачивая её в пальцах. – Твоё творение?

– Ну, да, я такие делаю... А что? – она снова настороженно покосилась на неподвижную Рысь.

– Прикупил бы партию таких штук. Кое-кто в моей банде, большой любитель всяких хитрых приблуд, оценил бы. – Он сделал паузу, давая словам просочиться. – Но куда важнее твои руки. Руки, что открывают любые замки. Они мне нужны.

– Так это... – она снова метнула взгляд на Рысь, ища поддержки или хотя бы понимания, но не нашла ничего. – А если я... не хочу?

– Боишься остаться без "крыши"? Боишься, что твой нынешний босс найдёт и накажет? – Коршун наклонился к ней, и всякая тень улыбки исчезла с его лица. – Знаешь, я вижу таких, как ты, за версту. Твой платёж за "защиту" съедает львиную долю добычи, вот ты и ходишь в рваных обносках, и крадёшь всё подряд, не разбирая. Вряд ли ты, к примеру, разбираешься в ценных бумагах или личной переписке. Тебе нужны звонкие монеты. Здесь и сейчас.

Она потупила взгляд, её плечи ссутулились. Слова, точные и безжалостные, попали в самую цель.

– Я не буду тебя пытать, не стану угрожать тебе или твоим близким, – он поднялся во весь рост и протянул ей обратно её же устройство. – Я предлагаю честную сделку. Тебе – настоящая крыша над головой, надёжная защита от всех твоих прошлых "покровителей", стабильная, высокая плата золотом и серебром, в двух валютах. Мне – твои уникальные навыки и преданность. Никакого лишнего, бессмысленного риска. Как тебе?

– Босс... он сильно разозлится, – прошептала она, сжимая в руках свою сигналку. – Он таких, как я, не отпускает.

– За хребтом, в Усьюре, тебя искать не станут, – уверенно парировал Коршун. – Они не допустят и мысли, что ты, узарийка, решилась на побег именно туда, к "диким северянам".

– Мне и здесь, в своём городе, неплохо, – она сглотнула, пытаясь найти опору в привычном. – Своя рубашка, как говорится, ближе к телу.

– Но кровь, – вдруг сказал он на чистейшем, певучем узарийском языке, – всё же роднее. Она тянется к своим корням.

Она дрогнула, будто её хлестнули по щеке. Она закусила губу до крови, но снова, с упрямством отчаяния, покачала головой. Древний, животный страх перед неизвестностью и месть босса были сильнее любой логики.

Тогда Коршун нахмурился, и в его глазах вспыхнула та самая опасная решимость, что вела его через все годы скитаний. Он наклонился так близко, что она инстинктивно отпрянула, вжавшись в спинку стула.

– Ты – живой, дышащий ключ ко всем известным мне замкам, – его голос стал тише, но приобрёл стальную, не терпящую возражений твёрдость. – А я не могу завладеть тобой честным путём. Порой мне кажется, что сама судьба зла, ведь каждый раз, когда я получаю в руки все элементы головоломки, она забирает у меня невосполнимый козырь... Кусок наследия моих предков, который уже не вернуть.

Он выпрямился, и взгляд его стал отстранённым, уходящим вглубь себя, будто он смотрел сквозь стены и годы.

– Тогда я предложу тебе то, чего не предложит ни один другой человек в этом мире. Гарантию, где ложь, обман и предательство невозможны в самой своей основе. Мы заключим магический контракт. Договор, скреплённый не на словах, а самой тканью мироздания.

Глаза Мани округлились, сделав её похожей на испуганного филина. Каждый узарий с молоком матери впитывал: потомок легендарного Вестиана, основателя четырёх западных королевств, обладает правом скреплять договоры магией, где гарантом выступает высшая, безличная сила. Даже Рысь, до сих пор остававшаяся безучастной, насторожилась, её спину выпрямило невидимое напряжение; она почуяла в воздухе то, что всегда обходила, – незримое, древнее присутствие.

– Я, Лебедев Станислав Борисович, потомок крови Вестиана, заключаю магический контракт с человеком по имени Маня, – глаза Коршуна вспыхнули в полумраке комнаты, как два уголька, и воздух вокруг него затрепетал. – И взываю к Несущему Справедливость, покровителю договоров и клятв, как к верховному гаранту.

Время для них двоих остановилось, потеряв свою власть. Рядом, из дрожащей воздушной дымки, материализовалось существо – бесполое, безвозрастное, с глазами, скрытыми под белой шелковой повязкой, в струящейся чёрно-белой мантии, символизирующей дуальность любого выбора. Обломанные рога на голове напоминали о разбитом нимбе, за спиной же медленно покачивались величественные, покрытые перьями крылья. В одной руке оно держало золотые весы, в другой – обнажённый меч правосудия.

Для Рыси, наблюдающей со стороны, всё произошло в одно неуловимое мгновение – лишь внезапная гусиная кожа пробежала по её рукам.

– Ты... – Маня с трудом выдавила слово, глядя на Коршуна уже совсем другими глазами, в которых был и ужас, и странное почтение. – Почему я? Таким договором...

– Хватит, – оборвал её Коршун, и в его голосе вновь зазвучала привычная земная твердь. Всё вокруг вернулось в норму, существо исчезло так же бесшумно, как и появилось. – Я сделал свою ставку, обменял один свой козырь на другой. В этой игре ты отныне – мой костяной ключ. А я – твой гарант безопасности и достатка. На этом всё.

Она, всё ещё не веря, лишь медленно кивнула и, набравшись смелости, пожала его протянутую ладонь. Рука была твёрдой, сильной, а ладонь – шрамистой, покрытой старыми царапинами и следами ожогов, точь-в-точь как у Кота. Одна порода, с удовлетворением подумал Коршун. Только прозвище у этой малой будет другое, более подходящее – Груша.

***

Утренний кабинет был залит ровным, золотистым солнцем, а на столе царил безупречный порядок, который он самолично навёл накануне. Боль от ран притупилась до терпимого фонового нытья, и Вальтер, почувствовав наконец твёрдую опору под ногами, сразу, с солдатской прямотой, взялся за дела. Не успел он сделать и пары шагов от книжного шкафа к столу, как за спиной раздался отчётливый, сухой щелчок – точь-в-точь как взвод курка компактного, смертоносного самострела.

Руки сами собой, по старой памяти, взметнулись вверх, ладонями вперёд. Обернуться – верная смерть. Позвать на помощь – не успеть, палец на спуске наверняка куда проворнее.

– Доброе утро, ваше благородие. Хорошо почивали? – раздался за спиной хриплый, нарочито томный и до боли знакомый голос. Желтоглазый. Кот.

– Не жалуюсь, – сдержанно, сквозь стиснутые зубы, ответил Вальтер, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

– Рад слышать. Ваше благородие окончательно оправилось? – язвительно, растягивая слова, протянул бандит.

– Восстанавливаюсь, – коротко бросил Вальтер, пытаясь уловить за своим затылком любое движение.

– А не желаете спросить, как мои, грешные, дела? – продолжал он издевательски вести свой одинокий диалог. – Вам, поди, интересно.

– Личного желания не имею, – сквозь зубы прошипел Вальтер. – Но если уж вам так нужно высказаться – спрошу.

– Спрашивайте. Прошу. Осчастливьте, – его голос прозвучал сладко и ядовито.

– И как же... ваши дела, господин разбойник? – с невероятным усилием воли, выдавил Вальтер, чувствуя, как горит лицо от унижения.

– А знаешь, хреново, – фыркнул Кот. – Дела-то – швах. Коршун тебя, болвана, пощадил, а ты, вместо благодарности, письмецо Ладыгину отправил. Сижу я теперь, понимаешь, на настоящей пороховой бочке, и фитиль уже тлеет. Всё это глупое положение решилось бы одним простым действием – твоей своевременной смертью. Согласен?

– Его мотивы... для меня – полная загадка, – сказал Вальтер, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Врёшь, сволота, – раздался чёткий, угрожающий скрип спускового механизма.

– Нет! – резко, почти крикнул Вальтер, внутренне сжимаясь в комок, ожидая удара в спину. – Я с вами, с вашей бандой, никак не связан! Никогда не был!

– А я думаю иначе, Артур Исаевич, – голос Кота стал тихим, приглушенным и оттого в разы опаснее. Он произнёс его имя и отчество с какой-то интимной, пугающей точностью. – Братья, сёстры у тебя есть? Оставшиеся.

– Я... один, – ответил Вальтер, и в горле внезапно пересохло.

– А родители? Кем были? – продолжал свой странный допрос Кот.

– Отец... Исай Вальтер, служил оруженосцем, а затем стражником у княгини Кирсы Бонс, жены Бориса Лебедева. Мать – Анна, служила помощницей казначея в их... в их имении. Они погибли во время мятежа.

– Кирса... – Кот задумался, и в его голосе вдруг пропала всякая насмешка. – Это, если я не ошибаюсь, с узарийского переводится как "вишня"?

– С северного диалекта, да, – машинально подтвердил Вальтер, не понимая, к чему клонит разбойник.

– Мать твою... – Кот замялся. – То есть, не твою... Ладно, забей. Неважно.

– Что... что это всё должно значить? – с искренним, растущим непониманием спросил офицер, на миг забыв о самостреле.

– Да ты и вправду деревянный, непробиваемый, раз до сих пор не понял, кого в лесу ловишь, – с внезапным, ледяным презрением бросил Кот. – Ладно, бывай, Артур Исаевич.

Вместо выстрела, оглушительного грома и боли раздался всего лишь жалкий, тонкий звон металла о каменный пол. Вальтер, не веря своим ушам, медленно, как во сне, обернулся. На идеально выметенном полу лежали две обычные, столовые, причудливо согнутые ложки. Кота и след простыл – лишь портьера у балкона чуть колыхалась от сквозняка.

Он, всё ещё дрожа от адреналина, наклонился и поднял их. Руки предательски тряслись – не от страха, а от унизительной, всепоглощающей ярости. Его жизнь, его офицерская честь – снова оказались в чужих руках, и снова, по какому-то непостижимому капризу, их пощадили, сыграв с ним, как с мальчишкой. Что он скажет князю? Что его, капитана гвардии, в его же кабинете, держали на прицеле... две ложки?

Вальтер рухнул в своё кожаное кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мысли путались, наскакивая друг на друга. Княгиня Кирса... Отец Исай... Какая может быть связь с этим оборванцем-разбойником Коршуном? Весь род Лебедевых был вырезан под корень, выжжен, погибла даже вся их многочисленная прислуга. Но отца... отца опознали и похоронили с почестями. А мать... гроб с матерью, он помнил это смутно, но помнил, был на удивление лёгким, почти пустым.

Из его сжатой груди вырвался сдавленный, бессильный стон.

– Деревянная... деревянная ты голова, Вальтер... – он с силой закрыл лицо крупными, шершавыми ладонями, пытаясь спрятаться от самого себя. – От меня... что-то скрывали? Все эти годы?

Он не мог, просто не мог допустить, что какой-то жалкий маргинал, вор и убийца, знает о его собственном прошлом, о его семье, больше, чем он сам. Но сомнения, как ядовитые ростки, уже пустили корни глубоко внутри, точа его изнанку. Кто-то выжил? Но кто? И почему отец... почему его тело не сгорело дотла вместе с другими в том проклятом огне?

Ответ, прямой и безжалостный, знал только один-единственный человек, всегда стоявший за кулисами всех больших трагедий. Вальтер медленно отнял руки от лица. Взгляд, ещё недавно полный ярости и смятения, был теперь ясен, холоден и неумолим, как лезвие.

Ему нужен был Тарас Ладыгин.

***

Никто из смертных не видел, как сами границы дремучего леса сгустились и потемнели, вобрав в себя ярость незримой борьбы, что наконец обрела плоть и форму. В его самом сердце, на некогда цветущей, а ныне мёртвой, почерневшей опушке, сидел Знахарь, окончательно и бесповоротно утративший всё, что хоть отдалённо напоминало человеческий облик. Деревянная маска приросла к лицу, став его новой кожей, а неестественное шёлковое одеяние срослось с плотью в единое, пульсирующее целое. Его конечности покрылись неровным, бугристым хитиновым панцирем, сквозь трещины в котором местами пробивался клочьями свалявшийся мех. Пальцы окончательно превратились в мощные лапы с изогнутыми, как серпы, крючьями-когтями. Лишь разум, ясный и отстранённый, оставался прежним – и тем невыносимее было осознавать чудовищность происходящих с ним перемен.

Когда-то он не придал значения горстке людей, что нашли пристанище в его владениях. Но их скверна, тёмная и липкая, словно испорченный мёд, просочилась в корни, отравила ручьи. Звери умирали мучительной смертью и восставали вновь – уродливыми, дергающимися тварями, где от прежнего, благородного облика оставался лишь один, насмешливо ухмыляющийся череп. Лес, его детище, корчился в агонии, необратимо искажаясь, а вместе с ним мутировал и его вечный хранитель.

Смерть была для него так же естественна и необходима, как смена сезонов. Но это... это медленное перерождение было извращением самой его сути, насилием над природой. Он боялся не гибели, а того, во что окончательно превратится, навсегда утратив своё "Я".

Внезапно густой, удушливый дым, пахнущий остывшей золой и тленом, врезался в незримый защитный купол, сплетённый им из последних, уже искажённых сил умирающего леса. Чёрный, плотный сгусток, словно пуля, рухнул на выжженную землю. Дым рассеялся, и из него возникла женская фигура в простом пилигримском одеянии, что не могло скрыть её божественной сути. Длинные белые, как первый снег, волосы, живые, ветвистые татуировки, ползущие по рукам и шее, словно корни ядовитого плюща. Вместо глаз – два бездонных оранжевых огня, на губах – чёрная, отчётливая метка в виде паучьей лапы. Вокруг её ног метались, издавая тихий шелестящий вой, полупрозрачные тени с звериными черепами вместо голов. Марена. Сама вестница перерождения.

– Тебе не избежать своего конца, хранитель, – её голос был спокоен и холоден, как глубины зимнего озера. – И не тебе решать, когда и как он настанет. Твой танец окончен.

– Как и тебе, Мара, – скрипучим, многослойным голосом ответил Знахарь. – Мы оба – лишь слуги высшей воли, проводники её законов. Не более. Владыками нам не быть.

– Ты упрямый слепец и не видишь ту пагубу, что сеешь, – в её ровном тоне впервые прозвучала почти человеческая жалость, от которой становилось ещё страшнее. – Оставь эту бессмысленную борьбу. Сложи с себя бремя. Я дарую тебе истинное перерождение, чистоту небытия, как положено по древнему уставу.

– Я знаю, что делаю, – маска на его лице исказилась в уродливом, деревянном оскале. – Это ты, богиня, нарушила извечный закон. Твой яд, твоя неестественная хворь губит мой лес! Смотри! – он дрожащим когтистым пальцем указал на ближайшие деревья, чьи стволы покрылись оранжевой, пульсирующей плесенью, а ветви скрючились в немыслимых позах. – Твоя порча обращает жизнь в чудовищ! Ты – осквернительница!

– СЛЕПЕЦ! – терпение Марены лопнуло, и её голос прорвался раскатом грома, от которого задрожала земля. – Лес был осквернён и болен ещё до моего прихода! Твоя слепая, удушающая опека взрастила этих монстров! Ты сам отгородился от живого мира туманом и тварями, не замечая, как гниешь изнутри, как тлеет твоя собственная суть! Я пришла не как палач, а как целительница, чтобы положить конец этому мучительному, искажённому бытию и дать лесу шанс на новую, чистую жизнь!

– Нет, – огни в его маске угасли, словно он закрыл глаза, отгораживаясь от её слов. Он не допускал и тени сомнения в своей правоте. – Всё рождается, живёт и умирает по единому, незыблемому закону. Болезнь, борьба, смерть – всё идёт от естества и естеством же заканчивается. Иного конца, твоего конца, общий закон не примет. Как и я.

Коса богини, длинная, тонкая, излучающая морозный свет, материализовалась в её руке. Первый удар обрушился на купол. Он был абсолютно смертелен для всего живого – пространство внутри него взвыло, и то, что секунду назад было почвой и остатками растительности, обратилось в мелкий, тлеющий пепел. Но купол, сотканный из отчаяния и воли, устоял.

– Наглец! Ты слеп и глух! – ещё один взмах косой, рассекающей саму реальность – и снова тщетно. Лишь трещины побежали по незримой поверхности. – Твой выход к людям, твоя попытка найти помощника – ничего не изменили! Цель уже достигнута, семя проросло. Осталось лишь... завершить начатое...

Плотный дым снова поглотил её, и она исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив его одного в абсолютно мёртвом, беззвучном круге, в самом эпицентре гниющего, но всё ещё сопротивляющегося леса.

Ту странную, едва уловимую перемену в самом воздухе леса – будто он затаил дыхание – заметила одна лишь Рысь, но не стала вникать. Её инстинкты, всегда острые, сейчас были настроены на иное. Скоро они навсегда покинут это убежище, и всё, что происходило с лесом, теряло для неё всякий смысл.

В хижине, пропахшей дымом и напряжённым ожиданием, их ждал Кот. Увидев незнакомую низенькую фигуру с веснушками и большими испуганными глазами, он нахмурился и быстрым, почти воровским движением спрятал за спину пачку разграфлённых бумаг, явно позаимствованных из княжеской канцелярии.

– Это и есть тот самый легендарный взломщик, что спасёт нашу шкуру? – язвительно, с тяжёлым взглядом, спросил он, оглядывая Маню с ног до головы.

– Да, – коротко кивнул Коршун, его голос не допускал сомнений. – В её навыках можно не сомневаться. Она открыла то, что другим не под силу.

Этот лаконичный, но абсолютно уверенный ответ прозвучал для Кота зловеще. Он не знал о магическом контракте, и в его голове тут же начали роиться худшие подозрения.

– Ты всё подготовил? – Коршун, не теряя темпа, перешёл к делу, его взгляд скользнул по столу.

– Всё, – Кот с некоторой неохотой выложил на стол развёрнутую схему усадьбы Ладыгина. – Планы этажей, маршруты патрулей, расписание прислуги с именами. Я отметил рекомендуемые пути проникновения, но Рысь, – он бросил на неё колкий взгляд, – наверняка захочет внести свои "поправки".

Трое – Коршун, Рысь и Кот – склонились над чертежами, образуя тесный круг. Маня молча наблюдала с краю, чувствуя себя лишней. Кот нервничал, его пальцы барабанили по столу, и он то и дело бросал на Рысь раздражённые, полные скрытого упрёка взгляды; она же, напротив, игнорировала его пространные стратегические выкладки, её внимание привлекали лишь сухие данные: графики смен караулов, интервалы обходов. Но оба они, каждый по-своему, смотрели на Коршуна – Кот с подавленной, почти яростной тревогой, Рысь – с необычной, глубокой вдумчивостью, будто взвешивая что-то на незримых весах.

Атмосфера была непохожа на банду Мани. Там босс давил авторитетом, страхом и немедленной расправой. Здесь же шли жаркие, почти равноправные споры, и Коршун, хмурясь, действительно прислушивался к доводам обоих, находя компромисс. Эта странная слаженность, проступающая сквозь густое взаимное раздражение, поразила и слегка обеспокоила её.

И тут страх, холодный и липкий, снова подкатил к её горлу комом. В её старой шайке за провал ломали пальцы, а то и кости. А если этот знаменитый сейф Ладыгина окажется ей не по зубам? Если она подведёт этих странных, непредсказуемых людей?

– Есть какие-то замечания? Взгляд со стороны? – Коршун поднял голову и вывел её из оцепенения.

– Я... прослушала, простите, — смущённо пробормотала она, чувствуя, как краснеет.

– Тогда садись сюда, – он указал на свободное место рядом со собой. – Твоя роль хоть и короткая, но решающая. Без тебя и твоих рук – полный провал и короткая дорога на виселицу для всех нас.

– Как оптимистично, – фыркнул Кот, закатывая глаза.

– Не время для твоего сарказма, – жёстко отрезал Коршун. – Дай ей краткую, понятную выжимку. Что, где и когда ей делать.

Её голос сначала дрожал и срывался, но пристальное, оценивающее внимание Кота и молчаливое, но ощутимое одобрение Рыси, следившей за её словами, постепенно придали ей уверенности. Опираясь на свой богатый опыт побегов из самых неприступных мест, она нашла на идеальной схеме Кота один потайной ход, ведущий из кладовой в старую прачечную, – лаз, неизвестный даже ему. Тот, к её удивлению, не стал спорить, а лишь с новым интересом посмотрел на неё и кивнул, впечатлённый. Напряжение между ними если и не растаяло полностью, то заметно ослабло.

Когда окончательный план был утверждён и все роли распределены, Рысь, по своему обыкновению, молча поднялась и вышла за снаряжением, не предложив ни помощи, ни советов. Коршун тем временем, чтобы разрядить обстановку, вкратце рассказал Мане об их пути сюда, о стычке на перевале, дополняя сухие факты её собственными, ещё свежими воспоминаниями.

Кот слушал вполуха, погружённый в свои мысли, но к истории про снежных эльфов неожиданно оживился, его жёлтые глаза сузились.

– План твоей поимки, если честно, был идиотский, – покачиваясь на задних ножках табурета, сказал он Мане. – Слишком театрально. Как ты, такая юркая, в него влипла?

– Решение принимала не я, – гнусаво ответила Маня, пожимая плечами. – Всё решал босс. Ему было плевать, кого посылать на убой, главное – результат.

– Рысь цела? – уточнил Кот, и в его голосе прозвучала не забота, а чисто профессиональное любопытство. – После всей этой круговерти?

– Устала, в синяках, но жива. В стычке с эльфами, если и ранена, то ничего серьёзного, – ответил Коршун.

– А я-то думал, ферзь в нашей партии – это ты, – бросил Кот Коршуну многозначительную фразу и, не став объяснять её смысл, снова ушёл в себя, замолчав.

Его разум и тело неожиданно расслабились, будто с него сняли тяжёлый груз. Он закрыл глаза, и перед ним чётко возникла шахматная доска, усыпанная фигурами.

Коршун – ферзь. Сочетание стратегического ума и грубой силы, способность бить в любом направлении. Рысь – слон. Её сила не в прямолинейной атаке, а в диагональном, неочевидном ударе; она охотник, а не солдат, её мышление иное. Маня – пешка. Пока что слабая и уязвимая, но способная в решающий момент, на последней линии, превратиться в любую нужную фигуру. Он – конь. Всегда оказывается там, где его не ждут, ходом "Г" нарушая все логические построения. А Вальтер... ладья. Прямолинейная, мощная сила. Но на чьей же стороне он стоит? И кто противник – один Ладыгин или кто-то ещё?

Он снова с горечью осознал, что явно что-то упускает, какую-то важнейшую деталь, но сил и желания снова ломать голову уже не было. Усталость брала своё.

Шорохи собираемых вещей и приглушённые, деловые голоса вывели его из раздумий. Группа собиралась в путь, к решающей схватке. Кот, не открывая глаз, лишь молча махнул им рукой, словно отмахиваясь от назойливых мух, и остался сидеть в опустевшей хижине, в гнетущем одиночестве, дожидаясь неизбежной развязки.

***

Покой Вальтера был безнадёжно и окончательно разрушен тем унизительным визитом. Это была не просто дерзость – это был целенаправленный удар в самую суть. Мысль о том, что какой-то жалкий разбойник, гнусный желтоглазый бандит, знает о его собственном прошлом больше, чем он сам, не давала ему ни минуты покоя, отравляя каждый вздох. Это чувство точило изнутри, как ржавчина. Отец... Неужели Исай, честный и преданный слуга, на самом деле пожертвовал собой, чтобы спасти сына мятежника? Чтобы покрыть его, Артура, своей верностью? Но тогда почему самого его, отпрыска потенциального предателя, не только не тронули, но и позволили сделать карьеру, дослужиться до капитана княжеской гвардии? Неужели это была не милость – а насмешка, тонкий, изощрённый расчёт, в котором он был лишь пешкой?

Слишком много лжи. Слишком много намеренно расставленных пробелов в его собственной биографии. И все эти вопросы, все эти оборванные нити, словно по злому умыслу, вели к одному-единственному человеку, чьё имя отзывалось в нём шипучим холодом.

Вальтер сорвался. Терпение, долг, дисциплина – всё, на чём держалась его жизнь, рухнуло в одночасье, сметённое вихрем горьких подозрений. Он больше не мог служить слепым орудием в чужих руках. Он должен был узнать правду. Услышать её из первых уст. Любой ценой.

Глубокой ночью, когда княжеский двор погрузился в сон, он грубо поднял с постели перепуганного конюха, в упор не видя его испуганного лица. Не отвечая на вопросы, он молча оседлал своего лучшего, быстрого как ветер скакуна и, не оглядываясь на спавшие башни имения, во весь опор помчался по самой короткой, пыльной дороге, что вела прямиком к усадьбе Тараса Ладыгина. На карту было поставлено всё – его честь, его прошлое и, возможно, сама его душа.

В это же самое время, когда Вальтер скакал по пыльной, заросшей дороге, группа Коршуна, ведомая почти звериными инстинктами Рыси, вышла коротким и опасным путём через самое сердце леса к опушке, скрывавшей усадьбу. Они шли тропами, не отмеченными ни на одной карте, и это дало им фору. Они опередили Вальтера – возможно, на целый день, а может, всего на несколько роковых часов.

Измождённые, с лицами, запылёнными усталостью и напряжением, они разбили походный лагерь для последнего, краткого привала перед решающим броском. Воздух был густ от невысказанного. Коршун, стоя над разложенной на мху схемой, в который раз, как заклинание, прошёлся по плану, вдалбливая его в сознание каждого: "Рысь проникает первой через старый служебный ход, обезвреживает стражу и открывает проход. Затем мы пробираемся по чёрной лестнице к кабинету. Груша вскрывает дверь, затем сейф. Пока она работает, мы с тобой, – он кивнул на Рысь, – прикрываем тылы. Тишина и скорость – наш главный козырь".

В конце, оторвав взгляд от чертежа, он пристально, почти пронзительно посмотрел прямо на Рысь, ловя её отстранённый взгляд:

– Запомни, если что-то пойдёт не по плану, если поднимется тревога, ты бросаешь всё и вытаскиваешь Грушу. Первой. Её жизнь в приоритете. Ясно?

Она замедлила с ответом. Всего на долю секунды, но эта крошечная пауза прозвучала громче любого крика. Её взгляд, обычно пустой и ясный, на миг затуманился, будто она оценивала не задачу, а что-то иное.

– Ясно, – наконец произнесла она, и её голос был ровен, но в нём не было привычной немедленной готовности.

Эта пауза, это новое, нечитаемое выражение на её обычно каменном лице – всё будило в нём давнюю, дремлющую паранойю. Всплыли воспоминания: их странная, двусмысленная сцена в гостинице, её непривычная разговорчивость в последние дни... Он с усилием отогнал их, списав на предбоевое напряжение, на нервы, которые щекочут у всех. Слишком многое – всё, ради чего они жили все эти годы, – зависело от успеха этой одной, единственной авантюры. Доверие было их последней валютой.

Больше слов не было. Они затаились в кустарнике, слившись с тенями, и дождались, когда тяжёлая, лакированная карета Ладыгина, запряжённая парой вороных, плавно скользнёт за кованые ворота усадьбы. Когда последний звук её колёс затих в вечерней тишине, Коршун кивнул. Началось проникновение.

Кот уже мысленно праздновал победу, пытаясь едким самогоном выжечь из себя усталость и томительное ожидание. Но что-то грызло его изнутри, назойливо и неотступно, как зубная боль. Почему мысли, против его воли, снова и снова возвращались не к деталям плана, не к схеме усадьбы, а ко всему их пути? Ко всей этой долгой, извилистой дороге, что привела их к этим стенам.

Это было не просто беспокойство или страх перед завтрашним днём. Это было его ворованное, отточенное в бесконечных интригах чутьё, внезапно обострившееся до состояния лезвия, готового вонзиться в горло.

С лихорадочной скоростью он перебрал всё в уме. Схемы – он проверял их десятки раз, они были безупречны. Расписание Ладыгина – он помнил его лучше, чем собственное имя, всё было выверено до секунд. Подвоха там не было. Тогда что? Что он упустил?

Перед его внутренним взором, как проклятые, замелькали обрывки воспоминаний. Их первая встреча с Коршуном, спасение от жадного ростовщика, положившее начало их странному союзу... Долгие, изнурительные поиски идеального убежища, укромного и безопасного... И тут, словно удар молнии, его осенило. Ослепительно и ужасающе.

Рысь.

Она появилась из ниоткуда, словно возникла из тумана. Слишком искусна, слишком смертоносна для обычной уличной отребы. Слишком спокойна и невозмутима перед лицом любой опасности. Слишком готова на любую, самую безумную авантюру, которую предлагал Коршун. И при этом – почти никогда не конфликтовала с ним, принимая его решения с пугающей покорностью.

А её внезапные, казалось бы, беспричинные вспышки? Те "уроки" с ножом у горла, с унизительным втаптыванием в груду добра? Он списывал это на её скверный характер, на взаимную неприязнь. Но что, если это было нечто иное? Если это были точечные, хладнокровные зондирования? Проверка его слабостей, его реакций, границ его страха и покорности?

Мысль ударила с такой сокрушительной ясностью и таким леденящим душу ужасом, что у него перехватило дыхание. Она – пригретая змея. Не просто наёмница с причудами, а засланный казачок, всё это время игравшая свою роль, выжидавшая нужный момент.

В одно мгновение всё перевернулось. Плевать на Ладыгина и его проклятый сейф! Плевать на месть и княжеские интриги! Главная, смертельная угроза все эти годы была не снаружи, а внутри их круга. Она была рядом, дышала с ними одним воздухом, прикрывала им спину.

Он, не помня себя, с размаху швырнул бутылку о стену, и она разбилась с тоскливым звоном. Не думая, не планируя, движимый одним лишь животным порывом предотвратить катастрофу, он сорвался с места и пустился бежать к усадьбе по самой короткой, тайной тропе — той, что он когда-то, движимой паранойей, выучил, украдкой следя за маршрутами самой Рыси. На всякий случай. Этот случай настал.

Карета Ладыгина, плавно катившаяся по укатанной дороге, внезапно замерла, прервав его размышления. Лёгкая тень раздражения скользнула по его лицу. Не меняя позы, он отодвинул бархатную створку.

– В чём дело? – его голос был ровен и спокоен, как поверхность лесного озера, но взгляд, холодный и тяжёлый, выдавал мгновенно вспыхнувшее раздражение.

– Барин... на дорогу, прямо перед лошадьми, выскочил офицер... – кучер, бледный как полотно, сглотнул, боясь поднять глаза. – В мундире... Капитан Вальтер, кажись. Испуганный, помятый... Побежал, не разбирая дороги, прямо к вашей усадьбе.

Брови Ладыгина медленно поползли вверх. Длинные, холёные пальцы его правой руки принялись отбивать неторопливую, задумчивую дробь по полированной деревянной дверце. Тук... тук... тук... В этом стуке была вся его суть – расчётливый, неумолимый ритм.

– Разворачивайся, – произнёс он мягко, и на его губах расплылась та самая улыбка, что заставляла трепетать придворных – беззубая, холодная и полная безмолвного торжества. – Возвращаемся. Похоже, блудный сын... наконец-то созрел для возвращения в отчий дом. Негоже оставлять его там без радушного приёма.

Тем временем банда, как тени, проскользнула в кабинет. Внутри царила удушающая роскошь: стеклянные глаза охотничьих трофеев смотрели со стен, огромный гобелен изображал сцены триумфальной охоты. Рядом с массивным дубовым столом стояла изящная шахматная доска с заказными фигурами из слоновой кости и эбенового дерева. На подоконнике, будто в немом поединке, застыли два короля – с гербами Ладыгиных и Лебедевых.

Коршун узнал доску. Это, возможно, была партия, где его отец когда-то поставил мат Ладыгину. Зачем враг хранил это напоминание о собственном унижении? Как трофей? Или как вечное жерновом на шее?

Мысли разом прервал тихий, но отчётливый щелчок – Груша приступила к сейфу. Сердце Коршуна заколотилось, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами. Ладыгин не должен вернуться... Кот был в этом уверен. Он проверил всё.

В этот самый миг из зала донёсся оглушительный грохот, словно рухнула люстра.

– Ч-что это? – испуганно обернулась Груша, её пальцы замерли на замке.

– Продолжай! Ни на что не отвлекайся! – Коршун как пружина рванулся к двери. – Рысь, со мной! Груша, свистнешь, как только вскроешь! Бросаешь всё и уходишь!

В голове не было мыслей – только годы ненависти, подготовки и боли, сведшиеся к этому единственному мгновению. Они выскочили в зал – и Коршун замер, будто врезавшись в невидимую стену. Ладыгин стоял посреди зала, невозмутимый и спокойный, а рядом с ним, с лицом, искажённым внутренней борьбой, – Вальтер.

Хозяин усадьбы встретил его той самой, много лет виденной в кошмарах, спокойной улыбкой. В горле у Станислава встал ком, сдавив дыхание. Столько лет! Столько планов, столько крови! А он не мог вымолвить ни слова, превратившись в того самого беспомощного юнца перед лицом своего кошмара.

Ладыгин слегка склонил голову набок, с почти отеческим снисхождением.

– А сынка моего не взял с собой? Что ж, невелика потеря. Выжившего отпрыска мятежника хватит. Капитан Вальтер, исполните ваш долг – арестуйте этого преступника.

Вальтер сделал шаг вперёд, его кулаки были сжаты.

– Сначала скажите, что на самом деле случилось в поместье Лебедевых. Как погибли мои родители? Говорите правду!

– Всё до неприличия просто, капитан, – Ладыгин развёл руками. – Князь Борис Лебедев готовил государственный мятеж. Я предоставил неоспоримые доказательства – личную переписку его жены, Кирсы, с её узарийскими покровителями. Великий князь, разумеется, приказал искоренить проказу. Ваши родители... увы, просто оказались не в том месте и не в то время. Трагическая случайность.

– Ложь! – крикнул Коршун, и его голос сорвался от давней боли. – Мать никогда не вела переписок! В роду Бонсов женщин намеренно не учили грамоте! Это был закон!

– У вас есть эти самые доказательства? – усмехнулся Ладыгин, играючи. – Или только детские воспоминания?

– В архивах! В документах о наследовании княжества чёрным по белому написано: "Не передавать во владение женщинам, ибо те не владеют даже самыми базовыми науками и не владеют письменным пером"! Ты не мог не сохранить такой уникальный документ – слишком ценный рычаг!

Улыбка сошла с лица Ладыгина, как маска.

– Капитан, хватит медлить! – рявкнул он, и в его голосе впервые прозвучала сталь.

Вальтер замер в мучительной нерешительности. Ладыгин резким жестом подал знак.

Коршун едва успел инстинктивно отпрянуть, и удар кинжала лишь остриём распорол рукав – Рысь атаковала молча, сзади. Он откатился, но она была уже на нём, её клинки, словно жалящие змеи, оставляли на его руках и щеке тонкие, кровоточащие порезы. Он оттолкнул её мощным ударом ноги в грудь.

– Когда? – выдохнул он, и в этом одном слове была вся его разбитая вера.

– С самого начала, – холодно, без тени сожаления, ответила она. – Жаль, что всё так... банально закончилось.

Она не давала ему опомниться, её атаки стали ещё более яростными и точными, она била по старым ранам, которые сама же и перевязывала. Коршун, отчаявшись, рванулся к Ладыгину, пытаясь спровоцировать Вальтера, заставить его сделать выбор. Мечи скрестились с сухим, звенящим лязгом. Артур защитил разбойника от удара в спину.

– Я бы устроил тебе честный суд, – парировал Ладыгин выпад Коршуна, его фехтовальный стиль был отточенным и экономичным. – Но ты сам выбрал себе позорную смерть в грязи, как и подобает твоему роду.

– Ты ответишь за всё, урод! За каждого, чью жизнь ты сжёг!

Их схватка была яростной и неравной. Ладыгин фехтовал изощрённо, с холодным расчётом, Коршун – яростно, с отчаянием обречённого. Они сблизились у высокого арочного окна, и Ладыгин резким, отточенным движением сдёрнул шнур, обрушив тяжёлый плюшевый занавес прямо на Коршуна. Тот оказался под слепящей, душащей тяжестью, и клинок противника упёрся ему прямо в глаз, прижимая веко.

– Грубая сила, дикость – ничто против тактики и ума. Жаль, ты так и не понял этой простой истины. Всё в этом мире решают не кулаки, а идеи.

В это время Рысь уже практически одолела Вальтера, её движения были безжалостны и эффективны. Её финальный удар, направленный в горло, должен был стать последним – но оглушительный грохот выстрела отбросил её вперёд. Пуля вошла чуть ниже лопатки, и на её спине мгновенно расползлось алое пятно.

В дверях, окутанный пороховым дымом, стоял Кот с дымящимся самострелом в руках.

– Руслан... – прошипел Ладыгин, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на неподдельное изумление.

– Заткнись, мразь, – холодно оборвал его Кот. – Прикончил мать, меня годами пытался сломать. Думаешь, я хоть на день забыл об этом?

– Ты не посмеешь убить меня, – голос Ладыгина дрогнул, в нём зазвучала неуверенность. – Я твой отец.

– В ногу – посмею, – без тени сомнения ответил Кот.

Тарас, действуя на инстинктах, рванул к себе оглушённого Коршуна, подставив его под выстрел как живой щит. Выстрел грянул – и Коршун с стоном рухнул на паркет. Но Кот, не моргнув глазом, будто так и планировал, выхватил из-за пояса ещё один, припасённый самострел и, почти не целясь, выстрелил отцу в ногу.

– Прими это как аванс. Остальное получишь на суде.

В зал, гремя оружием, ворвалась ошеломлённая стража. Жёлтые, как у хищной птицы, глаза Кота холодно и методично скользнули по каждому лицу, вынуждая опустить взгляды.

– Мой отец, Тарас Ладыгин, вступил в преступный сговор с этим разбойником, чтобы свергнуть великого князя, – голос Руслана был твёрдым и металлическим, без единой ноты сомнения. – Я лично застал их при обсуждении деталей и попытался арестовать бандита, но отец... вступился за него и подставился под пулю.

Охрана замерла в нерешительности, взгляды метались между своим поверженным хозяином и его внезапно обретшим власть сыном.

– Люди капитана Вальтера уже изымают компрометирующие документы из сейфа в кабинете, – Кот обвёл их взглядом, в котором читалась готовая обрушиться кара. – Кто ослушается моего приказа – будет немедленно казнён как государственный предатель. Выбор за вами.

Этого хватило. Ладыгин, годами выстраивавший паутину интриг, в одночасье сам оказался в её липких нитях. Стража, с облегчением найдя нового, более сильного хозяина, схватила и его, и тяжело раненого Коршуна.

Кот заметил, что тела Рыси на полу нет – лишь алая, прерывистая полоса вела через парадную лестницу наверх. Он, не спеша, двинулся по этому следу.

– Почему... стрелял в неё? – с трудом, сквозь боль, просипел Коршун, которого солдаты уже поднимали с пола.

– Будь она искренне на твоей стороне, Вальтер уже минуту назад был бы мёртв, а не стоял бы здесь в раздумьях, – бросил ему через плечо Кот. – Она его в десять раз сильнее.

– Ты... знал? – в глазах Коршуна читалось отчаяние.

– Нет, – покачал головой Кот. – Но сейчас узнаю.

Он отдал солдатам короткий приказ оказать раненым необходимую помощь и, не оглядываясь, пошёл по кровавому следу.

На пути по мраморной лестнице он срывал со стен дорогие гобелены и портреты, обнажая скрытые под ними десятилетиями старые, тёмные пятна крови – немые свидетельства его детства. Ему не нужны были вопросы или доказательства, он и так всё помнил до мельчайших подробностей.

В кабинете Рысь сидела в кресле Ладыгина, прислонившись к высокой спинке, и перебирала окровавленными, почти не слушавшимися пальцами разбросанные бумаги. Груша, бледная от ужаса, пыталась кое-как заткнуть тряпками сочившуюся рану на её спине.

– Ты могла убить Коршуна в первую же секунду. У тебя было сто возможностей, – ровно констатировал Кот, останавливаясь в дверях.

– Не верь, если не хочешь, – она не подняла на него глаз, её голос был слабым, но чистым. – Я не сражалась с ним. Я отводила его удары. Все, кроме последнего.

– И под выстрел подставилась специально? Зная, что я приду?

Кот ждал привычной колкости или ледяного молчания. Но её взгляд, скользнув по его лицу, упал на алый след её собственной крови, медленно ползущий по паркету от её кресла. Что-то в её сжатых челюстях дрогнуло.

– Хватит, – она с усилием откинула голову. – Ладыгин знал, где искать следы моей матери. Коршун искал своё прошлое, а я – своё. Я заплатила свою цену и теперь у меня есть нить. Всё, что я хотела.

– И ради этого призрака ты сожгла всё? – он с размаху сбросил с доски шахматного короля с гербом своего рода, и тот с сухим стуком отскочил о стену.

– Плевать мне на ваши княжеские интриги и счёты, – в её голосе впервые прозвучала хриплая, беззвучная усталость. – Я была нужна Ладыгину, пока он был свободен и мог вести поиски. Теперь он в клетке. Моя охота закончена. Предав Коршуна, я ничего не теряла. Предав Ладыгина... я похоронила бы последнюю надежду узнать, кто я.

Кот смотрел на неё, и первоначальная злость медленно уступала место глубочайшему, почти физическому недоумению. Он ожидал найти коварную интриганку, а увидел... загнанную в тупик охотницу.

– И кто же ты? – спросил он наконец, и это был не допрос, а попытка понять.

– Кира Белес, – выдохнула она, глядя в потолок. – Дочь снежного эльфа и человеческой матери. Полукровка. Изгой для обоих миров. И теперь, наконец, просто сирота.

Так вот какая тайна скрывалась за её нечеловеческой ловкостью и силой все эти годы. Но теперь, произнесённая вслух, она звучала не как разгадка, а как эпитафия. Он ожидал услышать оправдание или новый замысел, а получил лишь констатацию полного поражения.

Все враги были повержены. Формальная власть над княжеством и судьбами этих людей – теперь в его руках. Но чем прочнее он ощущал эту власть, тем больше чёрная, всепоглощающая пустота разъедала его изнутри. Впереди был суд, княжеский следователь и вопросы, на которые ему придётся отвечать. Одному.

– Проваливайте, – сказал он тихо, без злобы, почти с облегчением. – Чтобы духу вашего... чтобы и тени вашей больше никогда не было в этих стенах. Но когда княжеский следователь потребует свидетельства – ты явишься по моему зову. Это не просьба. Это цена твоего ухода.

Она медленно, болезненно поднялась, опираясь на стол.

– Ты получишь свои свидетельства. Но не требуй ничего сверх того. Наши счёты закрыты.

Он подошёл к столу и с одного удара опрокинул шахматную доску. Фигуры с сухим, бессмысленным грохотом покатились по полированному паркету. Он больше не был фигурой на доске. Но мысль о том, чтобы занять место игрока, вызывала у него тошноту.

– Вот он, мой триумф. Тишина и пыль...

***

В сырой, пропахшей плесенью и отчаянием темнице оглушительно лязгнула тяжёлая решётка. Вошёл Коршун – его плечо было перевязано грубой тканью, лицо покрывали свежие шрамы, но глаза горели холодным, ясным огнём, в котором не осталось ни капли прежней ярости. Ладыгин сидел на каменной скамье, и в его прямой, неестественно гордой позе читалось всё то же, заученное до автоматизма надменное спокойствие, последний бастион его павшей империи.

– Борис Викторович... Кирса... мои братья Родион, Светозар... сёстры Вера, Галя... – Станислав говорил почти шёпотом, но каждый звук, каждое имя падали в гробовую тишину камеры с весом надгробного камня. – Даже детей... малых, не говорящих ещё. Всех.

– И многих, многих других. Не трать силы и время на то, чего никогда не существовало, – безразлично, будто констатируя погоду, ответил Тарас. – Совести. Справедливости. Высшего смысла.

– За что? – голос Коршуна дрогнул, но не от злобы, а от предельного изнеможения. – Мой род верой и правдой служил великому князю. Никогда не предавал.

Ладыгин усмехнулся, и в этой сухой, беззвучной усмешке сквозила нечеловеческая, леденящая жалость.

– И это спрашивает человек, годами с упоением носивший маску грязного бандита, живший в грязи и питавшийся ненавистью? Причин... было множество. Сила и влияние твоего отца. Его богатство, его связи, его независимый нрав... – Он сделал театральную паузу. – Но главное... сама возможность. Она возникла, как щель в стене. Я её увидел. И взял. Потому что мог.

– И... всё? – Коршун опустил занесённый было за спину нож. Его рука повисла плетью, беспомощно и бессмысленно. – Из-за этого... из-за простой "возможности"... мой род стёрли с лица земли? Сожгли заживо?

– И всё.

В тот миг, под сводами темницы, Станислава осенило с такой сокрушительной силой, что у него подкосились ноги. Его семья, его жизнь, его боль – всё это погибло не за некие великие грехи, не в битве с титаном, а просто так. Для великого зла нужен великий замысел. А для этого... достаточно лишь мелкого, скучающего человека. Вся его месть, вся выстраданная годами, выжженная в душе боль – оказались колоссальной, чудовищной пустотой. Они не стоили даже благородного злодейства.

Ярость, пылавшая в нём годами, та самая, что согревала его в стужу и вела вперёд, погасла разом, оставив после себя лишь горсть холодного, безвкусного пепла. Годы жизни, украденные и отданные на алтарь ненависти к этому человеку. Вся его личина Коршуна, вся его легенда – были лишь бледным отражением чужого, мелкого и ничтожного замысла.

Он посмотрел на Ладыгина – и вдруг, с пронзительной ясностью, увидел не титана зла, не коварного дракона, а... больного старика. Жалкого, испуганного человека, который за своей грандиозной игрой в величие и власть отчаянно скрывал абсолютную, всепоглощающую внутреннюю пустоту. Ему была нужна не власть, не богатство – ему была нужна чужая, огромная, вселенская боль как единственное доказательство его собственного существования.

– Я думал... я верил, что ты чудовище, – тихо, почти с жалостью, сказал Станислав. – Но ты... ты хуже. Чтобы сеять хаос, не нужны титанические усилия. Достаточно одного подлого шёпота в нужное ухо. Ты – ничто. Пустое место в дорогой одежде. И чтобы убедить в этом мир, чтобы хоть как-то доказать, что ты есть, ты уничтожал жизни.

Маска надменности на лице Ладыгина дрогнула, поползла, обнажив под собой зияющую трещину панического, животного страха. Эти слова, произнесённые без ненависти, с холодным состраданием, жгли его больнее, чем любое обвинение в злодействе, чем пытки или казнь.

– Нет! – его голос впервые сорвался на высокий, истеричный крик, в котором слышалась агония всей его жизни. – Я – Тарас Игнатьевич Ладыгин! Советник князя! Герой Отечества! Пусть лучше в летописях останутся рассказы о моём злодействе, чем не останется ничего! Убей меня! Доведи пьесу до конца! Сыграй свою роль!

Станислав медленно, с бесконечной усталостью, покачал головой. В его глазах не было ни ненависти, ни гнева, ни даже презрения – лишь бездонная яма, откуда валит пепел от истлевшей злобы.

– Нет. У меня... у меня больше нет для тебя ролей. Спектакль окончен.

Он развернулся и пошёл к выходу, к щели света под дверью.

– Отомсти мне! – закричал старик, и в его голосе зазвенела настоящая, неконтролируемая, животная ярость и боль. – ОТОМСТИ!

Станислав не обернулся, не замедлил шаг. Дверь захлопнулась с тяжёлым, финальным стуком, навсегда отсекая истошный, бессильный, одинокий вопль – подлинный звук призрака, так и не сумевшей за всю свою долгую жизнь стать хоть чем-нибудь.

Подойдя к узкой решётке, откуда пробивался слепящий столб полуденного солнца, Станислав опустился на колени и попытался помолиться – не как мститель Коршун, не как несчастный княжич, а как простой грешник, затерянный на бесконечной тропе, вымощенной костями мертвецов. Скверна, годами копившаяся в его душе, яростно воспротивилась, отозвавшись жгучей, выкручивающей болью в суставах, попыткой вновь разжечь в сердце знакомую, уютную тьму. Но теперь он не сопротивлялся. Он был готов принять эту боль – не как кару, а как долгожданное очищение, как плату за право снова стать человеком.

Яд Марены не исчез и не был побеждён. Он преобразился. Не по мановению высших сил, а по воле одного-единственного человека, нашедшего в себе силы выбрать иной путь. Сквозь кожу на его сведённых судорогой руках проступила та самая тьма, превратившись в сложные, ветвистые, похожие на древние руны отметины, чей смысл был ему пока неведом. Но по тому, как затих в груди вечный шторм, он чувствовал – мир наконец услышал его молитву.

В это самое мгновение, в сердце леса, оранжевый, всепоглощающий мор уже почти поглотил последние островки угасающей жизни. Знахарь, прикованный к своей гибнущей земле, мог лишь наблюдать, как умирает всё, чему он посвятил вечность. Но тут его, словно ударом молота, пронзила вспышка – не света, не тьмы, а некоего третьего качества, алого, как артериальная кровь, и живого, как первое дыхание.

Она коснулась ближайшего окаменевшего дерева. Камень не рассыпался в прах, а истончился, словно воск, и из самого сердца гнили и тлена пробился настойчивый, ярко-алый росток. На мёртвой, потрескавшейся коре вспухли бархатистые, синеватые грибы, а у основания взошла трава неземного, фосфоресцирующего цвета. Это была не победа жизни над смертью – это было их слияние, рождение некоего третьего состояния. Скверна не уничтожалась, а становилась горючим, питательной средой для формы жизни, доселе неведомой этому миру.

Защитный купол, что держался лишь силой последнего отчаяния, с тихим хрустом рухнул. Но оранжевая чума не хлынула внутрь – её отбросила, поглотила и переплавила новая волна, алая, исходившая теперь из самого сердца Знахаря. Его хитиновый панцирь затрещал, не выдерживая мощи и чистоты энергии, которую он впустил в себя, в которую превратился. Вся его чудовищная оболочка пала, как ненужные, истлевшие одежды, и на выжженном пепелище, под ярким солнцем, встал мальчик со светлыми, вьющимися волосами и глазами цвета спелой, сочной вишни.

Тень накрыла его. Марена была уже здесь, возникнув из самой пустоты. Её взгляд, лишённый зрачков, медленно скользил по новорождённому духу, и в нём не было ни гнева, ни удивления – лишь бездонное, вневременное любопытство.

– Начало, – произнесла она, и это был не вопрос, а констатация свершившегося, неизбежного, как смена эпох. – Ты должен был стать Концом. Чьей же рукой, чьим страданием была внесена эта... поправка в извечную песнь судьбы?

Мальчик посмотрел на неё, и в его ясном, глубоком взгляде не было и тени страха, лишь спокойное, безмятежное узнавание, будто он встретил старого друга.

– Яр, – сказал он просто, словно представляясь тому, кто и так всё знал.

– Марена, – отозвалась она, и в миг между ними промелькнула и пронеслась целая тысяча невысказанных смыслов, договоров и пророчеств. – Мы встретимся в последний раз. Обещаешь ли ты, новорождённый, донести этот облик, эту суть до нашего финального свидания? – Её голос звучал так, будто она предлагала не обет, а проверяла на прочность самый фундамент мироздания.

Яр задумался. Он задумался не на секунду и не на минуту, а на промежуток времени, несоизмеримый с человеческим. Затем, обретя абсолютную ясность, кивнул. У его босых, прилипших к земле ног, на потрескавшейся, мёртвой почве, распустился первый, хрупкий подснежник – не как мимолётный знак весны, а как нерушимая печать договора, скреплённого самой природой вещей.

– Обещаю.

Лёгкая, почти невидимая, но оттого не менее настоящая улыбка тронула совершенные уста Марены.

– До встречи, Яр.

И она исчезла. Не рассеялась дымом, не растворилась в воздухе – она просто перестала быть здесь, в этом месте и в этот миг. Её предпоследние слова повисли в воздухе, как вечное обещание и беззвучный приговор, данный самой вечности.