Пережиток прошлого

Я ненавижу автомобили. Эти железные гудящие коробки, с дурным запахом. Они снуют туда-сюда, мешая спать. Снуют, загаживая когда-то чистый горный воздух.

Раньше, когда я только появился на свет, машин было мало. Очень мало. В лучшем случае за пару часов только одна колымага проползала мимо меня.

Но с каждым годом машин становилось все больше, а воздух все грязнее.

Может быть из-за них мое такое замечательное свежевыкрашенное лицо очень скоро потемнело и покрылось мириадами морщин.

А может просто прораб был пьян. И строители, которые меня строили. И приемная комиссия, которая меня принимала.

Ах, да, забыл представиться. Я - Дворец пионеров.

Хотя про пьяных строителей, прораба и комиссию я загнул. Не могло быть такого.

Ну точнее было. Строители регулярно были пьяными, но строили меня на совесть. А иначе и быть не могло в то время.

Я помню свое открытие - день моего рождения. На двух моих колоннах, установленных по обе стороны высокой деревянной резной двери, повязали алую ленту - точно такого же цвета, как и шейные платки у детей, стоящих передо мной на торжественном построении.

Заиграл горн. Его высокие чистые звуки разбудили в моей душе (интересно есть ли у зданий душа?) доселе неведомые чувства. Мне вдруг стало светло и радостно и я почувствовал себя очень важным и значимым. Я видел это по глазам детей, разглядывающих меня с немым восторгом.

Какой-то пожилой мужчина, обвешанный орденами и медалями, торжественно повязал вокруг своей шеи алый галстук, затем взял ножницы и перерезал алую ленту. Она распалась на две половинки, каждая из которых заструилась заревом вокруг белоснежных колонн.

Красиво!

Затем он распахнул мою высокую деревянную дверь и зычно гаркнул: "Дворец пионеров официально объявляю открытым! Добро пожаловать, товарищи!".

Так я узнал как меня зовут.

Пионеры, так назывались эти дети, торжественным шагом степенно промаршировали внутрь меня. Вскоре я наполнился детским смехом по самую крышу.

Это были мои самые счастливые годы.

Каждый день я просыпался под чистые звуки горна и барабанную дробь, наблюдал как талантливые дети ставят спектакли, проводят концерты, соревнуются в силе и ловкости, как они запускают с моего заднего двора в небо деревянные самолёты, рычащие маленькими пропеллерами и картонные ракеты, шипящие газом, и молчаливые, но очень красочные и веселые воздушные змеи.

Вскоре на моем входе возле колонн появились две гипсовые статуи - мальчик и девочка пионеры. Он трубил в горн, а у нее на шее висел барабан и казалось, что вот-вот она ударит в него крепко зажатыми в руках барабанными палочками.

Скульптор, отливший эти статуи из гипса, был настоящим мастером.

Казалось что обе скульптуры живые. Порой чудилось, как гипсовая девчушка фыркает или казалось, что она морщит свой курносый нос...

Шло время. Дети вырастали и уходили, но на смену приходили другие. Им повязывали алый галстук и я слышал в этот торжественный момент, как учащено бьются их маленькие сердца.

Пионеры высадили вокруг меня много разных деревьев, кустарников и цветов.

От их пьянящего благоухания я забывал обо всех проблемах. О том, что крыша в моем левом крыле прохудилась, о том, что в подвале лопнула труба отопления. О том, что мой фасад - мое прекрасное и доброе лицо давно уже не красили белоснежной известью, от чего мои входные колонны пожелтели, потрескались и стали напоминать издали огромные сморщенные стручки.

Я слишком поздно заметил, что прихожу в упадок. Что детей становится все меньше, что на их шеях давно уже нет алых галстуков, что горн замолк и барабан пылится в углу.

В конце концов в один пасмурный день пришел старый сторож Петрович и повесил на мои двери огромный железный замок.

Не знаю, сколько я был один. Мимо проезжали машины, обдавая меня своими ужасными выхлопами, деловито сновали люди, спешащие по своим делам... И никто, абсолютно никто не обращал на меня никакого внимания.

И вот спустя какое-то время меня разбудил громкий стук. Ещё больше постаревший Петрович пытался открыть проржавевший замок, но куда там. Пришлось ему идти за кувалдой. С Петровичем был мужчина неприятной наружности с очень злым взглядом.

- Добро пожаловать, господин Цицер, — поклонился Петрович, широко распахивая мою растрескавшуюся дверь. Давно не видевшие смазки петли противно заскрипели, на лице у неприятного мужчины появилась гримаса отвращения.

- Давай ключи, — грубо крикнул он Петровичу. - И катись отсюда подобру-поздорову.

- Но как же, — опешил Петрович, — Как же я уйду, господин Цицер, я же здесь всю жизнь, почитай, проработал: и мастером, и сантехником, и электриком, и сторожем. Куда я теперь пойду?

- Ты думаешь мне до этого есть дело? - сплюнул Цицер. - Теперь здесь все мое. Теперь здесь будет элитное место. Для сильных мира сего. И такой швали как ты - здесь не место.

Он выхватил ключи из рук Петровича и пинками спустил его по моей входной лестнице.

Мне было очень грустно смотреть, как Петрович - единственный, пожалуй, мой друг - уходит, сгорбившись, в ноябрьский дождь.

На следующий день неприятный мужчина привез рабочих. Они вынесли все музыкальные инструменты, столы, парты, стулья, шкафы и книги. Что-то сожгли на моем внутреннем дворе, что-то погрузили на большую машину и куда-то увезли.

Потом закипела работа. Мои внутренности покрасили голубой краской, повесили новые лампы, застелили мой скрипучий пол линолеумом, поставили большие зелёные столы и какие-то металлические стойки.

На моих колоннах повесили вывеску с надписью "Пионерский стрип-клуб". Что бы это значило?

С того дня моя спокойная жизнь закончилась. Утром в моих дальних комнатах собирались друзья неприятного мужчины. Они распивали алкоголь, курили сигареты (терпеть не могу этот запах), постоянно ругались и даже дрались.

А вечером в залах на первом этаже включали громкую музыку, сюда приходили разные люди, они садились за новые зелёные столы и делали ставки. Не знаю, что это такое, но из-за этих ставок люди то вдруг неожиданно начинали смеяться и плясать от радости, то вдруг наоборот становились злыми, агрессивными и кидались в драку.

И даже обнаженные девушки, танцующие на шестах, не могли отвлечь этих людей от зелёных столов.

Потом внезапно наступило затишье. Никто не сидел за зелёными столами, никто не делал ставок, шесты сиротливо высились по периметру.

И снова приехали рабочие. Они утащили все столы и шесты в подвал. Мои стены украсили цветами и черными лентами, а на одну из выходных колонн повесили огромный портрет неприятного человека с черной лентой в правом нижнем углу.

Потом появился и он сам. Точнее его принесли. В большом деревянном ящике. Ящик установили на табуреты в самом центре актового зала.

Пришли люди. Много людей. Каждый из них подходил к ящику, наклонялся к уху неприятного человека, что-то шептал, а затем клал букет гвоздик ему в ноги.

Через несколько часов снова появились рабочие. Они подняли ящик и вынесли его во двор. Там ящик с неприятным человеком погрузили в автобус. Автобус тронулся и вскоре скрылся за поворотом. За ним уехали и все остальные.

На следующий день снова появились рабочие. Они заколотили мою дверь. И окна тоже заколотили.

С тех пор я стою пустой.

Через много лет меня разбудил громкий скрип. Какой-то пузатый мужчина отдирал доски, которыми были заколочены мои окна. Справившись с этой сложной задачей, он разбил стекло и пролез внутрь.

Я с любопытством наблюдал, как оказавшись в полутьме, он попытался зажечь фонарь. У него не получилось. Он поднес фонарь к лицу, постучал по нему рукой и тут фонарь вспыхнул ярким лучом, осветив лицо незваного гостя.

Оно показалось мне смутно знакомым. Где-то я его уже видел...

Точно! Это же пионер Колька, который сигал из моих окон на втором этаже прямиком на яблоню, росшую подле стены. И там, устроившись поудобнее, пожирал яблоки, как какая-то прожорливая гусеница.

Шкодный был парень Колька. И с возрастом, видать, ничуть не изменился.

Колька полез в подвал, выволок все металлические шесты и выбросил их в разбитое окно.

- Вот, здесь все. Вези на металлолом, ,,крикнул он кому-то в темноту, — а я здесь осмотрю ещё.

С того дня Колька часто наведывался ко мне и выбрасывал в окно все, что находил полезного - картины, лампы, зелёные столы, потом двери, стулья, оконные стекла, рамы... В один из своих визитов он умудрился увезти даже гипсовые фигуры горниста и барабанщицы.

Эх, Колька, Колька, что же ты творишь!

Потом пропал и Колька. Я стоял опустевший, с пустыми зеницами окон, ограбленный, пыльный, поросший паутиной... И одинокий.

Мимо проезжали машины, отравляя меня своим газами...

Через какое-то время снова появились рабочие. Они развернули передо мной огромное полотно, на котором был изображён я. Я - в свои лучшие годы: с покрашенным фасадом, с белоснежными колоннами, с горнистом и барабанщицей. Они называли это полотно баннером. Несколько рабочих забрались на мою крышу. Прикрепили там баннер и спустили его вниз. Больше я ничего не видел. Но подозревал, что снаружи я выгляжу, как в молодости, но не по-настоящему, понятное дело, а на баннере.

Я больше ничего не видел, но слышал шум машин, чувствовал их дурной запах. Ненавижу машины!

Иногда в мое чрево забирались парни и девушки. Они доставали шприцы, такие же как были когда-то в кабинете медсестры Зои. Сами ставили себе уколы, а потом лежали на грязном и пыльном полу, глядя вверх затуманенным взглядом и улыбались. Это была жуткая улыбка. В этот момент они были похожи на того неприятного мужчину, когда он лежал в актовом зале в деревянном ящике.

А недавно с меня сняли этот баннер. Я увидел, что он весь выцвел и растрескался.

За прошедшее время машин на дороге стало ещё больше. Я ненавижу автомобили. Эти железные гудящие коробки, с дурным запахом. Они снуют туда-сюда, мешая спать. Снуют, загаживая когда-то чистый горный воздух.

После того как сняли баннер, к моему крыльцу подъехала черная машина. Из нее вышел, кто бы мог подумать, Колька. Сильно растолстевший и постаревший. Вслед за ним подъехал автобус, из которого высыпали рабочие.

- Ваша задача, — обратился к ним Колька, стоя между колонн, — снести этот пережиток советского прошлого, эту рухлядь, уродующую облик нашего современного и красивого города. И построить вместо него новый прекрасный жилой комплекс, в котором будут жить наши горожане с детьми.

В этот момент перед крыльцом, с которого вещал Колька, высыпали люди. В руках они держали транспаранты, на которых было написано "Стоп застройке", "Остановим снос Дворца пионеров", "Снести нельзя, оставить" и ещё что-то. Среди них я увидел много знакомых лиц - когда-то юных, а сейчас очень постаревших, пионеров.

Они стали громко кричать и ругаться с Колькой.

Снова подъехал автобус. Из него выбежали люди в черном с дубинками в руках.

Нанося удары направо и налево, они разогнали постаревших пионеров, некоторых скрутили и запихнули в автобус.

Побледневший Колька вынырнул из-за колонны, за которой спрятался, и махнул кому-то рукой. В этот момент подъехала огромная и страшная машина, с высокой стрелой, с которой свисала громоздкая цепь. На конце цепи болтался огромный металлический шар.

Машина раскачала шар и он врезался в мою левую колонну. Я не знаю, что такое боль. Ведь я не живой. Но в этот момент я, кажется, понял, что это такое.

Перед моими пустыми глазницами окон пронеслась вся моя жизнь, все ее яркие моменты - светлые и темные.

Шар, тем временем врезался в правую колонну.

Моя крыша с диким воем ухнула вниз, погребая под собой все то, чем я когда-то был.

Я ненавижу машины. Эти железные гудящие коробки, с дурным запахом.

Они приносят боль. Но ещё больше я ненавижу людей, особенно вчерашних пионеров. Таких, как Колька.