Переход

Утро на гористом берегу южного моря. Где камни прогреты неподвижным солнцем, а листья пропускают между собой влажный воздух, заботливо остужая его, пока он не ложится на траву, на камни под деревьями, не скатывается к спокойной воде, не расстилается на песке.

Мы тряслись в стареньком внедорожнике, угловатые формы которого отличались красивой и суровой функциональностью, он соскальзывал с камней, потом забирался на них, размазывая по ним грязь и выбрасывая брызги с ямок. Я положил руку на дверь, и теперь моя ладонь и пальцы обжигались.

С нами вместе тряслись еще несколько туристов. Перед моими глазами мелькали их нелепые панамки и разная одежда камуфляжной окраски. Время от времени мой взгляд буксовал на прекрасных бледных ногах девушки напротив или на загорелых и стройных ножках девушки, что была со мной.

Пять минут подъема по каменистой дороге, три минуты езды по плотному ровному пути, покрытому тонким слоем белой пыли. Мы выкатились на площадку, по которой извилисто бежали три медленных ручья, срываясь со скал в разных местах. Здесь от солнца уже некуда было прятаться, и я, сонный и без надежд вывалился из машины первым, чтобы встать подальше от группы.

Непривычно было видеть эту неспешность в деревьях и колышущейся траве. Туристы же издавали неравномерный шум, несвойственный этому месту веками. В конце вода собиралась в мутноватый бассейн, а потом срывалась вниз тонкой лентой. Я вперился взглядом в глубину, в самой толще которой, в пяти сантиметрах от дна плыл листок. Он двигался медленно перед скорым обрывом, крутился в маленьких водоворотах, переворачивался, иногда достигал дна, но в конце плавно устремился к поверхности.
Белые ножки справа от меня пришли фотографировать пейзаж. На них падали полы рубашки небесно-серого цвета, когда девушка, скрестив ноги, села на край обрыва. Она оказалась в самом центре моей композиции под раскаленным диском солнца и над далью, усыпанной соснами. Солнце набросилось на ее колени, ключицу, щеки как в “Поцелуе” Климта. Я замер на мгновение, но потом снова перевел взгляд на гладь воды.

Моя же спутница выглядела бодрой и заинтересованной, когда прижималась ко мне своим свободным белым топиком и делала селфи. Тактильное чувство немного меня умиротворило, заставив почувствовать себя естественней. Рассматривая суровые протекторы машины и оцарапанные диски, я уже начинал мечтать, чтобы меня пустили за руль на обратном пути, чтобы я не мог проспать ни один поворот, чтобы я увидел каждое дерево на обочине, пусть даже боковым зрением.

Прелесть того листка была в том, что я успел за него ухватиться, до того как белые ножки не забрали мой фокус к себе. Я не думал, что смог бы рассказать об этом возлюбленной.
Важнее всего этого были лишь мысли о комнате отеля, которую мы оставили.Это место с душем, чистым постельным бельем и хвойной вагонкой на стенах было для меня чем-то совершенным и законченным. Я не мог уместить себя в таком маленьком пространстве, это мотивировало сделать шаг за деревянный порог.

Внедорожник донес нас до прибрежного кафе, где я, измученный и сонный забился в угол. Острые деревянные сидения не были удобны, и я все еще не мог собрать себя воедино.

Она же сидела как Мадонна на фоне раскаленного окна, наклонив голову немного к освещавшему ее лицо телефону и держа пластиковую вилку с шашлыком. Она его ощипывала, наверное, по сантиметру в час. Ее карие глаза были озабочены чем-то, а прямые волосы огибали правую скулу и дотрагивались до загорелой ключицы, покрытой родинками. После тридцати секунд молчания она подняла на меня глаза и спросила с дразнящей улыбкой:

— Ну-у, что теперь будем делать?

— Что мы будем делать? — я повторил это. Хотя после выезда в горы первое, что я хотел, это поспать или потренить. Второе сложнее, но я знал, что меня это разбудит.

— Ты генератор идей на сегодня — продолжил я.
Она нахмурилась, сжала плечи и посмотрела на меня внимательно. Впервые я чувствовал, что смущаю ее невовлеченностью, но уже сейчас приходил момент, когда это выглядело позой.

— Ну правда, все равно, все же увидели, - протянул я с наигранно жалобным тоном.

— Поедем в Энимал-парк? Там есть канатная дорога.

— Не знаю, мне всех этих товарищей в клетках жалко.

Я уткнулся позвоночником в жесткую спинку стула.

— Когда я был маленьким, у нас к домашним утятам подселили дикого, он забился от них в угол, а они забились в противоположный. Теперь не люблю, когда кто-то в клетке - мой тон стал неспешней.

— Чего я не мог сделать тогда, так это отнести его к пруду.

У нее в глазах прочиталось разочарование историей, она встала со стола и подсела ко мне, уткнув нос мне в плечо. Она же не решила, что ради жалости я рассказал эту историю?
Чувство гармоничности момента вернулось, и мы застыли в этих объятиях на время. Я обмяк на стуле и прижал ее к себе ещё крепче, и теперь ее плечо обжигало мне подушечки пальцев.
До того момента как я уткнулся носом в чистую простыню номера это было лучшее, произошедшее за день. Если не считать стакан грейпфрутового фреша с мякотью наверху на фоне огромного прозрачного окна и моря и туристов. Последние не портили пейзаж, хотя поймать кадр без них было бы находкой.

2

Это чувство — самолет сбрасывает скорость при посадке и касается родного асфальта. Такси, кофе, чистая вода и бурлящая человеческая фауна за окном вдохновляют. Осень в зените, автобусы проталкиваются сквозь машины, кленовые листья омываются холодной водой и песком, город блестит серебристым цветом и переливается неоном.

Какое же это невыносимо грязное и возвышенное место.

Солнце всходило над мокрыми крышами и падало за ними, разбрасывая всю радугу над горизонтом. Я видел, какой живой была реальность во всем этом, она была жива даже под бураном и дождем.
Ветер принес редкие капли воды и они коснулись моих щек, носа и открытой шеи. Он переворачивал листья, бросая их к моим ногам, как милостыню. В пластиковом стакане оставался только лед, остатки апельсинового фреша и кофе, растворенные в талой воде. Я вытряхнул их на замерзшую путаную траву у бордюра. Я представил, как эти мутно-белые куски будут превращаться в воду, стекут по стеблям и коснутся земли или застынут.

Здесь все так же, но гораздо быстрее.
И я ускорил шаг, чтобы не опоздать на нетворкинг. Мысль о тающем льде казалась красивой, но незначительной. Мне нужно было пройти сто метров по блестящей от света фонарей брусчатке, чтобы начать занятие. Я попал в ловушку, в которую уже попадал на Литейном — оказалось, что мне нужно гораздо больше времени, чтобы пройти всего одну улицу.

Я шел через отреставрированные купеческие дома, белые резные ставни которых словно светились в осенней темноте, что темнее летней или даже зимней. Темнее она была и от рефлекса от чернозема, который рассыпали по участку ровным слоем, засыпав обломки от снесенного уличного туалета и кривые бетонные дорожки. Теперь между двух окрашенных белым стволов яблонь была земля, рыхлая, как творог и тускло блестевшая от первых заморозков. Уродливое обрело свой покой, красивое возвысилось ставнями, светом окон и холодной крышей. Я же снова замедлился, проходя через это, хоть и не сбавил шага.

Задача организатора в нетворкинге не быть лучшим, но быть хорошим пастухом. Толпа распадается на части, кто-то орет, чтобы его слышали и видели, кто-то потерянный сидит в углу, кто-то конструктивен, кто-то безразличен. В освещенном золотым светом помещении я порхал между партами как Фигаро, управляя. Когда же все со скрипом начало двигаться, как только запущенные старые часы, усталость с размаху откинула меня на дальнюю парту. Ученики, стены, кофемашина, шкафы на секунду расплылись в расфокусе, но потом собрались обратно вместе с девичьей фигурой напротив меня.

— Тебе скучно? - этот вопрос я задал с невинно раскрыв глаза, включив в тембр наигранные нотки ласки и озабоченности.

— Ты знаешь, что я слишком хороша для той группы — она горделиво и манерно перевела взгляд на освещение с потолка. Золотой свет холодно ложился на ее ножки, скрытые под светло-черничного цвета оверсайз брюками, на лицо, на тонкие пальцы и темные прямые волосы так, что мягко разливался по ним равномерно, а потом падал вниз тонкими редкими нитями. Рядом с ней — огромное прозрачное окно и полоса холодного чернозема за ним. Они начинались прямо от ее локтя и уходили за композицию.

— О, я сделал все, чтобы тебе было не скучно, - карикатурно ласково продолжил я.

— Думаю, я отдал тебе всего себя сегодня.

Она подхватила игру:

— О, нет, ты был занят группой!

— Нет же! - я откинулся назад покрутил в руках керамический стакан с остатками кофе, чтобы снять узорчатые разводы со стенок.

Она хмыкнула и сжала плечи перед тем как охватить руками свой кофе так, что ее тонкие пальцы теперь грели друг друга. Ее голова повернулась к окну, взгляд устремился к невидимой точке, руки по-прежнему обнимали кофе, волосы накрыли локти. Я же чувствовал, что группа уже жила своей жизнью, что я мог отпустить их, забыть их и остаться в отдалении.
Я все еще говорил с ней, но мой взгляд соскальзывал на группу — они становились ленивей и невовлеченней.

— Они заскучали - я закончил мысль вслух и посмотрел на нее.

Она томно и вопросительно подняла брови, словно очнувшись. Светло-серые глаза будто помутнели от внезапной усталости от того, что я сказал.

— Позвольте вашу руку - сказал я и стянул ее со стула, как только ее холодные пальцы оказались у меня в ладони.

Нагло проведя чужую девушку через весь зал, я бросил ее в самый центр действа, а потом упал туда сам — теперь я взаимодействовал расслабленно. Я больше не был увлечен своим видом и не был увлечен кем-то из них.
Они организовывались и распадались между собой, как атомы, и от меня требовался минимум правок. Я не сходил с центра, даже если обо мне не помнили.

Мой фокус теперь стал сбивчив, он останавливался на объектах, потом соскальзывал с них, уходил в пустоту и расплывался.
О, Флоренс, была бы ты со мной сейчас. Ты бы без жалости оставляла мои любования за кадром, пока я бы не поворачивал к ним голову, показывая как ты делаешь это в песнях.

Теперь посмотри на девушку в свитере, склоненную над ноутбуком, сгорбленного юношу, фонарь бьющий светом в верхнюю часть окна, пустые керамические чашки в полутьме, одну за одной. Нам не нужно выбирать фокус, он сам нас выбирает. Мы лишь прикладываем к нему руки.