Передуманная сказка: "Двенадцать месяцев"

Глава 5. Передуманная сказка.

Предисловие.

Я, совсем неожиданно, оказался в больнице с ковидом. Мом сопалатники выписываются, а настырная ворона так и наблюдает за мной из-за стекла... Я привык уже...

Сегодня Михаила неожиданно для него самого выписали: пришел врач, сообщил, что все показатели в норме, улучшение налицо и на лице))), да он и сам это чувствует, поэтому, если готов, можно отправляться домой. Он, конечно, был готов. Засуетился, позвонил жене — порадовал, засобирался и где-то через час уехал. Попрощались по доброму: «Выздоравливайте!».

Остались вдвоем с Григорием на ночь. Может и не самое спокойное соседство, но, чай, не на курорте...

Охрана обходит территорию, рабочий чистит снег на кислородной станции, скорые привозят новых пациентов, дежурные врачи и сёстры делают обход, в общем, жизнь продолжается...

Передуманная сказка.

Погас фонарь, и снега как не бывало. Ну да, не видишь — не знаешь. Не сделали бы КТ, откуда знать, что там у тебя... Ан нет, фонарь снова загорелся и снег пошел с удвоенной силой. Странные они, снежинки эти, летят по одним им ведомому маршруту, встречаются, сталкиваются, ускользают, как будто в салочки играют или вышибалы, а потом успокаиваются для кратковременной передышки...

О, а вот и подруга! Я уже соскучиться успел. Ворона уселась на фонарный столб, поерзала как-будто устраиваясь поудобнее, и уставилась на меня немигающим взглядом. Окно между тем куда-то исчезло, в желтоватом мареве ночных фонарей осталась только она, постепенно превращаясь во что-то среднее между птицей и человеком в пенсне под лампой за большим зелёным письменным столом. Я же сижу по другую сторону и удивленно оглядываюсь. Человек за столом воззрился на меня, поблескивая стеклами, перевел взгляд за окно, удивительно похожее на больничное, и зябко повел плечами.

- Холодно...

«И непонятно» — про себя добавляю я, но разговор поддержать надо.

- Ну да, минус 20 обещают... А вы кто?

- Ну вот и здрассьте — сам все познакомиться хотел, поговорить, а теперь: «Вы кто?». Правда меня, чистокровного ворона, почему-то вороной упорно обзывал, но... с поправкой на болезнь и осложнения всякие — он выразительно стучит по виску, - я не обижаюсь. Итак, Ворон, собственной персоной! - внимательный взгляд на меня в ожидании реакции.

А как бы вы отреагировали на такое представление? Лично я молчал...

- Так что, из окна-то больничного не дует? - проявляет он заботу.

- Нет, стеклопакеты пластиковые, сделано на совесть.

- Молодцы, хоть делать научились. Чай будешь?

- Нет, пил уже перед сном.

- Ааа? - и он выразительно кивает на, откуда-то появившийся, графин с коньяком.

- Тоже нет, не хочется...

- Да ладно, тебе и не хочется... Видать и впрямь прихватило. А я махну, зябко что-то.

И с удовольствием опрокидывает рюмку.

- Ну как сам-то? - спрашивает немного расслабившись.

И как прикажете ответить на такой незамысловатый вопрос в нынешней ситуации?

- Хорошо... Или никак...

- Как это — никак?

- А это когда ты не понимаешь, где ты...

- Образно...

- Жизненно.

- Опыт?

- Ощущения...

- Как-то это для меня очень глубокомысленно, - сдаётся Ворон. - Я чего сказать хотел. Пути два всего: или туда, или обратно. Сам-то как настроен?

- Или туда - это куда?

- Вот все тебе знать надо... Туда - это где сможешь ответы на какие-то вопросы свои получить. А может, и не сможешь. Это уж как получится...

Он наливает вторую рюмку, смотрит на меня и не пьёт.

- Так как настрой?

- Настрой поправиться скорее да попытаться понять, зачем мне весь этот «геморрой»...

- Значит туда?

- Значит туда.

- Вот и молодец! - налитая рюмка немедленно пригождается. - Только смотри, всё по-честному: ничему не удивляться, вопросов лишних не задавать. Выводи на разговор, они и проболтаются: что, когда, откуда, да почему. Думаешь, я голову не ломаю, а понять пока не могу. Это тебе не адронный коллайдер, - он на секунду задумался, - тут материя потоньше будет — душа человеческая. Разберешься?

- Не знаю. Да я даже не очень понимаю, о чем Вы. - обращение к Ворону на «Вы» как-то резануло, но уж раз сорвалось... - В чем разобраться надо? Что за болезнь такая?

- Что за болезнь такая наука и без тебя разберется, - отмахивается он, - а вот «зачем»? Тут вопрос философический. Ты же сам его все время задаешь в этих, «Записках...» своих.

- Неужто читали?

- Читал, читал, не шедевр, конечно, но местами любопытно. Да и делать-то особо нечего: я так, только первый уровень, на воротах сижу, коньяк с чайком попиваю, в больничные окна заглядываю, да за порядком слежу. А вот как оно там у них все устроено, - кивает он на закрытую дверь, - не знаю. Так что если решил - пущу, только потом расскажи, чего узнаешь. А не то смотри, можно и в койку обратно. Да на кислородную станцию ночью любоваться под шум метели. Тоже вариант...

- Ну уж нет. Раз попал сюда, чего теперь-то. Пойду я. А Вы тут, это, не увлекайтесь, - показываю на графин, - в одиночестве, да в раздумьях философских оно совсем легко того-этого...

Ворон усмехается и нажимает какую-то кнопку. Двери распахиваются.

- Иди уж, моралист фигов, давно ль заделался? - и дальше ворчит чего-то, но я его уже не слышу...

За дверями огромный серебряный лес раскинулся во все стороны, и нет ему конца и края. Красивый, искрящийся, с причудливыми тенями и необычными звуками под чистым звездным небом, но почему-то, с белыми хлопьями снега. Я сделал первый шаг и думал провалюсь по пояс — все вокруг нетронуто, зыбко, на волоске. Но нет, нога ступила на что-то твердое, и идти оказалось совсем легко. Как интересно — дороги не видно, а как будто по ней иду. Воздух — морозный, свежий, звенящий, и я впервые за несколько дней вдруг почувствовал, что могу вдохнуть его полной грудью и не закашляться. Хорошо!

Шёл бы так и шёл, куда глаза глядят, но за ближайшими елями неожиданно открылась полянка с костровищем. Вокруг него двенадцать мужиков в шубах сидят и весело балагурят. Кто наливает, кто трубкой пыхтит, один чуть поодаль сидит, носом в воротник уткнувшись, но в целом атмосфера очень даже праздничная.

Я подошел ближе - ноль внимания. Они вообще видят меня, интересно? Постоял еще немного, присел на полено рядом. Ко мне повернулся ближайший мужичок, совсем молодой, розовощекий, но с уставшим лицом.

- На, - он снял с костра ковш и протянул его мне, как старому знакомому, - выпей, полегчает.

- Так, не тяжко мне.

- Выпей, говорю, тут отвары всяко-разные, задышишь полной грудью и зараза отойдет. Не совсем уйдет, конечно, но отойдет. Не бойся.

- Да не боюсь я, чего бояться, - говорю, принимая ковш и делая большой глоток. Странно, отвар явно горячий, аж булькает, а не обжигает.

И впрямь задышалось легче, а зрение так и вовсе обострилось, могу снежинки сосчитать. Прикольно!

- Ну что ж, давай! - говорит молодой.

- Чего давать-то?

- Стихи читай или прозу какую любимую. В твоем состоянии память тренировать нужно, он же, вирус этот, еще и по мозгам бьет. Забыл, что ли? Тренировать не будешь — забудешь всё. А без памяти, что за человек? Что вот это полено, на которое ты присел — или положат, или поставят, а то и вовсе, в огонь кинут. Давай, читай, тренируйся!

«Что в имени тебе моём?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом...»

Почему именно эти пушкинские строки вспомнились и понеслись в чистом лесном воздухе, я не знаю. Все замолчали. Слышен был треск веток в костре, да редкое карканье вороны на ёлке.

«...Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я...»

- Есть в мире сердце, где живу я - задумчиво повторил один из молодых. - Хорошо! Пока есть такое сердце, ничего не страшно...

- Порадовал. - проскрипел самый старший из мужиков. - Хорошие стихи. Правильные. Давай еще что-нибудь...

- А я про любовь люблю - заявил слегка восторженный мужичок в золотистой шубе. - И чтобы обязательно страдания там, романтика всякая...

Строки Маяковского сами возникли в голове — вот где страданий и романтики, хоть ковшом хлебай.

«Дым табачный воздух выел.

Комната —

глава в крученыховском аде.

Вспомни —

за этим окном

впервые

руки твои, исступленный, гладил...»

Все заслушались, а тот, что про любовь просил, показалось, всплакнул даже.

« ...Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.»

Было совсем тихо, казалось даже поленья в костре замолчали. Потом мужики заворочались: «Несчастный человек». А самый старый не согласился: «Может пережить, а потом написать такое, что мы с вами через сто лет читать будем, и есть счастье, не думали?».

И продолжил, обращаясь к самому молодому.

- И что, Январь, оно тебе надо было парня на койку больничную ссылать? Нормальный, вроде, стихи вон хорошие читает...

- А чего сразу Январь-то. Может и не я это вовсе. Он сам 31 декабря полдня по Икее разгуливал, может, ты это, брат Декабрь, не доглядел напоследок.

- Ты не юли, заболел он когда, в январе. Твоя вина.

- Да сам он не углядел. Где мне тут за всеми в праздники углядеть-то. Эх, жил ведь раньше, горя не знал, помучаешься пару-тройку дней, да на Рождество денечек и все-отдыхай в своё удовольствие. А теперь следи за ними до 11-го: тот напился, этот объелся, а этот поскользнулся на бульваре да в снег упал. Что разорваться, что ли? И так уже мешки под глазами. А ведь у них потом ещё и старый Новый год, Крещение, да два дня рождения в семье. Вот сам себе иммунитет и посадил. А ты всё туда же, Январь, вишь, виноват...

- Ты, давай, зубы не заговаривай, набрался у людей. Сам вызвался первым месяцем быть, не жалуйся теперь. И в праздниках весь, и рады тебе, не то, что мне. Даром, что последний зимний.

«О, Февраль — прозорливо подметил я». Нет, не бьёт ещё по мозгам злой вирус: как я его раскусил - влёт))

А Февраль продолжал с обидой в голосе.

- Хоть и короткий, а самый нелюбимый. «Скорей бы закончился, скорей бы закончился» - он скривился, передразнивая. - Знаешь что - это уже мне с надеждой - а полетели, я тебе свой февраль покажу, хочешь?

- Конечно!

- Здорово!

Он выбрался из полушубка, отряхнулся, взял меня за руку и мы оказались в небе. Холода и ветра не чувствовалось, зато голос Февраля доносился очень хорошо.

- В сущности, я хороший месяц. Последний зимний, самый короткий перед весной, да и световой день знаешь во время меня насколько прибавляется: почти на два часа! Ну да, сварливый немного, но больше по привычке, не со зла. Иногда так достают, правда, нытьём своим, что и разозлиться могу...

Я уже не слушал, а любовался красотой вокруг: белые меховые шапки уверенно сидели на верхушках лесных деревьев, под ними искрился совсем нетронутый снег, в небе - Большая и Малая Медведицы, разделённые зыбкой белой чертой от пролетевшего недавно самолета. А воздух, пахнущий предвкушением весны, хотелось пить, как тот отвар из костра.

- Дыши, дыши, - приговаривал Февраль, - Я тебе так скажу: все мы ребята неплохие, даже Январь. Шебутной, конечно, но у него работа такая непростая. Ну а со мной-то особо не забалуешь, хотя люблю я вас, людей. Потому и даю отдохнуть от излишеств январских всяких. Нам друг о друге заботиться надо: вам — о нас, времени своём, а нам о вас - как проживете его. Понимаешь?

- Кажется начинаю... Честно говоря, трачу-то порой бездумно, все кажется, вот завтра или с понедельника. Но уж со следующего месяца точно... И никак.

- Эт точно. Торопиться надо. А то видишь, как оно может быть — поехал легкие проверять, а оказался у нас в лесу, в гостях... Ладно, полетели обратно, а то доходяги наши весенние уже переживают наверное, им в прошлом году больше всех досталось...

Март, Апрель и Май выглядели и впрямь не очень: сгрудились втроем к костру поближе, зябко поёживаясь. Когда мы присели, Март, тот самый, который стихи про любовь просил, решительно заявил.

- Надеюсь, в этом году получше будет, а то вторую такую весну не переживём. Эмоций не хватает, да и те, что были, по большей части, негативные... А нам эмоции нужны: радостные, солнечные...

- Да, и ты уж смотри, - заговорили наперебой Апрель с Маем, - в депрессуху не ринься. А то говорят, после ковида многих накрывает. Нам бы позитива побольше, тогда и мы развернемся во всей красе, и тебе польза: всем хорошо вокруг, когда тебе хорошо с самим собой.

- Нет у меня никакой депрессухи, все нормально будет, не пугайтесь.

- Замётано, - они даже повеселели.

- Ну а там и мы подтянемся, «на конях, да с пулеметами», тем более, мы вообще не очень понимаем о чем речь. Из нас троих вон только Июню досталось немного.

- Июль, небось? - обратился я к нему.

- Молоток, - протянул он руку, - как догадался?

Рукопожатие было крепким и горячим.

- Ну как же, любимый месяц, да не узнать — день рождения все-таки, тем более Июнь ты сам сдал, а Август постарше будет.

- Ишь ты, глазастый.

- Нее, это Январский отвар, да Февральская прогулка так действуют.

- Ну да, эти могут, тем более сейчас самое их время... А я вообще за всеми твоими днями рождениями слежу — молодец, весело празднуешь.

- Дааа, - мечтательно протянул Август, - даже мне иногда от дней рождений твоих затяжных перепадает...

- А знаете почему я так свои дни рождения праздновать люблю?

Они вдвоём выжидательно посмотрели на меня, а Июнь понимающее улыбнулся:

- Все мы родом из детства?

- Точно. В детстве, пока в пионерские лагеря ездить не начал, дни рождения свои вообще не любил — начало июля, разъезжались все кто-куда, вот и попробуй, попразднуй, весело и с удовольствием.

Особенно восьмилетие «понравилось». Мы с бабушкой почему-то были дома, родители в Москве задержались. Из школьных друзей вообще никого, а во дворе — Аленка с третьего этажа, да Лешка маленький со второго. Всё. Прикиньте, как весело! Из того дня рождения запомнились три вещи:

Во-первых, я впервые поцеловался с Аленкой за дверью подъезда. Ну не просто так, конечно, а по поводу - играя в бутылочку. Целоваться с ней, по правде, хотелось и просто так, но как об этом скажешь. Тут и пригодился четырехлетний Лешка, призванный в игру для количества, т.к. меньше трех «собутыльников» играть не могло. Что характерно, бутылочку ему крутить не доверяли ни я, ни она, поэтому горлышко удивительным образом всегда показывало правильно. И пока Лешка совсем не заскучал, мы исправно бегали в подъезд…

Во-вторых, бабушка, кроме обычных подарков, вручила мне три рубля на любимое «Ленинградское» мороженое. Стоило оно 22 копейки, вот и посчитайте, сколько мы порций втроем уговорили. И все бы ничего, но мечтал-то я угостить Надю с четвёртого этажа (с ней целоваться, по-правде, хотелось даже больше, чем с Аленкой), но она этим летом к бабушке почему-то не приехала...

Ну и в-третьих, именно в тот год я пообещал себе, что когда вырасту всегда буду праздновать дни рождения шумно и весело.

- Молодец, слово держишь! - Июль заливисто захохотал.

- Ну да, Вам смешно, а я вот помню, хотя и столько лет прошло...

- А че ты мне Вы-каешь-то? Свои же люди.

- Ну извини, не подумавши.

- То-то. А думать надо.

- Так только и делаю в этой больнице, что думаю.

- И чё, много надумал?

- Да. Только не оформил пока. Понимаю, что жить надо, чтобы стыдно не было. А еще любить... обязательно. А иначе, ради чего всё...

- Мо-ло-дец, - с сарказмом сказал Август, - рано догадался. - Ну, думай дальше. Жизнь впереди длинная, ещё не раз встретимся.

Мы крепко пожали друг другу руки, а с Июлем так и вовсе обнялись.

- Спасибо, добрые месяцы, люблю я вас!

- Правильно, кто их не любит, это ж не мы с Февралем, - проворчал, как я понял, Ноябрь.

- Неее, - заступился я за Февраль, - он классный!

- О, спелись уже... вернее, слетались... Ну да, в Феврале, вишь, день, прибавляется, а у меня уменьшается. И что теперь?

- Да ладно тебе, лично мне ты очень нравишься, еще с поездки в Питер на осенние каникулы в десятом классе...

- Помню, - с благодарностью оживился Ноябрь, - серость, марь, ветер, дождь со снегом, холодно... Самое моё время.

- Да, но при этом было так здорово, так пронзительно и щемяще. До сих пор вспоминаю с удовольствием и даже тоской какой-то... Именно тогда и полюбил Питер.

- А 2016 помнишь? - Ноябрь придвинулся ближе.

- Не очень, честно говоря. А там что?

- Ну как же: моросящий дождь, тепло, бульвар, мокрая листва под ногами, одинокие фонари через равные промежутки и вот так от одного светлого пятна до другого в голове рождались строчки:

« - Здравствуй, это я звоню.

Ты ещё не спишь?

- Не сплю...

- Может быть, поговорим,

Раз уж всё-равно не спим... »

Картинка полностью завладела моим воображением, может отвар ещё действовал, но я как будто вернулся в этот не по-ноябрьски теплый вечер на пустой бульварной аллее и строчками, которые сами, казалось, возникали одна за другой:

« ...- Ну зачем ты мне звонишь??!!

- Я подумал, вдруг, простишь...

Всё пустое, извини...

- Ничего... Пока... Звони...»

Был ли этот телефонный звонок? Нет? И сколько их было? А вот слились в один ночной разговор длиною в целую жизнь...

- Ночные звонки у него... А я вообще Лицейский месяц, - ревниво напомнил о себе Октябрь. - Сколько ты этих пушкинских Лицейских вечеров в школе отыграл, да спектаклей всяких, даже с братом и сыном успел на одной сцене отметиться. Это что, не жизнь разве? И братство это ваше лицейское, когда на сцене все — от первоклашек до старшеклассников, от преподавателей до выпускников, и вы: друзья-лицеисты-шалопаи... Где оно теперь братство-то ваше?

- Странный ты всё-таки, Октябрь, как это где?! В сердце!

«Снова мы на сцене гурьбой

И овации льются из зала.

И сегодняшний граф после бала

Провожает графиню домой...»

- Да ладно тебе, - в усы ухмыльнулся Октябрь, - завёлся. Я подзуживал тебя, думал уже и забыл совсем.

- Как такое забудешь...

- И со мной поездки не забыл? Я вообще с тобой отдыхать люблю, особенно в Новом Свете в девяностых. Людей мало, моря много, горы, шампанское и Она... Красота! - восторженно подхватывает Сентябрь.

Это он как раз стихи про любовь и страдания почитать просил и выглядел действительно раскрасневшимся, добродушным и подозрительно весёлым. Оглядываюсь по сторонам. Шампанского не вижу, видать, воспоминания накатили...

- Романтичный ты все-таки месяц, - я совсем не лукавил, - за что и ценю.

- А ты помнишь, как вы с ней при расставании обещали каждый год в пустой бутылке из-под шампанского записки друг другу оставлять? Ещё и спрятали её в камнях на склоне под большим можжевельником... И сколько лет ты обещание держал?

- Года два, я думаю.

- Два, точно. А она — три...

- Ладно, достаточно воспоминаний, - поднялся Декабрь, - Как ты понял уже, наверное, все мы тебя любим, и пусть каждый по своему, но добра желаем. Не зря же напомнили тебе про моменты жизни радостные. Вот и знай — ни нас без тебя, ни тебя без нас не существует. А я, как всегда, итоги подвожу, ну и подытожь, да о планах на будущее задумайся...

- Да не хотел я...

- Не хотел, понимаю. Но надо не подкачать. Столько ещё впереди хорошего ... - Декабрь мечтательно зажмурился, - мы, ведь, тоже с пользой жить хотим, интересно и радостно — он лукаво ухмыльнулся в густую бороду и показал на костёр.

- Вон, видишь, в котелке отвар варится — готов почти. Осталось только по сокровенному желанию в него нашептать, да и выпить. Давай, Январь, начинай.

- А можно... - я замялся.

- Тебе можно всё, это же твоя сказка.

- Тогда оставьте немного, там на воротах Ворон еще, он тоже наверняка захочет желание загадать...

- Молодец, - одобрительно крякнул Декабрь, - оставим прощелыге...

Январь взял большой котелок, прошептал что-то и отхлебнув, передал Февралю. Дольше всех задержались весенние месяцы — накопилось, наверное...

Наконец и Декабрь сказал что-то тихо, глотнул и мне протянул.

- Ну давай, самое сокровенное — и пей. Только очень сильно желай и тогда обязательно сбудется. До встречи...

Я зашептал горячо и отхлебнул пышущий жаром, но совсем не обжигающий ароматный напиток...

- Пожелал-то чего? - прокричал мне Ворон, когда я, проносясь от одной двери в другую, еле успел передать ему котелок с остатками варева.

- Так сокровенное же, скажу - не сбудется - эхом отозвался я. - Желай и пей...

- Спасибо, что не забыл — донеслось издалека...

Послесловие.

- Утро доброе! Температура, сатурация, приготовили животы для уколов, - вернул меня к суровой больничной действительности голос медсестры.

Я машинально посмотрел в окно. Ворона на фонаре не было.

А вскоре и лечащий врач подошел, дежурил что ли?

- Ну что ж, показатели выправились, так что если готовы, сегодня можем выписывать.

- Готов? Я теперь вообще ко многому готов.

- Не понял...

- Да это я так, о своём, о сокровенном. А к выписке... готов, конечно.

- Тогда к обеду будут документы и... - он протянул руку - выздоравливайте!

- Спасибо! Обязательно...

Конец.