Per ardua ad astra

Домашняя рутина затягивала. Не отпускала, будто трясина, чьи булькающие топи Генри видела в раннем детстве, когда забрела невесть куда с подружками. И ровно также, как она испугалась тогда, она пугалась и сейчас.

Она думала. Постоянно. Ночью, лёжа на жёсткой лавке, накрытой протёртой шкурой бедного волка, невесть как подстреленного ею прошлой зимой, утром, когда помогала матери с обедом, в сам обед, когда отец вручал ей деревянные заготовки и приказывал обтягивать их кожей. Думала вечером, окучивая ненавистную репу, что казалась ей злейшим врагом, посланным судьбой на погибель её мечтам.

Генри думала и боялась.

Как и всех девочек её возраста, её душу терзали другие, более грандиозные мысли (и не важно, что она даже слово это не знала, ведь мысли и вправду были таковым). Генри мечтала о том, как гордо скачет на коне, вооружённая длинным мечом, прославляя себя и свой род. Живёт в замке, не думая о проклятой репе или урожае, читает книги и му-зи-ци-ру-ет, как сказанул когда-то заезжий менестрель, подаривший ей разбитую гитару. Жаль, но эти мечты могли сбыться у кого-то более знатного.

«Вот лордам и леди не приходится спать на лавках, — ворчливо думала Генри, всякий раз, когда мать гнала её со двора в дом. — Они подвиги совершают, а не ложатся спать с закатом».

Увы, но до леди Генри было далеко, а потому она лишь кривилась и подчинялась жёсткому тону бессердечной женщины, совершенно не понимавшей её чаяния.

В свои годы Генри знала одно, если не произойдёт что-то этакое, то она и дальше будет спать на лавке — сначала в этом доме, а потом в доме того дурака, что найдёт ей мать (и отец, но он в эти дела явно не полезет), так и не узнав, каков на самом деле мир.

Знала она и то, что, сидя на одной лавке мечты явно не сбудутся, а потому взяла всё в свои руки. Ну и пожинала последствия своих действий, разумеется, оттого и сейчас ворочалась пол ночи от боли в отбитом теле, а заснула лишь под утро. Да так сладко, что просыпаться не хотелось. Да и вообще, вставать рано Генри не любила даже больше, чем репу, а потому не проснулась ни в семь, ни в восемь, ни даже в девять утра.

Весна медленно вступала в свои права, рассвет наступал рано, а чудное солнце грело так приятно, что Генри лишь медленно ворочалась, грея бока в тёплых лучах, да прикрывала глаза тонкими ладонями, едва тронутыми загаром.

Заслышав материнский крик, Генри лишь перевернулась на бок, зашипела от боли, но даже глаза не открыла, вновь погружаясь в сон. Не разбудили её ни громкий бас отца, ни хлопанье дверью, ни звяканье крышками, способное заглушить стук кузнечного молота. Генри вновь спала как младенец, видя беззаботные сны, где она…

Где конкретно она была Генри увидеть не успела — окончательно потеряв терпение, мама уселась прямо на скамью и ласково, не в пример ворчливым словам, погладила её по растрёпанным волосам.

— Просыпайся, бездельница, — прервав ласку, мать подёргала её за вздёрнутый нос.

Сонная Генри сморщилась и отмахнулась от неё как от надоедливого комара.

— Вставай, — ещё более сурово заявила матушка и лукаво добавила: — Если не встанешь, то отец закончит работу без тебя.

Ничуть не впечатлённая угрозой, Генри приоткрыла один глаз, но тут же зажмурилась от яркого солнца. Нахмурившись, она попыталась отодвинуться от лучика, но едва не свалилась с лавки и замерла, мысленно ругаясь — двигаясь, она вновь надавила на отбитые части тела. Это, однако, не было самое страшное — её рубашка для сна легко могла задраться наверх, обнажив весьма живописные синяки.

Стараясь двигаться как можно меньше, Генри натянула одеяло до самого подбородка и расчихалась.

— Это всё от безделья, — назидательно проговорила матушка, но не смогла сдержаться и звонко рассмеялась — уж очень потешно дочь морщила вздёрнутый нос. — Вставай, солнце моё, позавтракай и помоги отцу.

Растормошённая Генри промычала что-то невнятное, но с лавки поднялась. И даже спорить не стала, очень уж ей хотелось глянуть на завершённую работу.

Закинув в рот пару ложек жиденькой каши, она спешно перетянула ноющие рёбра и грудь тугой повязкой, как велел Ванек —приезжий наёмник, согласившийся показать ей пару приёмов, и переоделась.

— Что-то ты похудела за зиму, — протянула мать, заглянув в дом и увидев, как Генри потуже завязывает пояс. — Весна давно наступила, нужно отъедаться.

Генри закатила глаза и громко хмыкнула, выражая презрение к её словам, да продолжила зашнуровывать сапоги — отец наверняка запряжёт её кучей мелких дел, из-за которых она вновь будет носиться как угорелая по всей Скалице, а значит следует позаботиться о собственном удобстве.

Закончив, она натянула тонкую куртку и заметила, что матушка до сих пор стоит и смотрит на неё странным взглядом.

— Что? — непонимающе спросила Генри, мысленно перебирая все свои грехи (коих было достаточно для девчонки её возраста).

— Ты так похожа на отца, — с тоской отозвалась мать и, подойдя, потрепала её по густым волосам. — И с каждым годом становишься похожа на него всё больше и больше…

— Правда? — Генри заулыбалась и горделиво приосанилась. — Вспомни об этом, когда будешь меня бранить в следующий раз…

Звонко рассмеявшись от того, как перекосилось лицо матери, Генри чмокнула её в щёку и выскользнула из дома. В очередной раз чихнув, она пересекла двор и остановилась прямо напротив кузницы, где трудился отец.

Кузницу Генри хоть и любила, но особого восторга не испытывала. Целый день махать молотом она не могла — силы в руках было недостаточно. Плавить железо? Слишком утомительно. Закалка и отпуск металла? Слишком скучно. Единственное, что она помогала делать — гравировка, полировка и шлифовка. Что-что, а терпению она научилась.

Генри могла бы поклясться, что во сне слышала ритмичный стук молота, но плавильня казалась холодной, да и молот с щипцами лежали на своих законных местах.

— Не стой, а помоги мне, — скомандовал он, едва завидев её и махнул в сторону огромной полки. — Возьми на полке масло с тряпкой, да принеси.

Генри спорить не стала и тут же подорвалась с места, вмиг поняв, чем именно занимается отец. Принеся искомое, она присела рядом с ним на перевёрнутое ведро, готовясь заняться самым расслабляющим и простым делом — наблюдением за тем, как работают другие.

— Ишь чего удумала, — присвистнул отец и перекинул ей одну из перчаток. — Надевай, бери меч и смажь хорошенько. И не ленись, а то знаю я тебя — капнешь тяп-ляп и побежишь невесть куда…

— Пф-ф, — не сдержалась Генри, фыркая будто недовольная лошадь. — Будто я так когда-то делала…

— Почитай третьего дня кряду, — тут же отбрил отец. — Тебе мать поручила грядку прополоть, а ты собрала все травы в кучу, да и была такова. А там, между прочим, мяту, да шалфей выращивали. Что теперь с ними делать прикажешь?

Ответить на это Генри не успела — отвлеклась на меч, что передал ей отец. Руки у неё мгновенно зачесались, настолько сильно хотелось взмахнуть мечом, послушать пение, разрубить… Да хотя бы мотыгу эту поганую, что не даёт ей нормальными вещами заниматься. Приняв клинок, она заворожённо провела по выбитым буквам, щедро обмакнула тряпку в масло и спросила:

— Rex, Familia, Ultio… Почему именно это?

Укоризненно покачав головой, отец засунул руку в порыжевший от времени передник, порылся в нём и помахал перед ней мятым клочком бумаги.

— Не знаю. Пан Рацек велел изобразить именно это.

— Но что за странный выбор? — справедливо удивилась Генри. — Такой… мрачный.

— В панские дела лезть негоже, Генри. Что пан захотел, то я выбил. — отрезал отец. Смяв листок, он закинул его листок в печь и скомандовал: — Довольно болтовни. Как закончишь с мечом и сходи к замку. Нужно…

С трудом удержавшись от закатывания глаз, Генри продолжила работу, слушая его едва ли вполуха. Задачами он завалил её знатно: и навершие меча забери, и пива принеси с мешком угля в придачу. А до этого всего ещё к одному лесорубу по имени Кунеш заглянуть стоило — ублюдок должен был долг вернуть.

«Ага, вернёт он, как же», — недовольно кипела про себя Генри, бережно обтирая меч маслом. — Да этот скупердяй снова пошлёт меня. И пошлёт — это ещё в лучшем случае…»

— Ты какая-то напряженная, — заметил отец, подходя ближе и загораживая собой солнце. — Всё нормально?

Генри подняла голову и взглянула на него, но тут же зажмурилась — солнечные лучи были слишком яркими.

— Всё нормально, — эхом отозвалась она, смаргивая выступившие слёзы. — Не выспалась просто.

Не довольствуясь этим ответом, отец наклонился ближе, внимательно изучая её. Даже обнюхивая.

Генри вспыхнула как маков цвет и отшатнулась, чудом не распоров себе брюхо острейшим лезвием и гневно зашипела:

— Папа! Ну я же не ребёнок, чтобы так делать!!

— А ведёшь себя ну точно дитё, — возразил отец и крепко обхватив подбородок развернул её голову в сторону. Осмотрел шею, особое внимание уделив россыпи гладких родинок на правой стороне, невесомо ощупал левую, но отступил. Лишь разочарованно поцокал языком

Генри тут же отпрыгнула куда подальше, чувствуя как по спине катятся капельки пота. Если бы отец решил приподнять рубаху, то точно разглядел бы синяки. И сразу бы понял откуда они. Что бы было потом — страшно представить...

— Убедился? — нарочито ворчливо осведомилась Генри, но к отцу не подошла. Осталась стоять у бочки с водой. — Со мной всё нормально! Я не какая-то неженка-дворянка…

Предложение закончить она не успела — впечатлённый её словами отец расхохотался так громко, что вспугнул красноголовых птичек, облюбовавших старую липу, росшую около кузницы. Гневно свиристя, они стайкой взвились в небо, улетая в сторону замка. Проследив за их полётом, отец стёр с румяных щёк слёзы и проговорил:

— Ничего смешнее за последнее время я не слышал, Генри. Неженка-дворянка, ну надо же. Поди чужим такое не скажи — засмеют, как пить дать.

Недоверчиво прищурившись, Генри уставилась на отца подозрительным взглядом.

— Но… но разве это не правда? — спросила она осторожно. Ожидая очередной смешок, а то взрыв хохота. — Фрицек и Матуш говорят, что все дворяне — слабаки и лишь за счёт здоровья выживают…

— Вот именно — говорят. Они с дворянами в жизни не тягались, зато туда же — сплетничать начали. Не слушай россказни недалёких мальчишек, Генри. Благородные паны... Настоящие паны, я имею в виду, совсем не такие... Но да, тебе думать про это не нужно, — отец перебил сам себя. Шагнул к ней и потрепал её по волосам.

Перетерпев ласку, Генри вернулась к мечу. Работа спорилась, и девушка спустя десяток минут отложила тряпку и залюбовалась собственным отражением на металле. Не какой-нибудь, а самой настоящей толедской. Той, что они с отцом с таким трудом купили в Кутна-горе каких-то два года назад.

«Удивительное, как из этих невзрачных слитков получилась такая красота…» — восхищённо подумала она. Руки у неё так и чесались провести по блестящей кромке, но мозги, чудом сохранившиеся после тренировок и подзаборных драк, не позволили это сделать. Оставалось только вздыхать, да пялиться.

Отец подобного мечтательного выражения не оценил и, забрав заготовку, отправил её выполнять другие, немаловажные дела.

До скалицкого замка идти было недалеко — каких-то пара минут ленивым шагом, а потому Генри не торопилась и проболтала со стражниками — Ярославом и Янеком — битых полчаса, выяснив все замковые сплетни. Оказалось, пан Рацек наконец-то вернулся после аж годового отсутствия, а приехал не один, а с каким-то другим вельможным паном.

Генри, абсолютно не ожидавшая таких новостей, даже опешила и, не найдя слов, быстро удалилась подальше от замковых ворот и поближе к корчме. Однако ни царившее в ней веселье, ни задорная драка с сынком Немца — вредного бюргера, что не стеснялся ругать законного короля Вацлава, и его парочкой на голову отбитых друзей, не вернуло Генри было благодушие. Настроение у неё вновь испортилось и она, смурнее чем медленно надвигающиеся тучи на небе, поплелась к Кунешу.

— Чего надо? — зыркнул на неё вредный мужик, ничуть не впечатлившись хмурости её лица. — Надоело с мальчишками возиться? Решила-таки узнать, что такое настоящий муж…

Договорить он не успел, потерявшая терпение Генри сначала хорошенько пнула ему между ног, а потом приложила ещё и коленом под дых. Задохнувшийся Кунеш вмиг стал походить на снулую рыбу (рот открывал ну точь-в-точь как она), а потому без возражений позволил забрать всё, что Генри пожелала взять. ограничившись топором, гвоздями и молотком.

Закинув боевые трофеи в мешок, Генри немного приободрилась и, приосанившись, вернулась в корчму победительницей. Отпраздновать триумф, правда, не получилось — Бьянка категорически отказалась наливать ей что-то покрепче разбавленного яблочного шнапса, а пиво так вовсе зажала, сказав прийти попозже.

Ничуть не расстроившись, Генри потратила время на тренировку с Ванеком — странником, зарабатывающим на жизнь уроками фехтования. С Генри, конечно, стрясти много грошей вряд ли получилось бы, но Ванек, отчего-то проникся к ней необъяснимой приязнью и уже три недели как занимался бесплатно. И Бьянка, и Тереза считали, что ни к чему хорошему это не приведёт, но мужчина ни словом, ни делом не проявлял никаких гнусных мыслей, а потому занятия продолжались.

В этот раз Ванек был задумчив, если не сказать, рассеян. Генри даже смогла пару раз задеть его кончиком деревянного меча, но тут же жестоко поплатилась за это. Получив пару ударов, мужчина встряхнулся, будто огромная псина после проливного дождя, и в два счёта выбил меч из её руки. Так мало этого, потом долго отчитывал за неправильную хватку, из-за которой она едва не вывихнула запястье.

Вернулась к отцу Генри весьма помятой и покрытой неровным слоем черной пыли — мешок угля, который она тащила на собственном горбу был хоть и лёгкий, но пачкал не хуже, чем дерьмо, которым она с друзьями закидала Немцев дом.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — вздохнул отец, пока Генри вытаскивала инструменты из другого, куда более тяжёлого мешка. — Да и есть ли в этом хоть какой-то смысл?

— Вряд ли, — фыркнула Генри, почёсывая нос и лишь сильнее размазывая угольное пятно. — Я и так знаю, что я молодец.

— Молодец?! — переспросил отец таким тоном, что Генри вмиг прикусила язык и вытянулась по струнке. — Молодец… — повторил он, ничуть не впечатлённый такой покорностью. — Бери-ка рукоятку, да отполируй её как следует, а я пока посмотрю на навершие меча.

Оставив мысли о мытье, Генри покорно кивнула и поплелась за наждачным листом и кусочками выделенной кожи. Достав всё необходимое, она вновь погрузилась в работу, изредка поглядывая на отца. Тот явно кипел не хуже раскалённого меча, но ничего не говорил. Сдерживался.

Поджав губы, Генри опустила плечи ещё ниже и закончила полировку куда быстрее, чем обычно. Показав рукоятку отцу, она заслужила одобрительный кивок и, обрадовавшись тем, что отец сменил гнев на милость, тут же сунула любопытный нос в бочку с водой, где остужался меч. Пар от горячей воды опалил ей щёки и Генри вовсе стала похожа на невесть кого — чумазая, красная, с содранными костяшками…

Не обращая на подобные мелочи внимание, Генри заворожённо следила за отцовскими руками, ловкими движениями которых заготовка превратилась в самый настоящий меч. Красивый, не сильно тяжёлый даже для неё (девушка с лёгкостью держала его двумя руками, не испытывая усталости). А как он пел при движении…

— Он потрясающий, — проговорила Генри, когда отец опустил меч, закончив выделывать с ним разные пируэты.

Отец довольно улыбнулся, но ничего ответить не успел. Его прервал чуть хрипловатый, знакомый голос, от которого сердце Генри пропустило один лишний удар.

Развернувшись, девушка уставилась на пана Рацека Кобылу — владельца Серебряной Скалицы и их господина. Среднего роста, с щегольской бородкой и волосами, постриженными на польский манер, пан выглядел куда моложе, чем ему было на самом деле (замковые девки шептались, что ему далеко за сорок). Красный платок, небрежно завязанный на шее и такие же алые щёки красноречиво говорили о том, что пан изволил выпивать. Причём, изрядно, ибо алкоголем разило от него знатно.

Пана Рацека она знала, казалось, всю свою жизнь. Вельможный господин частенько захаживал в кузницу. Поручал отцу заказы, советовался о заказе материалов и просто приходил поболтать. Последнее маленькая Генри особенно любила, ведь с пустыми руками пан никогда не являлся: то игрушку какую принесёт, то сладости. Даже играл. Иногда. Генри смутно помнила, как сидела у него на коленях, лепеча какую-то ерунду, которую пан, вот так странность, слушал с наисерьезнейшим видом.

С годами, конечно, такие посиделки закончились. Генри взрослела, пан Рацек приходил всё реже, предпочитая заниматься своими важными панскими делами, а не распивать пиво в компании челяди или, уж тем более, сопливой девки. Последнее особенно радовала — особо болтливые девицы уже как два года (ровно с того момента, как у Генри подросла) судачили о том, что он к ней неровно дышит. Полный бред, конечно. Пан Рацек был ей… ну, как отец, наверно. Или богатый дядюшка.

Наклонив голову, Генри прищурилась, весьма неприлично разглядывая пана и размышляя над тем, что же в нём такого особенного, что замковые девки буквально млели лишь от одного его упоминания. Пан Рацек подобным вниманием не оскорбился и ответил ей точно также задумчиво. Даже голову повернул также как Генри, будто дразнясь.

— Пан Рацек, — вмиг склонил спину отец и Генри, не сразу спохватившись, повторила его движение. — Вы как раз вовремя. Мы с Генри закончили работу.

— Отлично! — воодушевлённо хлопнул в ладоши пан. Звук получился глухой — руки мужчины обхватывали плотные кожаные перчатки. — Иштван, погляди, какая замечательная работа…

Переведя взгляд за спину пана, Генри обратила внимание на другого мужчину. Куда более низкого и не такого поджарого, как их пан, но разодетого так, будто его ожидал, по меньшей мере, королевский приём, а не обычный пир в скалицком замке. Яркие нити на чёрном пурпуэне задорно блестели, кончик такого же чернильного шаперона подёргивался на ветру, напоминая хвост шелудивого пса.

— Впечатляет, — согласно кивнул Иштван, расстёгивая верхние пуговицы — жар от кузницы был явно ему непривычен. — Удивительно, каких только мастеров не носит земля богемская.

Голос его Генри не понравился. Елейный. Тягучий, как патока, но лишённый всяческого тепла и больше походящий на змеиное шипение. Двигался Иштван также — медленно и вальяжно, будто плывя по облаку, а не меся землю своими чудесными кожаными сапогами с золотыми застёжками. Хотя, застёжки только казались таковыми, приглядевшись, Генри заметила тонкий слой слезшей позолоты, чему даже немного повеселилась — как же, вельможный пан, а на обувку раскошелиться не захотел.

Заметил смешинку в её голубых глазах, Иштван вернул меч пану Рацеку и сделал пару шагов вперёд. К ней.

— Позвольте представится, о юная мастерица, — начал он формально улыбнулся, обнажая ряд молочных зубов с заострёнными клыками. — Моё имя — Иштван. Иштван Тот.

Проговорив это, он стащил с руки тесную перчатку и протянул Генри свою руку. Тонкую, бледную, если не сказать — малахольную. Такие явно были у девиц из сказок, запертых в башнях, терпеливо ожидающих спасения.

Несмотря на плохое впечатление, отказывать в простейшей вежливости Генри не решилась. Одно дело — бесить отца, что мог разве что дома на день запереть, совсем другое дело — огорчить пана. Рацек Кобыла, хоть и считался весьма справедливым господином, но карал весьма строго, а в то, что этого Иштвана весьма легко оскорбить Генри и не сомневалась. Этому хлыщу любой взгляд покажется унижением его длиннющего достоинства… А значит, коли вельможный пан возжелал общения с ней, она сделает всё, чтобы не разочаровать его.

Насмешливо посочувствовав Иштвану (сама Генри была куда грязнее, чем мужчина), она протянула ему ладонь, ожидая вялое рукопожатие, но тут же широко раскрыла глаза от удивления. Рука Иштвана, несмотря на внешнюю холеность, оказалась сильной, мозолистой, а хватка так вовсе каменной. Бросающей вызов.

Времени на долгие раздумья у неё не было и Генри сжала ладонь в ответ. Да так, что аж самой больно стало, а разбитые костяшки вновь засочились прозрачной сукровицей, пачкающей благородную кожу пана. Мужчина от такого не оскорбился. Не завопил. Не оттолкнул. Скорее наоборот, воодушевлённо ухмыльнулся и сжал ладонь сильнее. Так, что кости затрещали, причём не только у Генри, но и у него самого.

Генри нахмурилась. Напряглась, да ответила, не желая сдаваться. Их безмолвный поединок продлился недолго. Отец, почуяв неладное, громко прокашлялся. Загремел заготовками. Металлический звон подействовал на Генри будто ушат воды — девушка вздрогнула, отвела взгляд от расширившихся зрачков вельможного индюка и попыталась отдёрнуть руку.

Иштван Тот не сразу, но всё же отпустил её и ухмыльнулся. Широко. Да так, что на пухлых щеках появились едва заметные ямочки — мечта Бьянки. Будто кот, обожравшийся сметаны, он хлопнул Генри по плечу свободной рукой и, едва разжимая губы, прошипел:

— Обычно, после такого, люди называют своё имя.

Вспыхнув от корней волос до самой шеи, Генри звонко представилась (слава Господу, нигде не запнувшись) и Иштван, наконец-то, разжал ладонь. Генри тотчас отпустила его руку, искренне надеясь на то, что следы, оставленные ею, не послужат причиной заключения её в колодки, но вельможный индюк её вновь удивил.

Даже не попытавшись обтереть ладонь от плебейской грязи, он как ни в чём не бывало натянул перчатку (зачем вообще её снимал, дурак?), задумчиво кивнул Рацеку, и завёл ничего не значащий разговор о металлах. Отец тему поддержал и завёл рассказ о толедской стали из самой Кутна-горы, но про пана Рацека не забыл.

Повинуясь молчаливому приказу отца, Генри подхватила нужные вещи, подошла поближе к пану Рацеку и, одним движением небольшого молоточка, вогнала в землю заострённый колышек.

— Не желаете ли испытать меч, благословенный пан? — негромко спросила она и тут же зажмурилась — вращая меч, пан Рацек пускал солнечные зайчики прямо ей в глаза. — Убедитесь, насколько хороша работа…

— Пожалуй, у меня есть идея получше, — тепло отозвался пан и протянул ей меч. — Попробуй ты. А я понаблюдаю со стороны.

— Но, господин, как же я могу… — начала, было Генри и, вопреки своим собственным словам, потянулась к мечу, но тут же остановилась. Заметила недовольный взгляд отца, просверливающий в ней дыру.

Отец не дрался в корчмах, не разбивал носы соседям и не упражнялся с мечом. Предпочитал решать вопросы разговорами. Единственное время, когда он доставал из сундука свой меч — поездки в другие места. В ту же Кутна-гору, например. Генри это хорошо знала. Как и неоднократно слышала запреты отца относительно самой себя.

«Никаких мечей», — заявил он лет восемь назад, в ответ на подарок от залётного торговца, выбросил новенький деревянный меч в канаву и не сменил гнев на милость ни после просьб матери, ни после плача Генри.

Сейчас Генри было далеко не десять, канавы рядом тоже не было, зато был пан Рацек, смотревший на неё по-отечески тепло. Так обычно на неё глядела мать, подсовывая очередной пирожок или яблоко. «На дорожку», так сказать. И не важно, что дорожка вела её то в корчму, то в лесок, а то и в замок.

— Смелее, — подбодрил он её. — Я разрешаю.

Слова пана Рацека перебили любые сомнения и Генри протянула руки. Несмело обхватила нагретую паном рукоять меча и, действуя именно так, как учил Ванек, пробно взмахнула мечом. Поморщилась, понимая, как неудобно его держит и аккуратно поменяла хватку. Стало куда удобнее.

Расставив ноги, она рассекла воздух, на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь его пением и попыталась одним рубящим движением сделать из колышка две ровные половинки. Первый удар прошёлся весьма позорно — плашмя, второй также криво, а вот третьим и четвертым Генри смогла изрядно его уменьшить высоту.

Воодушевлённый её успехами, пан Рацек приобнял её за плечи, громко возвестив о том, что «она диво хороша», вызывая весьма косой взгляд самой Генри. Напрягшись, девушка попыталась сделаться маленькой и совершенно незаметной, да выскользнуть из его хватки, но пан лишь теснее прижал к себе.

Пришлось простоять так пару минут, то и дело поглядывая вверх. На качающегося пана. Ладно ещё пах он нормально. Не так, как тот же Матуш или Фрицек (а то и Кунеш). Аромат хвойного мыла смешивался с запахом крепкого алкоголя и кожи, но не вызывал у Генри отвращения. Тот же Иштван с его розовой водой пах куда более мерзко.

Мучения Генри вскоре закончились. Пан Рацек потрепал её по волосам, наказав лично принести меч после завершения работы, да удалился вместе с Иштваном.

Дождавшись, пока широкоплечие фигуры скрылись за воротами замка, Генри позволила себе подёргать плечом, прогоняя фантомную хватку и бережно убрала меч в кожаные ножны. Временные, конечно, но всё же добротно сделанные кожевником из Тальмберга по имени Брада. За этими ножнами в замок ездила она одна, чем до сих пор очень гордилась.

— Наигралась? — сухо спросил отец, одним мощным движением вырывая забитый столбик из земли.

— Он сам приказал мне попробовать, — тут же вскинулась Генри, успевшая прокрутить в голове десяток-другой оправданий. — Я же не могла…

— Это была просьба, — отрезал отец. — Весьма неразумная, к твоему сведению. И ты не то, что могла, ты должна была отказаться… Но сделанного не воротишь.

Дёрнув щекой, Генри подобрала отрубленные куски, закинула их к дровам и, не зная, чем ещё себя занять, дёргано переложила рацековый меч подальше от края. Поведение отца её раздражало. Она не понимала, в чём её вина, оттого нервничала сильнее.

Ну право слово, многие люди в её возрасте вовсю в боях участвуют, пользу приносят. А она кроме репы, да кузни ничего не видела и не увидит. А отец, будто этого не понимая, лишает её единственной возможности хоть как-то прикоснуться к этому чудесному миру!

Поглядев на её метания, отец втянул воздух, потом медленно выдохнул и подошёл ближе. Положил руки ей на плечи и притянул к себе. Обнял. Не так, как пан Рацек, а куда теплее.

— Пойми, Генри, — начал он негромко, — меч — это не игрушка, с которой можно баловаться, а после положить на полку. Меч — это оружие. Страшное. Убийственное. Оно не для тебя. Ты… Я не хочу тебе такой судьбы. Кому угодно, но только не тебе.

Завозившаяся, было, Генри, застыла. Обняла отца в ответ, не зная, что тут сказать. Спорить с ним именно сейчас казалось кощунством. Уж очень грустным звучал его голос. Да и сам он казался усталым. Постаревшим лет на десять, а то и больше.

— Я знаю, что ты не хочешь сидеть на месте, — продолжил тем временем отец. — Вижу, как тебе тесно здесь. Тебя манит свобода… Или то, что ты ею считаешь. Но поверь старику, Генри, там, куда ты стремишься свободы нет. Пан Рацек или любой другой дворянин обременён куда большими цепями, чем обязанность работать в поле или трудиться в кузне. Чем раньше ты это поймёшь — тем быстрее успокоишься и начнёшь наслаждаться своей жизнью. Той жизнью, что есть у тебя сейчас.

Не найдя слов, Генри спрятала лицо у него на груди, не желая видеть отца таким сломленным.

«Лучше бы он ругался, — подумала она, стискивая его кожаный фартук. — Ворчал, бурчал, а то и крапивой отходил, как тогда, в детстве, когда я вместе с мальчишками на замковую стену залезла и с неё свалилась прямо в ров…». Увы, но отец лишь смотрел на неё тоскливым взглядом и молчал.

Вдоволь наобнимавшись, он отпустил её, напоследок погладив по тёмным волосам.

Генри тут же отступила назад, пытаясь вести себя как можно независимее, но взъерошенные волосы и покрасневшая щека, на которой отпечаталась полоска кожаного фартука делали из неё того, кем она по-настоящему являлась — обычную юную девчонку, только-только перешагнувшую порог взросления.

Видя то, как Генри пыжится, пытаясь пригладить растрепавшиеся пряди, отец окончательно повеселел. Разулыбался, да стал подразнивать.

— Переоделась бы ты, — посоветовал он, с нарочито наморщив лоб. — А то больше на нищенку похожа, а не на дочь достойнейшего человека.

— Этот достойнейший человек и сам выглядит также, — с насмешкой отбрила она, намекая на его вспотевший лоб, да покрытые маслом перчатки, но отец тему не поддержал. Отвернулся от неё, смотря в сторону замка, да подтолкнул её к дому.

— Давай, давай. А то мать скоро вернётся, да снова ворчать начнёт…

Генри тут же заторопилась. Отец дело говорил — мама, если узнает в каком виде Генри предстала перед паном, точно уши надерёт. Или, что ещё хуже, затянет старую песнь о девичьих добродетелях. Будто мало ей кардинальных, о которых только в прошлое воскресенье на проповеди болтали.

Остановившись на пороге, она развернулась назад и прищурилась:

— Что-то случилось? Ты какой-то грустный.

Отец усмехнулся в бороду:

— Такие уж мы, старики. Вечно грустим невесть о чём.

— Какой же ты старик, — тут же фыркнула Генри. — Ты у нас ещё ого-го, — она для верности потрясла кулаком, пытаясь визуально показать степень отцовской молодости. Получилось весьма двусмысленно, да так, что отец расхохотался, да замахал руками:

— Иди уже, иди. Хватит болтать. Воды я натаскал, нагреть только нужно.

Расслабившись, Генри ответила ему такой же белозубой улыбкой и беззаботно направилась за ведром.

* * *

Вдоволь наплескаться в воде Генри не успела. Собственно, она в неё даже не попала — ровно в тот момент, когда Генри намеревалась снять с себя опостылевшую, промокшую от пота и воды, рубашку, да окунуться в воду, послышался дикий крик отца:

— Генри!! — взревел он не своим голосом и ворвался в дом. Промчавшись до сундука с вещами, он вытащил оттуда меч, обнажил его, отбросив ненужные ножны и резко скомандовал: — Хватай мешок с грошами и беги в замок.

— Чего? — непонимающе вытаращилась Генри, откидывая распущенные волосы за спину. — Зачем?

— На Скалицу напали, — разъяснил отец и, ругаясь, наклонился, натягивая чешуйчатую кольчугу прямо на рубашку. — Я найду маму, и мы нагоним тебя в замке.

— Но… — в распаренную голову Генри мысли поступали не быстро. Несмотря на это, она догадалась подойти ближе и подтянуть кольчугу так, чтобы она наконец-то села на отца как влитая.

— Нет времени на разговоры, Генри! Шевелись, — пропыхтел отец и резко встряхнул её, заставляя посмотреть на себя: — В замок, Генри! — по слогам проговорил он, будто зная, насколько плохо Генри сейчас соображает. — Немедленно.

Передав мешок с грошами и каким-то бумагами, отец потащил её на улицу, на ходу пытаясь хоть как-то закрепить подвязки брони. Спохватившись, Генри помогла ему, ловкими движениями затянув все узелки.

— Меч пану Рацеку передай, да слушайся его… — продолжал наставлять её отец, вешая меч на пояс. — И не так, как меня, а по-настоящему! Давай, Генри. Быстрее!

Всучив ей меч пана, он подтолкнул её к замку, а сам, не оборачиваясь, побежал. Скрылся вдали деревянного забора, умчавшись в деревню, а его фигура исчезла в гуще событий, растворившись среди бегущих людей.

Постояв пару мгновений, Генри прижала к себе мешок и пошла вперёд. К замку. Мысль о нападении никак не укладывалась в её голове. Ну какое вообще нападение? Как такое возможно? Скалица — тихая деревня близ рудников, никто и никогда не додумается бросить вызов самому бургграфу короля Вацлава. Нет такого человека, кроме…

С трудом сложив мозги в кучу, Генри ускорила шаг, поднявшись выше к замку. Остановилась, сначала услышав дикие крики, а потом и увидев это. Серебряная Скалица теперь легко назвалась бы золотой. Или рубиновой. Хотя слова горящая и кровавая тоже подходили. Деревянные дома пылали алым огнём, жар от которого медленно, но, верно, двигался к их дому. Люди, спасаясь от огня и мечей, бежали наверх, к замку. Прямо мимо Генри.

— Уходи отсюда, дура, — прокричал один из бегущих — Генри узнала в нём Зака Ольбрама — молодого парня, проездом оказавшегося в Скалице. — Там самый настоящий ад. Половецкие черти из всех щелей лезут, да не жалеют никого.

Будто подтверждая его слова, мимо них пробежал сын Немца, зажимающий рукой окровавленный живот, да его мать, не прекращающая страшно всхлипывать. Генри заворожённо уставилась на вереницу кровавых капель и пошла за ними, будто ошалелый олень, бредущий в лесу за факелом.

Добравшись до ворот, она остановилась около знакомых воинов и развернулась. Посмотрела на охваченную огнём деревню, затем на ворота скалицкого замка, до которых могла даже дотронуться и сделала шаг. Назад.

— Ты куда это намылилась? — вопросил у неё один из стражников — Ярослав и дёрнул на себя. — А ну давай в замок.

— Нет, — с невиданной силой воспротивилась Генри и выдернула руку. — Я не могу. Возьми добро, — она передала опешившему стражнику мешок, — потом мне вернёшь.

— Куда, дурная?! — завопил Ярослав, но Генри его уже не слышала.

Ловко лавируя между людьми, бегущими в замок и то и дело пытающимися остановить её, она добежала до начала деревни и остановилась. Замерла, расширившимися глазами смотря через приоткрытые ворота на деревню. И на людей. Мёртвых и живых.

Первым на глаза ей попался Немец. Ну, точнее не он сам, а его распоротое брюхо с потемневшими кишками, мерзкой кучей вывалившееся на землю. Вскрикнув от ужаса, Генри закрыла рот ладонью и с трудом отвела взгляд от безжизненного тела, медленно повалившегося на землю будто куль с мукой. Его убийца издал победный вопль и развернулся в другую сторону. Туда, где блестела ещё одна металлическая кольчуга.

Совсем не такая, как у половцев.

Вскрикнув ещё раз, Генри уставилась на отца, мастерски сражающегося сразу с несколькими противниками. Движения его были быстры. Резки. Одним мощным взмахом он распорол кожаное оголовье, буквально снеся половцу голову и тут же развернулся, вонзив меч в другого нерасторопного врага. Обтерев залитое чужой кровью лицо, он потянул за собой маму, но тут же остановился, задвинув её за спину и вновь поднял меч.

Гордость и ужас, охватившие Генри было сложно передать словами. То, как отец двигался. С какой уверенностью и равнодушием орудовал мечом поразило её. Как же так случилось, что он… Простой кузнец, а не воин или благородный пан так мастерски владел мечом? И отчего не сказал Генри о новой грани своего мастерства?

Видя то, как упрямо отец двигается к ней, Генри немного расслабилась. Уверилась в его непобедимости и даже замахала ему рукой. Мол, давай, сюда. К ней.

Отец её не заметил. Не увидел, слишком занятый ещё одним половцем, выскочившим на него с коротким мечом и щитом. Этот поединок Генри проглядела. Отвлеклась на громадного черногривого коня и сидящего на нём рыцаря с обнажённым мечом, ступившего на залитую кровью землю, но остановившегося. На опущенном забрале переливалось пламя, отполированный нагрудник сверкал в свете солнечных лучей, а гладкая сталь клинка была обманчиво чиста — вся кровь осталась на светлых рукавах пурпуэна.

Рыцарь, покамест, не вмешивался. Следил за тем, как гибнут его люди, не в силах справится с яростью и мастерством кузнеца, но после третьего убитого им половца хлопнул коня по загривку, и тот двинулся вперёд.

Отвлёкшись на половца, отец не заметил приближение всадника, а когда поднял голову было уже поздно. Рыцарь взмахнул мечом. Размашисто. Мощно.

Где-то в глубине души Генри верила в то, что всё обойдётся.

Что отец развернётся.

Заблокирует летящий на него клинок и нанесёт ответный удар, куда более сильный. Тот, от которого рыцарь упадёт с коня. Или позорно обратиться в бегство. Или… Да что угодно сделает, лишь бы отступить от него и сохранить свою жизнь.

Ничего такого не произошло.

Чуда не случилось.

Сверкающий клинок обрушился на спину отца и громкий вопль Генри слился с криком матери и хрустом ломающихся костей. Отцовская кольчуга не помогла металлические звенья попросту лопнули, не выдержав силы удара. Отец захрипел. Открыл рот, пытаясь втянуть воздух посеревшими губами, прижал к себе зашедшую в истерике маму, то ли закрывая собой, то ли стараясь удержаться на ногах и посмотрел прямо на Генри. Медленно поднял руку, махнул ею, будто прогоняя глупую птичку и безвольно завалился вперёд.

То мгновение, когда взгляд его карих глаз потух, Генри запомнила навсегда.

Как звенящий звук меча и хруст. Мерзкий. Чавкающий.

Тот, после которого тело матери упало прямо на отца.

Генри застыла.

Замерла, будто кролик перед змеёй, смотря на то, как всадник равнодушно наклонился и обтёр меч с кровью её родителей на металле о материнскую одежду. Так спокойно. Буднично. Будто не сделал ничего выдающегося. Сама Генри так по утрам мёд на хлеб намазывала, да ложку облизывала.

Облизывать меч ублюдок не стал. Распрямился, поднял забрало, одарив её равнодушным взглядом карих глаз и повёл коня вперёд. К ней.

Первые несколько мгновений Генри продолжила стоять. Прижала в руке бесполезный для неё меч и смотрела на то, как эти… твари движутся вперёд, не утруждая себя тем, чтобы обойти убитых людей. Потом, сражённая ужасом, развернулась и бросилась бежать. К замку.

Дорога в гору Генри пролетела будто на крыльях, но тут же затормозила. Ворота, конечно, закрыли. Даже решётку и мост подняли, не оставив налётчикам и шанса беспроблемно проникнуть в него.

— К конюшням!! — услыхала она бас Ярослава с замковой стены. — Генри, беги к конюшням! Найди лошадь и скачи в Тальмберг, нужно предупредить пана Дивиша!!

Столь понятная и простая команда было именно тем, что Генри могла выполнить. Кивнув, она рванула дальше, в сторону незаметной дверки, ведущей в обход замка. Пробежав сначала вверх по склону, а потом вниз, Генри едва не расшиблась насмерть, споткнувшись о тело незадачливого человека (даже непонятно какого, разглядеть его она не успела), но сумела подняться. Лицо невыносимо жгло — проклятая крапива, в которую она угодила не знала жалости, разодранные колени кровили, но Генри продолжила движение.

Прыжками, будто бешеный заяц, спасающийся от паводка, она пересекла короткую тропинку и остановилась, заслышав девичьи крики и грубую, незнакомую речь, раздающиеся из сарая.

Времени на размышление у Генри не было. Как и достаточной стойкости рассудка, а потому она выпрямилась, негнущимися пальцами зацепила ремень, обернув его вокруг талии аж два раза и закрепила на нём ножны. Проверив то, как легко выходит из них клинок, Генри медленно пошла вперёд, вздрагивая от любого шума.

А звуков здесь было предостаточно — в мельничьем доме кто-то звонко гоготал, звенела посуда, слышались рыдания, плавно переходившие в сначала в завывания, а потом и страшные хрипы. Похожие на те, что издавала мать перед…

Генри мотнула головой, пытаясь прогнать зловещие мысли и сосредоточиться на том, что происходило вокруг. И на звуках, что раздавались из сарая. Женский голос ей был хорошо знаком. Тереза — дочь мельника Воджеча. Ладная девушка, с которой Генри частенько играла в детстве, ходила на рыбалку, да бездельничала на сыпучих мешках. Именно после одного праздного вечера Генри и запретили общаться с Терезой, а потому детская дружба плавно сошла на нет, но приязнь то никуда не пропала.

Именно сейчас Терезу… Терезу…

Выйдя на дорогу, Генри пригнулась и буквально доползла до сарая. Заглянула вовнутрь и уставилась на широкоплечего половца, разложившего Терезу на тюке сена. Девушка сопротивлялась. Извивалась, будто рыба на суше, пытаясь вывернуться. Отползти от этих грубых рук куда подальше. Половцу такая борьба явно нравилась — ублюдок приговаривал что-то на своём адовом наречии, одной рукой увлечённо сдирая с неё платье, а второй шаря в своих собственных шоссах и пытаясь опустить брэ ниже.

Генри сглотнула. Стиснула вынутый из ножен клинок рванула вперёд, вонзая клинок куда-то между шеей и лопаткой. Тереза заверещала ещё громче, перекрывая половецкие хрипы и ругательства, и Генри используя невиданную доселе силу, замахнулась ещё раз. Удар вышел грязным. Рваным. От него половец ещё и задёргался, пытаясь схватить Генри мощными руками, но не смог. Сполз землю, заливая её тёмной кровью.

Генри как заворожённая повторила движение ублюдочного рыцаря, обтерев клинок о мерзкую задницу, скрытую брэ, и протянула Терезе руку.

— Тише, тише… — начала, было она, но девушка мотнула головой, прижимая влажные ладони к её лицу и завопила пуще прежнего. Да так, что у Генри в ушах зазвенело.

— НЕТ! Пожалуйста… Не надо!! — изгалялась она, а сама поднялась на ноги и подтолкнула Генри к выходу.

Наконец поняв, что она имеет в виду, Генри кивнула и убрала меч в ножны.

— Я поскачу в Тальмберг, предупрежу тамошнего пана, — шёпотом доложила Генри. — Идём со мной.

— Мне нужно найти брата, — качнула головой Тереза и забралась наверх. На поветь.

Генри открыла, было рот, но тут же закрыла. Не ей, вернувшейся за отцом и матерью говорить о том, как это бессмысленно. Кивнув, она сжала ладони и двинулась к выходу из сарая, но тут же едва не врезалась в нового врага.

Пыхтящий мужичок выглядел не так грозно, как прошлый. Куда более мелкий и пузатый, он уставился на Генри широко выпучив глазки. Затем аккуратно поставил глиняный кувшин на порог, смахнул с козлиной бородки капли вина и пошёл вперёд. На попятившуюся Генри.

— Стой на месте, — севшим голосом приказала Генри не в силах справиться с охватившим её страхом. — Сделаешь ещё шаг, и я убью тебя!

Половец ничего не ответил. Лишь нахмурился, разглядев тело мёртвого воина и посмотрел на Генри уже без насмешки.

— Чүп-чар. Элкана ничек кисәргә өлгерде? — произнёс он и зацокал языком.

— С-стой! — повторила Генри и замахнулась на него мечом.

Половец наконец остановился. Потыкал носком сапог чужое тело и вновь покачал головой. Вздохнул.

— Ая, бу нинди начар булды, — сообщил он ей. — Сез бик кыю булганга, мин сезне хөрмәт итәм. Мин сезгә тиз үлем бирермен.

Проговорив это, он снял с бока наточенную саблю и медленно проговорил:

— На-па-дай.

Это Генри уже поняла. Сглотнула, чувствуя, как звуки снова пропадают, но сумела удержаться на ногах. Проклятый сарай был не лучшим местом для драки — низкий потолок, скользкая от чужой крови земля, темнота… И, если Генри последнему уже привыкла, то половец явно щурился.

Сжав меч ещё крепче, она выставила его в жалком подобии того блока, что показывал ей Ванек. Половец от такого лишь усмехнулся, взмахнул саблей. Оружие скрестились, зазвенели и Генри охнула от боли — настолько сильным вышел удар половца. Пальцы едва не разжались, но Генри сумела стиснуть зубы и удержать оружие. Не выронила меч.

— Начар түгел, — кивнул половец. — Яхшы, кыз…

Не дожидаясь окончания фразы, Генри попыталась ткнуть его в плечо. Половец играючи отбил удар, но Генри не сдавалась и замахнулась ещё раз. На этот раз куда более неудачно — задев кончиком лезвия потолок. Удивительно, но это сыграло ей на руку — движение вышло резким, смазанным и попавшим совершенно не туда, куда она хотела. Лезвие меча рассекло бригантину, оцарапав стальные пластины под черной тканью.

Половец крякнул. Нахмурился. И совершил резкий выпад саблей. На счастье Генри — в бок и плашмя. Задохнувшись от резкой боли, девушка покачнулась. Не останавливаясь на этом, половец вновь замахнулся и ударил специально по её клинку. Так, что Генри вскрикнула и выронила меч, падая на колени.

Цокнув ещё пару раз, половец подошёл ближе, схватил её за волосы и поднял. Заглянул в полные злых слёз глаза, проговорил что-то непонятное и медленно, будто смакуя, поднёс саблю к горлу. Надавил на нежную кожу, смотря на то, как она медленно лопается и неожиданно замер, а затем и вовсе свалился прямо на Генри, продолжая стискивать в ручище копну её волос.

Генри пришла в себя не сразу. Лишь после того, как Тереза залепила её вторую пощёчину, она сумела открыть глаза и уставилась на подругу расфокусированным взглядом.

— Нормально? — вопросила Тереза в десятый раз подряд и Генри кивнула. Попыталась встать, машинально обтирая лицо руками и не понимая, отчего оно такое влажное. Затем коснулась головы и непонимающе нащупала лишь невесть как обрезанные пряди вместо длинной косы, оставшейся в крепко стиснутой руке половца. Помимо косы ублюдок обзавёлся ещё причудливым украшением на голове - топор Тереза, видимо, так и не смогла вытащить. Или не захотела.

— С-с-с-пасибо, — стучащими зубами проговорила Генри. — С-спа… — договорить она не успела. Наклонилась в бок, едва успев подхватить отцовский меч, да опорожнила желудок прямо на тело первого половца.

— Не говори ерунды, — тут же отмахнулась Тереза, тоже вытирающая рот. — Пойдём, а то, боюсь, больше топоров у меня нет.

Генри громко хохотнула, но тут же прикусила язык — суда по голосам половцы закончили грабить мельницу и торопились найти новую цель.

— Точно не пойдёшь со мной? — переспросила она у порога. Тереза кивнула. — Тогда в разные стороны.

Добраться до лошадей оказалось не сложно — те, даже не привязанные, стояли на дороге. Свистнув и привлекая внимание к себе (она-то на лошади легко от погони скроется), Генри так сжала колени, что конь взвился на дыбы, чудом не скинув её и помчался по дороге.