Переход

ПЕРЕХОД

Кукушка кукует-кукует, а по осени ястребом становится[i]

Это одна из многих историй, произошедших под золотым небом мира духов, неприметная, как упавшее в траву зернышко. Но кто знает судьбу наперед? Порой из самого малого зернышка вырастает могучее дерево.

Однажды в темных садах Матери – Хищной Птицы, в гнезде, спрятанном среди колючек от змей, ветров и чужого глаза, появились на свет три духа – Сова, Сокол и Кукушка.

Сова

Рыжие пушинки нещадно щекотали щеки; и, хотя костяные личины духов были напрочь лишены носа, Сова почувствовала жгучее желание чихнуть. Но надо было крепиться, иначе… иначе…

- Апчхи!

- Я так и знал. Ты не спишь. Ты просто притворяешься, чтобы со мной не разговаривать.

- Можно чихать во сне, - возразила Сова, не подымая головы из уютного убежища между крыльев. Еще хотя бы минуточку, хотя бы чуть-чуть задержаться здесь, в мягкой темноте, не слышать, не видеть, не говорить… Но мир вокруг уже пришел в движение, заворочался, наполнился шорохами, вздохами и хрустом; и мысли, как застигнутые светом ночные жуки, угрожающе загудели в ответ.

- Но ты-то не спишь, - со смиренной печалью вздохнули над левым Совиным ухом. – Ты просто ждешь, пока последние силы покинут меня, и я лишусь чувств от истощения.

- Быстрей бы уж, - неразборчиво донеслось справа.

- Ой, ну извини, что недостаточно быстро пагибайу! – проникновенно всхлипнули в ответ; что-то округлое и тяжелое уткнулось Сове в бок. Терпеть дальше было невозможно. Встрепенувшись, она уставилась вниз, на серый комок перьев и нахальства, приходившийся ей младшим братом.

- Ты. Не. Погибаешь, - как можно внушительнее сказала Сова, для пущей убедительности опустив когтистую лапу на голову Кукушки и уставившись ему в глаза своими круглыми огненными глазищами.

- Нет, погибаю, - упрямо ответил братец, выворачиваясь из-под лапы и весьма бодро отскакивая от Совы подальше. – Мне виднее, наверное!

- Тебе щеки глаза заслоняют, - промычал Сокол, неподвижно растянувшийся на мягком дне гнезда; только три пары перьев-вибриссов по бокам угрюмого лица шевелились, ловя завихрения воздуха – не летит ли кто? На всякий случай Сова глянула наверх, в просветы между колючих веток. Нет, никого – ни единой крошки на сияющем зо́лотом блюде неба.

- Неужели вы еще не поняли? Абас-кормилец нас бросил. Еды больше не будет. Конец близок, - убежденно заявил Кукушка; вторя его словам, жуткий рев сотряс и гнездо, и дерево, и, кажется, даже далекую земную твердь. – Вот! Это знаменье.

- Это у тебя бурчит в животе. И хотя я понимаю твою боль… - Сова сглотнула подступившую к горлу слюну, - мы не можем покидать гнездо.

- Почему это не можем?

- Потому что вокруг полно хищных духов, и каждый не прочь полакомиться жирной кукушатиной, - ответил за нее Сокол, не потрудившись даже взглянуть на брата. – Хотя наверняка на вкус ты как курица. Ничего особенного.

- Совааа! Слышала? Он обзывается! И уже примеряется, какой я на вкус! Нам надо срочно идти, пока он меня не съел!

- Сокол прав – в лесу слишком много опасностей, - Сова покосилась на густую черную вязь костяного леса. Хребты его исполинских стволов и лапы ветвей – о тысяче пальцев каждая, – сплетались в огромный лабиринт, подвешенный между ясным небом и невидимой землей. Мириады сучков-тропинок расходились налево и направо, петляли и заплетались в узлы, подымались вверх и ныряли вниз, в кромешную тьму подлеска. Там обитали жуки, змеи и прочие чудовища, которые только и ждали случая поживиться маленькими духами. – Кроме того, я уверена, что кормилец скоро появится. Есть куча разумных причин, почему он мог задержаться… Так что нужно просто подождать.

- Ладно, - внезапно согласился Кукушка, оседая сизым облачком на тонкие лапы. – Давайте ждать.

И они ждали. Иногда наверху мелькали тени – Сова каждый раз задирала голову в надежде, что вот, наконец… Но всякий раз это оказывались то блуждающие луны, то свистящие ветра, то крылья колдунов-воронов, спешащих по своим колдунским делам. Так продолжалось до самой ночи.

Ночь в мире духов не похожа на то, к чему привыкли в мире живых. Темнота никогда не касается золотых небес; вместо нее приходит тишина. Вот и сейчас Сова чуяла, как та прибывает – прозрачная, тяжелая, усмиряющая кровь и дыхание. Мало-помалу все вокруг замерло: замолкли вихри, пропали суетливые тени, не качали далекими макушками деревья. Ее братья заснули так глубоко и крепко, что даже перо на зобу не дрогнет. Мир умолк… Но ее мысли – нет.

Что, если абас-кормилец не прилетит? «Невозможно, невозможно!» – твердила про себя Сова, качая ушастой головой. Вот только тонкий голосок внутри возражал: а если кормилец сломал ребра или потерял хвост, продираясь через шипастые заросли? Или хитрый паук поймал его в тенета? Или сирены заманили беднягу на белые от соли скалы и высосали его кровь, всю до капли? И хотя Сова знала, что сирены здесь не водятся, ее сердце стучало все громче. Кажется, она поняла хитрость Кукушки – зачем ему было пугать сестру, когда та сама справилась с этой задачей!

Сколько им придется ждать? Вдруг они ослабнут настолько, что уже не в силах будет пошевелиться? Тогда, даже если они захотят покинуть гнездо, будет уже поздно – вся кладка умрет прямо тут... Нет, нет! Этого нельзя допустить.

- Эй! Просыпайтесь. Мы уходим, - сказала она тихо, но братья услышали. Их веки раскрылись, выпуская наружу струйки голубого пара.

- Куда мы пойдем? – спросил Сокол.

- Какая разница! Куда глаза глядят, - пожал плечами Кукушка.

- Мы пойдем туда, - Сова вытянула крыло, указывая направление, откуда прежде являлся абас-кормилец. – Там костяной лес сменяют сады Матери - Хищной птицы. А значит, мы наверняка встретим кого-нибудь из духов, присматривающих за деревьями душ. Мы же с ними в родстве – они нам точно помогут! По крайней мере, там будет, что съесть.

- Но как мы проберемся через заросли? – буркнул Сокол. – Во всех этих ветках мы заблудимся, а на земле нас точно кто-нибудь съест. Если бы мы умели летать… но наши крылья еще слишком коротки. Особенно у жирного.

- Сам дурак, - не остался в долгу Кукушка.

- Я найду дорогу.

Братья оборвали на полуслове привычную перебранку и с недоверием уставились на старшую. Сова и сама боялась, но… Она ведь давно заметила, что видит дальше, чем глядят глаза. У нее всегда получалось предсказать, когда утихнет накликанная колдунами непогода; куда упадет выпавшее из хвоста перо; и какой конец червя, принесенного абасом-кормильцем, самый вкусный. Вот и сейчас, по узорам коры, по пятнам лищайника, по неуловимым приметам, которые Сова и сама не смогла бы назвать, она сразу нашла нужную нить-тропинку в перепутанному клубке леса. Сова встрепенулась, взмахнула мягкими крыльями и первая покинула гнездо.

Сокол

Кора под лапами была влажной и податливой, как голая кожа червя. Сокол фыркнул – эта мягкость не внушала доверия. Впрочем, его не внушало ничего вокруг: ни сладковатые пары гнили, скрадывающие все остальные запахи; ни убаюкивающее поскрипывание ветвей; ни дремотный полумрак… Опасность могла притаиться где угодно.

Он шел последним, так что видел и рыжую спину Совы, и серый зад Кукушки, под которым семенили тонкие лапы. Наверняка через тысячу-другую шагов взмолится об отдыхе… Послал же абас братца – и как за таким приглядеть, чтобы никто не сожрал?

Лес вокруг становился все гуще и темнее, заставляя птенцов то карабкаться вверх, то скользить вниз, теряя перья в колючках. Изредка им попадались трещин в стволах, полные каплями тягучего, сахарного сока; хоть он и не утолял голод, но давал силы идти дальше. Так продолжалось долго: судя по мерцанию золотых просветов над головами, по небу пронеслась уже не одна блуждающая луна. И хотя Сокол старался уловить тишайшие шорохи, уследить за малейшим шевелением мглы – так, что глаза скоро наполнились слезами, – в конце концов, он уже перестал понимать, чем был вот тот блик, или та тень? Клыками голодного паука, раззявленной пастью змея или просто случайной игрой света? Да и Сова все чаще потирала лоб, когда ветка под ногами внезапно раздваивалась или обрывалась; даже Кукушка не пыжился уже самодовольно, а брел с опущенной головой, стараясь не споткнуться ненароком о нарост на морщинистой коре.

- Голова гудит, - пожаловалась Сова, когда выбранная ею после долгого раздумья дорога завела их в тупик: к стене из шипастых стеблей, тянущейся, кажется, до самого неба.

- Может, отдохнем наконец? – выдохнул Кукушка. Сова неуверенно глянула сначала на младшего брата, потом – на среднего.

- Сокол, как ты думаешь, здесь можно остановиться?

- Нигде здесь нельзя остановиться, - мрачно ответил тот. – Но разве у нас есть выбор? И тебе, Сова, нужно поспать. Я покараулю, потом меня сменит мелкий – драться он не умеет, но хотя бы сможет заорать, когда какое-нибудь чудовище начнет его жевать. Тогда мы проснемся и убежим.

- Эй! Я все слышу, между прочим, - встряхнулся Кукушка, уже устроившийся на ночлег под боком у Совы. – Но ладно уж, прощаю. Я-то знаю, что ты просто шутишь.

- Неужели?

- Конечно, шутишь, - отмахнулся младший. – Ты же меня любишь, братик. Разве можно меня не любить?

И не успел Сокол и рта раскрыть, как Кукушка уже сопел, пуская слюни. Уснула и Сова, пристроив щеку на макушке брата. Их перья, рыжие и серые, такие светлые по сравнению с его неприметным бурым оперением, как будто обволакивало теплое облако – или это зрение опять подводило его? Сокол моргнул, очищая глаза от усталости, отвернулся от спящих – и тут же лес навалился на него, сильный и страшный; такой большой, что их родное гнездо без следа исчезло в его утробе. Что-то подсказывало птенцу: если лес захочет съесть их, то сделает это в мгновение ока. Сомкнет челюсти и проглотит трех маленьких птиц – даже пушинки не останется. Но, раз этого еще не случилось, значит, лес благоволит к ним? Или просто играет с добычей?

Сокол вздохнул, повел крыльями и размял затекшие лапы. Сова, должно быть, самая умная из них, но она не понимает леса, не видит его так, как он. Для нее деревья – это просто деревья, а не шеи спящих чудовищ, и тихий, неустанный шорох – просто шум мха, рассыпающего споры из переполненных коробочек. Ну а что видит в лесу Кукушка, одному Эрлику известно.

- Хмммф, - как будто отозвался на его мысли младший и вдруг широко распахнул глаза, просипев хриплым, чужим голосом. - Они здесь!

От неожиданности Сокол отпрянул – и хорошо. Нацелившаяся ему в спину тень промахнулась, пролетела мимо черным комком, и беззвучно сгинул. Но из темноты уже блестели выпученные глаза; в листве копошились сотни ног – это их топот он слышал! – пусть тонких, как трава, зато цепких и украшенных рядами зазубренных шпор. Тусклый свет стекал по панцирям, как вода по масляной бумаге, капая со жвал вместе со слюною. Это были муравьи.

Они, должно быть, давно шли за птенцами, привлеченные запахами страха и усталости; ждали удобного момента. И вот, дождались.

Пока отчаянные мысли мелькали в голове, крылья Сокола сами собой скрючивались и твердели, становясь подобием рук – этому полу-превращению он научился первым из кладки, даже раньше Совы. Запустив перья-пальцы в стену вьющихся растений, он с хрустом вырвал длинный страшный шип и тут же нанизал на него пару муравьев, подобравшихся слишком близко. Где-то за спиной вскрикнула спросонья Сова и забормотал что-то Кукушка, но успокаивать их времени не было.

Птенцам повезло, что ветка была узкой – муравьи вынуждены были подступать по одному-двое. Сокол то смахивал их вниз, на невидимую землю, то колол в мягкое, лопающееся с мерзким чавканьем брюхо, то ударом плашмя разбивал хитин на выпуклых лбах. Не слышно было ни криков, ни рева, ни стонов – только хруст и влажное хлюпанье. Залитая лимфой кора стала невыносимо скользкой; Сокол изо всех сил впивался в нее когтями, чтобы не упасть. Ему удалось избавиться почти от трех дюжин муравьев, но в конце концов даже эти туповатые твари догадались ползти не прямиком на слишком вертлявую добычу, а по бокам и снизу ветки, к двум беззащитным птицам, таким теплым, таким вкусным… и загнанным в тупик.

- Сова! Кукушка! – крикнул Сокол, отшвыривая муравья, чуть не сомкнувшего челюсти вокруг его ноги. – Цепляйтесь за колючки и держитесь крепче!

Кажется, ему что-то прокричали в ответ, но все слова заглушал бешеный стук сердца. Размахивая шипом то ли как дубиной, то ли как метлой, Сокол чуть продвинулся вперед, к самому узкому месту ветки. Впереди беззвучно кипело облако сплетшихся, сцепившихся, перепутавшихся конечностями насекомых. Сокол знал, что надо делать – но все-таки не смог не закрыть глаза, когда в первый раз размахнулся и ударил шипом прямо себе под лапы. Муравьи тут же набросились на него, запрыгивая на еще согнутую спину, и выдирая из шеи перья и пух. Сокол разогнулся, не обращая внимания на цепляющихся за крылья тварей, и ударил снова – несколько щепок отскочило в сторону, обнажая зеленовато-голубую древесину. Еще пара ударов дались легко, а после муравьи шевелящейся шубой облепили все его тело, мешая двигаться. Сначала двум, потом трем, потом десятку челюстей удалось добраться до мяса – так что по спине и шее растекалась боль от укусов. Но глубокая трещина уже прошла по ветке, и без того согнувшейся от веса бесчисленных тварей. Тогда он выпустил затупившийся, уже бесполезный шип, и ударил дерево крыльями-руками. Что-то громко треснуло и мир ушел из-под ног, увлекая и Сокола, и уцепившихся за него муравьев в темноту.

Кукушка

Когда они выбрались из гнезда, Кукушка поначалу обрадовался. Но в дороге его мысли становились все тяжелее и тяжелее, клоня к земле круглую, всклокоченную голову. Была одна штука, о которой он никогда не смог бы рассказать сестре и брату. Кукушка точно знал, что абас-кормилец бросил их, и знал, из-за чего – точнее, из-за кого. Как говорится, не будем тыкать перьями… Нет, не то, чтобы Кукушке удалось обидеть мудрого, терпеливого духа! Правда, как-то раз он уговорил абаса спеть песенку, а сам в это время полакомился кусочком обеда, выпущенным доверчивым старичком из клюва… Но кто на такое обижается?

Дело было куда хуже. У всякого духа был свой путь: стоило только взглянуть на Сову и Сокола, чтобы понять, что одна отвечает за мозги, другой – за мускулы. Но в чем его, Кукушки, предназначение ? За что бы младший брат ни брался, у него ничего особенно не получалось… Ну, разве что есть да спать, но это любой дурак умеет, даже Сокол.

Кукушка печально вздохнул и погладил урчащий живот: одним древесным соком сыт не будешь! Но кажется, страдал тут только он один. Сокол молча топал позади, а Сова… Сова рассматривала глухую стену колючек, в которую они только что уткнулись, с таким изумлением, будто та выросла по щелчку клюва.

- Может, отдохнем наконец? – взмолился Кукушка, переступая с одной гудящей лапы на другую.

- Сокол, как ты думаешь, здесь можно остановиться? – спросила Сова, с трудом оторвавшись от игры в гляделки с растительностью. Сокол пробурчал что-то в ответ, не забыв помянуть добрым словом и младшего.

- Ты же меня любишь, братик. Разве можно меня не любить? – пропел в ответ Кукушка, сладко позевывая; но в глубине души он понимал, что брат прав. Из него вышел совершенно бесполезный дух, а таким нет места в садах Матери - Хищной Птицы. И ладно бы он один страдал от этого! С этим, пожалуй, можно смириться; но почему вместе с ним абас бросил и всю его семью? Разве это честно? Может, они и не самые сильные, и не самые умные, но они хорошие птицы, и не заслужили такого… даже Сокол.

Кукушка вжал уставшую от горьких размышлений голову в пернатые плечи, придвинулся поближе к теплому боку Совы и опрокинулся в сон.

Ястреб

Первое, что он увидел, была тень, плывущая внизу – его собственная тень, с мягким серпом распахнутых крыльев – и только потом Кукушка понял, что летит. Наяву у него это еще ни разу не получалось: он мог разве что вспорхнуть невысоко, да и то сразу плюхался обратно, на радость хихикающим родичам. Но во сне полет выходил легко, как дыхание. Прохладный, водянисто струящийся воздух поддерживал его крылья, перебирал пестрые перья на зобу и подталкивал – вверх и вперед, туда, где в странном голубом небе таяла сахарная луна; с одного бока она уже почти растворилась в синеве.

Под правым крылом Кукушки растекался шипящий темный океан; под левым лежала безмолвная белая пустыня. Между ними, по влажной кромке берега, над прозрачными полукругам наступающих и отступающих волн, скользила его тень – такая четкая и густая, будто прямо в спину ему светило полуденное солнце. Но солнца здесь не было, как не было и деревьев, и других птиц; даже мелкая рыбешка ни разу не блеснула тусклыми зеркальцем чешуи. Только песок, вода, да луна – больше ничего не было в этом месте.

«Но еще здесь есть я. И я умею летать», - тут же возразил сам себе Кукушка.

- Нет, это не ты летишь. Это я лечу, – внезапно возразил голос, блеклый и шершавый, как сухой от болезни язык. – А ты – просто моя тень, вот и волочишься следом. Что, не веришь? Тогда попробуй-ка свернуть в сторону.

Кукушка даже опешил от возмущения – в собственном сне выслушивать такое! Он судорожно дернулся вправо, к океану, потом влево, к пустыне, но крылья точно приклеились к воздуху. Невидимка хрипло рассмеялся, довольный шуткой. Тогда Кукушка решился на отчаянный шаг: просто сложить крылья и упасть камнем вниз. Но ничего не вышло – тело не слушалось его приказов.

– Вот видишь.

Кукушка завертел головой (хоть это-то у него получалось!), но поблизости не было ровным счетом никого. Разве только… Грозно встопорщив перья, он вперился взглядом в стлавшуюся по песку тень. И точно! Хотя она была похожа на него и размером, и очертаниями крыльев, хвост и клюв были совсем другие. Чужие.

- Правильно, - просипела тень и снова зашлась кашляющим смехом. – Это я, а тебя и быть не должно.

- Это еще почему?!

- Потому что Кукушки рождаются только для того, чтобы превратиться в Ястребов. Это наша природа. Но ты уже долго обманываешь ее, мешая мне родиться. И из-за этого нас, и всю нашу семью, бросили на произвол судьбы.

- Первый раз слышу про эту твою «природу»! – Кукушка постарался фыркнуть как можно презрительнее, но слова тени отозвались тягучей болью внизу живота; в том, как они звучали, было что-то правильное. – И про Ястребов. Чем это вы лучше Кукушек?

- Всем, - ни на секунду не задумавшись, ответила тень. – У меня есть путь, у тебя – нет. Я умен, а ты глуп. Я силен, а ты слаб. Ты не видишь даже той опасности, которая дышит прямо в спину!

- О чем ты?

- Смотри сам! – голова Кукушки вдруг сама развернулась в сторону пустыни – там вырастал из-за горизонта лес тонких черных шипов. Это были копья, длинные, богато украшенные пучками шерсти и вьющимися по ветру лентами. К океану скакали всадники верхом на диковинных многоногих животных. И людей, и зверей укрывала тяжелая резная броня; из-за этого казалось, будто их тела сливаются в одно целое. Орда надвигалась с ужасающей скоростью, но при том совершенно бесшумно – и от этого Кукушке стало по-настоящему страшно. Он уже готов был взмолиться, чтобы тень отпустила его, но тут злой ветер сам отцепился от крыльев. Оставшись без поддержки, маленький дух рухнул вниз…

И увидел орду.

- Они здесь! – крикнул Кукушка, но голос, вышедший из его горла, еще не принадлежал ему. Слава всем богам, Сокол все же понял и успел увернуться от твари, прыгнувшей на него со спины. Оставалось надеяться, что он сумеет разделаться с парой сотен таких же… Рядом заворочалась, просыпаясь, Сова – и вскрикнула от неожиданности, разобрав в полумраке движение множества ловких, снующих туда-сюда тварей.

«Смотри сам! Ты ничего не можешь сделать, а я мог бы помочь им» - назойливо просипело в голове Кукушки.

- Замолчи, замолчи, замолчи! – вслух выкрикнул тот, для убедительности стукнув себя крылом по лбу. Сестра уставилась было на младшего, но прокравшийся мимо Сокола муравей очень вовремя запрыгнул ей на плечо и щелкнул у лица челюстями. Через секунду он уже валялся лапами вверх, пуская пар из вспоротого Совиными когтями брюха; а Сова, шипя не хуже змеи, перепрыгнула прямо через младшего брата и накинулась на троицу выползших откуда-то насекомых, не ожидавших от добычи такой прыти. Кукушка остался один. Дурацкий сон все еще оглушал его, мешая соображать; впрочем, это длилось недолго.

- Сова! Кукушка! – закричал Сокол откуда-то из-под горы разъяренных врагов. – Цепляйтесь за колючки и держитесь крепче!

- Слышал? – пронзительно крикнул Сова, снова оказавшаяся рядом. – Цепляйся!

Не успел Кукушка как следует ухватиться за шипастые стебли, как ветка, на которой они сидели, задрожала и поползла вниз, унося с собой и муравьев, и его брата.

Сова

Она поняла задумку Сокола слишком поздно, чтобы вмешаться. Им с Кукушкой оставалось только повиснуть на стене колючек, вцепившись и крыльями, и лапами в жесткие стебли, пока их недавний приют рушился, исчезая во мгле подлеска вместе с проклятыми муравьями. Выждав немного, они двинулись вниз по дереву туда, где Сова еще раньше заметила зеленоватое мерцание. Это был исполинский гриб, опоясывающий весь ствол пухлыми волнистыми наростами. На один из них, по Совиным расчетам, Сокол и должен был упасть. Да, так и есть! Вот он, лежит, вдавленный почти на локоть в пористую перину грибной мякоти, а вокруг чернеют разбитые муравьиные панцири.

- Ты поступил очень глупо, - не сдержавшись, упрекнула его Сова. - Ладно еще жив остался!

Сокол даже оправдываться не стал – только прохрипел:

- Идите дальше вдвоем. Я буду вам обузой.

- Да уж, конечно, - огрызнулась Сова, пытаясь на глаз оценить состояние брата. Жизнь тот, может, и сохранил, но зато лишился кучи перьев. На голой коже тут и там кровоточили раны, да и падение с высоты не прошло бесследно. Кажется, правое крыло сломано… а с ним и пара ребер. Но ноги, вроде, целы. – Хватайся за меня. Нужно поспешить, пока муравьи не вернулись.

Сокол ругнулся, но все же встал, навалившись старшей на плечо. По счастью, тело с полыми птичьими костями было куда легче, чем казалось на вид. Забраться наверх вместе с раненным нечего было и мечтать. Медленно ступая по пышным подушкам гриба, как по ступеням винтовой лестницы, птенцы двинулись вниз – туда, где раскинулся не знающий небесного света подлесок.

- Куда теперь? – спросил плетшийся позади Кукушка, когда три духа оказались у самых корней. Сова моргнула: полусонное оцепенение, только что помогавшее ей шагать вперед, сменилось тревогой. Она потерял дорогу еще раньше, когда завела братьев в злосчастный тупик. А теперь они еще и оказались у самой земли… Здешний мрак не был проблемой для зорких Совиных глаз, но сам лес вокруг стал слишком чужим. Могучие стволы исчезали под волнами узорчатого лишайника и густого мха, пестрели россыпью неизвестных ягод. Из-под чешуйчатой коры обильно тек красноватый сок, собираясь в вязкие, сладко пахнущие лужицы под ногами. Тут и там из деревьев и камней проступали очертания челюстей, позвонков и ребер; это были кости древних чудовищ, первых детей Матери - Хищной Птицы, на которых она и вырастила свои прекрасные сады. Хотя гиганты были давно мертвы, Сове невольно чудилось, что вот-вот щелкнет распахнутая пасть, шевельнется коготь или змеиный хвост всей своей тяжестью обрушится ей на спину.

От таких мыслей Сову мутило, и чем больше она старалась разглядеть дорогу, тем меньше различала в нагромождении сине-зеленых, и черных, и темно-красных пятен. Но все же Сова поворачивала голову туда и сюда, снова и снова, пока крошечное светлое пятно не мелькнуло в темном кустарнике. Когда они подошли поближе, пятно превратилось в клочок белого пуха. От подрагивающих ворсинок шел слабый, но очень знакомый запах.

- Это оставил абас-кормилец! А вот и его тропа, - Сова указала на полоску примятого мха, уходившую вглубь подлеска. – Где-то там должно быть другое гнездо.

Они двинулись по следу абаса, медленно пробираясь сквозь заслоны густого кустарника. Соколу, кажется, стало совсем плохо; хоть он и старался не стонать, когда сломанное крыло цеплялось за ветки, даже через перья Сова чувствовала нездоровый жар его тела. Да и Кукушка плелся, едва переставляя ноги. Но все же птенцы шли, приободренные, и лес наконец расступился перед ними, открывая взгляду ясное золотое небо, а под ним – гнездо на подушке из дикого шиповника, как две капли воды похожее на покинутое. Правда, здесь было странно тихо – ни писка, ни движения.

- Подождите здесь. Мне нужно заглянуть внутрь, - Сова передала Сокола на крылья младшему брату и легко вспрыгнула на край гнезда.

Внутри лежали три яйца: одно побольше, в два локтя «ростом», другое поменьше, а третье – такое маленькое, что казалось почти круглым. Из таких же появились и они с братьями. Вот только разве кладку не должен кто-нибудь высиживать?

Сова тронула самое большое яйцо – то было совсем холодным. Хуже того, хрупкая скорлупа треснула от прикосновения; белые осколки посыпались на подстилку, свалявшуюся от дождя и грязи. Из дыры в боку яйца, как вода изо рта утопленника, вытек липкий белок, а потом на нее уставился глаз. Слепой глаз мертвого птенца, большой и светлый, как недозрелое яблоко.

Сова попятилась, но не могла отвести взгляд от костяного лица, не птичьего, не человечьего, от узких плеч, щетинящихся иглами рыжих перьев. Гнилостно пахнущая жижа лизнула ее лапы. Это странным образом помогло: резко закашлявшись от подступившей тошноты, Сова выскочила из брошенного гнезда.

- Это невылупившаяся кладка, - сказала она братьям. – Мы не найдем здесь абаса-кормильца. Но нам нужно сделать привал.

- Залезем внутрь? – спросил Кукушка.

- Нет, - Сова тряхнула перьями, будто сбрасывая жуткое видение. Золотое небо над ними светило, как ни в чем не бывало. Да и какое ему дело до трех маленьких духов? Ни ему, ни этому лесу, который посмеялся над нею и над ее глупой самоуверенностью, вернув птенцов в то самое место, откуда они начали свой путь. – Принесем мха и ляжем на земле, вон там. Вы отдыхайте, а я посторожу. Все равно что-то спать расхотелось.

Сокол

Они шли и шли, ему казалось, уже недели, а может и сотни лет, а огромные деревья все качались и скрипели вокруг, и ворочались под землей древние костяные твари, и многоголовая муравьиная стая убегала далеко, испугавшись кого-то невидимого, но близкого, очень близкого… А потом кустарник схватил его за крылья и потянул вниз, в шевелящийся мох, который пьет кровь своими волосами – они у мха как комариный нос, полые и гибкие, и кровь выходит легко, и боль вместе с нею. Да, мох уже поднимается к его глазам – или это всего лишь Сова уложила его отдохнуть? И кто-то незнакомый, невидимый глухо смеется рядом, мелькает пестрым дымом среди ветвей, среди стволов, пока Кукушка поит брата сладким древесным соком. Но глотать тяжело, и сок впустую течет на перья, смешиваясь с дымящейся кровью. Устав, он закрывает глаза и засыпает, но сон мало чем отличается от яви.

Небо совсем исчезает; остается только чрево леса, горячее и темное. Но во мгле ясно видны фигуры брата и сестры, будто подведенные тусклым огнем. Вот Сова сидит, нахохлившись, прижав уши-перья вплотную к голове; свет вокруг нее дрожит тревожно, как под сильным ветром. А вот свернувшийся клубком Кукушка. Он светится ровно – наверное, тоже спит и не замечает, что рядом покачивается чужая тень. Покачивается, облизывается дымным языком и все растет, растет, пока брат съеживается и бледнеет; жизнь Кукушки утекает через тонкий отросток, соединяющий его с чужаком.

Нужно разорвать эту пуповину как можно быстрее, нужно крикнуть брату, чтобы тот проснулся и отогнал прилипалу, но что-то мешает говорить. Это все муравьиная отрава - она сшила его губы дерюжной нитью…

Сокол попытался приподняться, но тело утопало в мягком мхе подстилки, как в болотной трясине. Оставалось только спать и смотреть, как тень тяжелеет, уплотняется и наконец нависает над Совой, щелкая ястребиным клювом.

Кукушка

- «Ты бесполезный, ты ничего не можешь, бу-бу-бу!» – гневно бормотал Кукушка, продираясь следом за сестрой через назойливый кустарник. – Все-то я могу! А если не могу – значит, оно мне и не надо, пусть его другие делают. Вот Сокол умеет махать кулаками – потому и муравьев гоняет, а я не умею, я слишком добрый… и вкусный для того, чтобы с чудовищами сражаться.

«Но ты бы хотел быть другим», - подумалось ему. Кукушка чихнул и вжал голову глубоко в перья – ему было грустно от голода, да еще сквозь просветы в густом кустарнике дул лихой, хрипло присвистывающий ветер. Странно, что Сова этого не замечала – хотя, пожалуй, ей было не до того. Сокол свисал у нее с плеча, как тяжеленный мешок, и дыры в нем сочились струйками пара. Лишь бы уцелевшие муравьи не учуяли этого… Хотя, чего уж там: они наверняка учуяли – и прямо сейчас крадутся следом за тремя духами, выжидая, пока они совсем ослабнут и не смогут больше сопротивляться.

Конечно, был бы он другим – посмелее, посильнее и ростом повыше, с глазами Совы, с когтями Сокола, вот тогда он налетел бы на муравьев, как туча, и разогнал бы их по всему лесу, а брат с сестрою жались бы за его спиной, целые и невредимые. Эта картина грела душу; Кукушка заулыбался, представляя ее снова и снова, и с каждым разом выходило все лучше – все больше побежденных тварей отступало бессильно в темноту, и все шире был размах его грозных крыльев. В груди радостно защекотало, щеки птенца разгорелись, и он почти почувствовал толчки ветра под длинными маховыми перьями и теплые потеки лимфы на лапах; почти увидел, как дрожит от поднятого им урагана лес, как ломаются могучие хребты костяных деревьев и испуганные луны бегут прочь с золотого неба, а всадники в черных доспехах выпускают из рук зазубренные копья, и белый песок кипит под ногами их обезумевших от страха скакунов. А он летит, летит вперед, огромная и быстрая тень, и в душе его также пусто и голодно, как в его пасти. Он проглотит их, проглотит всех - и всадников, и скакунов, и блестящую броню, и жалкие копья… И тогда он рассмеялся – не потому, что ему было весело, а потому, что злая сила рвалась наружу, распирая грудь.

- Тшш, - прошипел Сова, косясь на брата. – Не шуми! Это может привлечь муравьев.

- Нет, - ответил Кукушка, не задумываясь. – Они разбежались.

- Ага, конечно, - хмыкнула старшая с явной насмешкой.

Они шли до тех пор, пока тропа примятого мха не вывела их к чужому гнезду. Абаса-кормильца там не было, но Кукушка слишком устал, чтобы беспокоиться. Собрав мха для подстилки и напоив мучающегося от жара Cокола древесным соком, он распушил серые перья и уснул.

Ястреб

На этот раз пустыня осталась где-то позади; он летел над океаном. В левый глаз робко заглядывала белая луна. Кажется, какое бы направление он ни выбрал в этом странном месте, она все равно будет маячить поблизости, как узелок на память, о значении которого уже позабыли. Кукушке и правда казалось, что он забыл что-то важное: это ноющее, тоскливое чувство ворочалось внутри живота.

Пахло солью. Волны внизу так густо пенились, что Кукушка не мог разглядеть свое отражение.

- Ты и есть отражение, - раздался сверху хриплый голос. – Я думал, до тебя уже дошло.

- Откуда ты только взялся?! – в сердцах выкрикнул Кукушка, попытавшись извернуться и разглядеть преследователя. Но ветер держал его крепко, гораздо крепче, чем в прошлый раз – так, что даже шеи не повернуть.

- Я был всегда – это ты появился после. Ты оброс вокруг меня… Не как мясо вокруг кости, нет. Скорее, как ржавчина на железе.

- И чего ты теперь от меня хочешь? Ну, появился и появился – куда деваться-то? Я же не могу родиться обратно!

- Ошибаешься. Твое существование – не такая большая ошибка, чтобы ее нельзя было исправить. Стоит только захотеть.

- Что захотеть?

- Стать другим. Стать тем, кто может летать. Может прогнать врагов… Или спасти твоего брата.

- Разве ты можешь это?

- Конечно. Я могу это, и больше, много больше. Ты уже кое-что видел, но если хочешь еще доказательств, я готов. Отступись ненадолго, выпусти меня на волю – и я сделаю так, что твой брат не умрет от муравьиного яда.

Кукушка чувствовал, что обещание тени правдиво; и все же ее слова пугали. Он в растерянности уставился на воду; волны сходились и расходились внизу, как множество лепечущих губ. Что они подсказывали ему? Отказаться и наверняка остаться собой – маленькой, бесполезной птичкой? Или согласиться – и, может быть, спасти жизнь Сокола?

- И что мне надо делать, чтобы «отступить»?.. Эй! Почему ты молчишь? Я уступаю тебе, слышишь! Уступаю! Ты можешь занять мое место!

- Этого достаточно, - отозвался его двойник, и вдруг весь мир пришел в движение. Первым утратил направление ветер – он заметался во все стороны, как ослепленный зверь, и Кукушка завертелся, закружился вместе с ним, ловя взглядом то сияющий край неба, то шипящие спирали водоворотов. Затем треснуло и само небо, обвалилось кусками яичной скорлупы, выпуская наружу темно-зеленый океан. Наконец, все смешалось вокруг – вода, воздух, водянистое око луны… а затем он проснулся.

В лесу все было так же, как прежде – справа сидела, нахохлившись, Сова, слева ворочался, размазывая кровь по мху, Сокол. Единственное, что стало другим – это он сам. Правда, его двойник все еще был здесь, в этом же теле, но огонь его жизни так ослаб, что Ястреб даже засомневался – хватит ли этой искорки для его окончательного рождения?

Впрочем, беспокоиться не стоило – рядом с ним были еще два птенца, раненные и уставшие. Съесть их не составит труда; потом полакомиться муравьями, разорить пару гнезд… А когда он наберется сил, то найдет себе достойную добычу – большого, старого абаса, или колдуна с костями из железа, или – кто знает? – может быть даже бога!

Его клюв наполнился слюной. «Начинать нужно с малого», - решил Ястреб и повернулся к Сове. Сначала он разделается с ней, как с более опасной, потом – с Соколом. По крайней мере, от яда братец не умрет, как он и обещал.

Сова, Сокол и Кукушка

Сова покачивалась взад и вперед, пытаясь успокоиться, но ее колотил озноб. Иногда даже казалось, что это не она дрожит, а сам лес ходит ходуном, пытаясь выпростать из-под земли окаменевшие корни. Тогда Сова закрывала глаза и давила на веки пальцами-перьями – это помогало, но ненадолго. А потом и вовсе озноб превратился в пробирающий до костей холод. Он коснулся ее шеи, как сквозняк… или чье-то дыхание. От этой мысли все пушинки на теле стали дыбом. Сова медленно обернулась, стыдясь своего страха – наверняка там никого! Изогнутый клюв клацнул прямо перед ее лицом, разбрызгивая в стороны то ли пар, то ли слюну.

- У-хуу! – от неожиданности выдохнула Сова, отскакивая прочь. Напавшая на нее тварь по-змеиному отпрянула, готовясь к следующему броску.

- Сова! Хвост! Посмотри на его хвост! – голос Сокола прозвучал, кажется, прямо у нее в голове, но времени удивляться такой мелочи не было. Сова, неловко взмахивая крыльями, полу-взлетела, полу-запрыгнула на большой валун. Отсюда хищный сгусток мглы был виден целиком. Он и правда заканчивалось тонким отростком… на другом конце которого мирно посапывал Кукушка. – Я отвлеку его, а ты разорви эту нить!

- Я не… - начала было Сова, но в этот момент тварь метнулась к среднему брату. Во все стороны полетели куски разодранной моховой подстилки и бурые Соколиные перья.

- Ну же! Нить! – крикнули Сове уже откуда-то из кустов. Чудище, во второй раз лишившись добычи, беззвучно заорало, выпуская из горла клубы дыма.

Сокол совсем не был уверен в том, что у него получится; даже на то, чтобы разлепить губы, ушла целая вечность. Комариный мох, глубоко впившийся в тело, высосал из него много крови… но зато вместе с ней вытянул и отраву. Потому-то, когда Ястреб бросился к птенцу, Сокол изо всех сил рванулся прочь. Что-то лопнуло с сочным хрустом, боль обожгла спину и грудь – но, когда чудовище жевало его недавнюю постель, Сокола на ней уже не было.

Он притаился в кустах, пытаясь побыстрее унять дрожь в крыльях. Сон оказался правдой! Слава всем богам, пока чужак выл со злости, Сова уже подобралась совсем близко к его тонкому дымному хвосту.

- Эй, ты! – заорал Сокол, на полусогнутых коленях высовываясь из кустов. – Да, ты! Неужели такой громадине не хватает сил поймать даже больного птенца?..

Чудище пристально посмотрело на него, кося одиноким бледным глазом – и, кажется, ухмыльнулось. От следующего броска увернуться у Сокола уже точно не вышло бы. Но в это время Сова занесла серповидный коготь над его дымной пуповиной.

И тут чудовище заговорило.

- Не глупите, - сказало оно. – Вы поймали меня в момент превращения, в то единственное время, когда я уязвим, и теперь думаете, что уже победили. Но подумайте-ка вот о чем: если вы убьете меня, вы убьете и своего брата. Потому что все, что было им – это я.

- Ты не Кукушка, - крикнула Сова, подцепляя когтем дрожащую сизую нить.

- Я – то, чем ему предназначено стать, - ответило чудовище. – И, чем мешать, лучше бы вам помочь нашему превращению. Дайте мне съесть вас – иначе я и он, мы оба, можем исчезнуть. Ну, что же вы медлите? Или вы не любите своего младшего братишку? Неужели я так много прошу?!

Последние слова Тень произнесла совсем другим голосом, тонким и грустным, по-детски дрожащим от обиды. И Сова, и Сокол сразу узнали его. А чудище вдруг вздохнуло, вихрями втягивая в себя воздух, расправило крылья и взлетело высоко, высоко над лесом – но только для того, чтобы сразу же ринуться вниз и схватить цепкими лапами замерших птенцов. Прижав добычу к земле, оно раззявило клюв и в мгновение ока проглотило Сокола целиком. Сова закрыла глаза, приготовившись стать следующей – но ничего не происходило. Хватка Ястреба немного ослабла; она вывернулась из его когтей, но чудовище даже не обратило на это внимания. Его единственный бледный глаз бешено вращался, а раздувшийся зоб яростно трепетал – и вдруг Ястреб удивленно моргнул, изогнулся всем телом и выплюнул Сокола обратно на землю.

- На вкус как курица. Ничего особенного, - радостно хихикнула тварь и тут же осела, расплылась, потекла во все стороны дымными завиткам. Не успела Сова опомниться, как все они растворились в теплом золотом свете. На том месте, где только что была огромная птица, лежал один-единственный сизый комочек – который вздрогнул, потянулся и сладко зевнул.

- Вы не поверите, какой сон мне приснился, - сказал Кукушка.

- Что ты был огромной, злобной тварью, которая пыталась нас сожрать, давя на жалость? – предположила Сова.

- Да нет, глупость какая! – хмыкнул мелкий. – Во сне я умел летать. Я поднялся над этой поляной, и увидел, что сады душ начинаются совсем рядом – вон там, видите, прямо за деревом с двумя вершинами. Думаю, это был вещий сон. Я, скорее всего, пророк или что-то вроде этого.

- Ты… ты… - начал было уже пришедший в себя Сокол, но махнул крылом.

- Значит, за тем деревом? – уточнила Сова. Кукушка с видом знатока кивнул. – Тогда пойдемте. Мы и так уже достаточно здесь… отдохнули.

***

Так они и появились в садах Матери – Хищной Птицы: первой брела Сова, высматривая дорогу, последним – Сокол, ощупывающий воздух длинными перьями-усами; а между ними шел Кукушка, и у его ног стелилась маленькая, дымная тень.

- Это ничего, - хрипло шептала она. - Скоро я вернусь. Я родился первым, я сильнее и умнее тебя; и я займу свое место.

- Ты дурак, - отвечал Кукушка про себя, зная, что тень прекрасно слышит. – Ты говоришь, что сильнее – но ты смог одолеть меня, только когда я сам сдался! А уж когда тебе понадобился мой голос, чтобы одурачить Сову и Сокола – мне и вовсе все стало ясно. Как бы ты ни пыжился, ты навсегда останешься моей тенью. Так что становись сильнее, сколько влезет, вертись и скреби когтями, стачивая их в пыль. Ястреб клекочет-клекочет, а по осени Кукушкой становится.

[i] Поверье о превращении кукушки в ястреба-тетеревятника существует у многих народов и основано, видимо, на некотором сходстве в оперении и форме крыльев этих птиц.