Перекрестки миров. Том 1

Будильник не зазвонил, он захрипел, словно ему на горло наступил пьяный прапорщик.

Шесть утра, время, когда нормальные люди видят десятые сны, а старший лейтенант Алексей Корнев, в узких кругах известный как Барон, начинал ненавидеть мироздание. Каждое утро одно и то же. Сначала глухое раздражение, пульсирующее где-то в районе затылка. Потом острое желание взять табельный ПМ и расстрелять этот кусок китайского пластика, орущий на тумбочке. Но патроны казенные, да и рапорт потом писать замучаешься. За порчу личного имущества и необоснованную стрельбу в офицерском общежитии комбриг с него шкуру спустит и на барабан натянет, на котором сам Барон играть и будет.

Лёха свесил ноги с продавленной койки. Пружины жалобно скрипнули, подтверждая: да, начался еще один день службы. Пол холодный, зараза. Сибирская осень в этом году решила не церемониться и сразу включила режим «околейте все сразу и побольше». Барон поежился, натянул зеленые штаны от ВКПО и поплелся к умывальнику. Зеркало над раковиной, покрытое мутными разводами от высохшей мыльной пены, отразило небритую физиономию. Взгляд тяжелый, будто он уже с утра кому-то должен сотню тысяч.

— Ну и рожа, — хмыкнул Корнев своему отражению. — Прям плакат «Служи по контракту, сынок, будешь красивым».

Вода из крана шла тонкой струйкой и слегка отдавала ржавчиной. Почти ледяная, то, что нужно, чтобы окончательно выбить остатки сна. Он плеснул в лицо раз, другой. Романтика армейской службы... Где она, эта чертова романтика? На плакатах в военкомате, где белозубые десантники позируют на фоне заката? В киношках про спецназ, где все такие крутые, с рациями наперевес и в чистеньких разгрузках? Хрен там плавал. Настоящая армия пахнет гуталином, солярой, немытыми портянками и дешевым куревом. Она выматывает душу бесконечными строевыми смотрами, проверками из округа и заполнением журналов по технике безопасности при работе с граблями. Но Корнев уже давно привык, ему даже нравилось, поэтому и пошел служить по контракту, хотя все родственники и друзья крутили пальцем у виска.

Барон вытер лицо жестким вафельным полотенцем. Пора одеваться. Тяжелые берцы ждали своего часа у двери. Корнев шнуровал их автоматически, пальцы сами помнили каждое движение даже с закрытыми глазами. Вжик, вжик, узел, концы спрятать за голенище.

Вышел в коридор общаги. Тишина, только где-то в конце коридора гудит старый холодильник, да капает вода в душевой. Большинство офицеров еще дрыхнут. У них подъем позже. Но разведрота, это отдельная песня, отдельное государство в государстве. Если ты не появишься в располаге за полчаса до того, как сержанты начнут пинать личный состав, ты потерял контроль. А терять контроль Барон не любил категорически.

Идя по выщербленному асфальту к штабу батальона, Лёха думал о своих парнях. Тридцать отборных вояк, почти все контрактники. Каждый со своими тараканами размером с мадагаскарского жука, но в поле — надежные, как кувалда. Они не задавали лишних вопросов, не ныли, что тяжело, просто брали и делали. За это он им прощал многое. Залеты на выходных, мелкие драки в местном шалмане, неуставные формы одежды под брониками. Плевать, главное, чтобы на полигоне они выдавали норматив на «отлично» и не тупили с оружием.

Возле КПП тормознул, дежурный, молодой летеха из соседнего батальона, дремал, привалившись к стеклу. Корнев мог бы рявкнуть и поднять панику, устроить разнос. Но... зачем? Ситуация штатная, войны нет.

— Слышь, воин, — тихо произнес Барон, постучав костяшками по стеклу.

Летеха подскочил, ошалело моргая, начал судорожно поправлять китель.

— Товарищ старший лейтенант... я... это...
— Спи дальше, только фуражку сними, а то помнешь козырек, перед комбатом неудобно будет, — тихо сказал Корнев и шагнул на территорию части.

Утро только начиналось. Очередное серое утро в зеленом болоте. Никаких сюрпризов, никаких потрясений. Скука, от которой сводило скулы. Иногда Барон ловил себя на мысли, что даже обрадовался бы какому-нибудь локальному армагеддону. Лишь бы вырваться из этого бесконечного «день сурка». Но мироздание было глухо к его немым просьбам. Служба шла по накатанной колее, стирая амбиции и превращая живого человека в исправный, хорошо смазанный винтик огромного бюрократического механизма.

Канцелярия роты встретила Корнева спертым воздухом и запахом дешевого кофе «Три в одном», который кто-то из сержантов просыпал на линолеум еще позавчера. Барон щелкнул выключателем, люминесцентная лампа под потолком пару раз моргнула с раздражающим треском и залила комнату мертвенно-бледным светом.

Обшарпанный стол, видавший еще генсеков, пара шатких стульев, металлический сейф с навесным замком и горы... нет, Эвересты макулатуры. Вот он, истинный враг современной российской армии. Не гипотетические натовцы, не бородатые террористы, а бумага формата А4, тип "Снегурочка обыкновенная".

Лёха тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Выдвинул нижний ящик тумбочки. Там, под ворохом старых накладных на ГСМ и пустых пачек из-под сигарет, лежал его диплом. Синяя корочка Новосибирского государственного университета, Исторический факультет. Барон усмехнулся уголком губ. Какая к черту античность? Кому здесь нужны знания о Пунических войнах или реформах Гая Мария?

Он достал диплом, сдул с него пыль.
«De mortuis aut bene, aut nihil», — всплыло в памяти. О мертвых либо хорошо, либо никак.
О своей прошлой гражданской жизни Лёха предпочитал не вспоминать вообще. Пошел в армию, потому что... да хрен его знает почему. Сначала военная кафедра, потом предложили контракт, обещали квартиру по военной ипотеке и интересную службу. В итоге он очутился здесь, в жопе мира, командуя отрядом профессиональных маргиналов и ежедневно сражаясь с ветряными мельницами армейской бюрократии. Нет, Лёха не жаловался, просто с усмешкой вспоминал военкома, который как заправской ярмарочный зазывала продал молодому парню Армию.

Из латыни в его повседневном лексиконе осталось разве что «Pedicabo ego vos et irrumabo» (фраза содержит угрозу сексуального насилия), да и то в переводе на могучий русский матерный, которым старлей доносил до подчиненных куда эффективнее чем изысканными фразами на мертвом языке.

В дверь неуверенно поскреблись.

— Заходи, не заперто, — буркнул Корнев, пряча диплом обратно под накладные.

На пороге нарисовался старшина роты, прапорщик Сидоренко. Лицо у прапора было такое, словно он только что узнал о скором пришествии антихриста, причем антихрист должен был прийти с ревизией по вещевой службе.

— Товарищ старший лейтенант... тут такое дело... — Сидоренко замялся, переминаясь с ноги на ногу.
— Рожай, Петрович. У меня еще план-конспект по боевой подготовке не написан.
— Мыло пропало.
— В смысле?
— Ну, хозяйственное, три ящика. Со склада. Вчера было, сегодня тю-тю. Как корова языком слизала.

Барон откинулся на спинку стула и потер переносицу. Долбанный цирк...

— Петрович. Три ящика мыла... Ты мне хочешь сказать, что кто-то ночью взломал склад, обошел караул, чтобы прихватить, сука, кусок вонючего щелочного варева? Кому оно нахрен сдалось в таких объемах? Они его жрать, что ли, собрались?
— Не могу знать! — прапорщик вытянулся по струнке, преданно поедая глазами начальство. — Но факт налицо. Недостача! Если начвещ узнает, он же нас живьем сожрет.

— Значит так, — Корнев подался вперед, упираясь локтями в стол. Голос стал тихим, почти ласковым. — Берешь сейчас двух самых залетных дебилов из второго взвода. Идете и шерстите всё подряд, сушилки, каптерки, тумбочки. Заглядываете под каждую шконку. Если к обеду мыло не найдете... я лично из тебя, Петрович, наварю нового. Из твоих собственных запасов жира. Ты меня услышал?
— Так точно! Разрешите бежать?
— Беги и дверь закрой с той стороны.

Сидоренко испарился. Барон вздохнул, придвинул к себе стопку чистых листов и взял ручку. «Рапорт по факту утери материальных средств...». Господи, какая же тягомотина.

Он сделал глоток остывшего кофе из железной кружки. Взгляд зацепился за решетку на окне. Ржавая и облупившаяся, как и всё вокруг. Идеальная метафора его нынешнего существования. Клетка, которую ты сам же и охраняешь. А за окном тем временем начинался новый день.

Лёха подошел к окну, отодвинув в сторону запыленную штору. Плац уже ожил, серый, в мелких трещинах асфальт, покрытый лужами от ночного дождя, отражал хмурое небо. По этой унылой поверхности маршировала рота срочников из соседнего мотострелкового батальона.

Зрелище было жалким и одновременно завораживающим в своей абсурдности. Зеленые человечки, одетые в мешковатую форму, которая топорщилась на тощих плечах, пытались изобразить строевой шаг. Получалось откровенно хреново. Кто-то сбивался с ноги, кто-то размахивал руками невпопад. Ботинки хлюпали по лужам, разбрызгивая грязную воду.

— Раз! Раз! Раз-два-три! Левой! Левой! — надрывался здоровенный сержант, багровея от натуги.

Его рык эхом разносился по территории части, отскакивая от кирпичных стен казарм.
Барон смотрел на эту картину с легкой, почти отеческой иронией. Когда-то давно, в самом начале своей лейтенантской карьеры, он тоже срывал голос на плацу. Тоже искренне верил, что если заставить этих пацанов идеально тянуть носок на сорок пять градусов, то из них получатся настоящие терминаторы.

Сейчас это казалось смешным. Какой смысл в идеальном строевом шаге, если в реальном бою тебе нужно уметь быстро падать в грязь, переползать под огнем и не ссаться при звуке летящей мины? Срочники для Корнева были чем-то вроде расходного материала в этой огромной, скрипящей машине. Дети, которых выдернули из теплых квартир, оторвали от маминых борщей и компьютерных игрушек, чтобы на год засунуть в этот зеленый ад. Они еще не поняли, куда попали. Пугались криков сержанта, боялись нарядов вне очереди, тряслись перед проверками.

Взгляд Лёхи выхватил из строя одного парнишку. Пухлый и неуклюжий, в очках, перемотанных синей изолентой на дужке. Он хронически не попадал в такт, семеня коротенькими ножками и комично задирая подбородок. Сержант уже дважды подлетал к нему, брызжа слюной и обещая кары небесные. Парнишка бледнел, кивал, но на следующем же круге снова сбивался.

- Сломают пацана, — мельком подумал Корнев. — Или сам сломается, в СОЧ сбежит, или мамка с комитетом солдатских матерей приедет вытаскивать...

Жалости не было, была сухая, циничная констатация факта. Армия не делает из мальчиков мужчин, это миф для дурачков. Армия просто снимает стружку. Тех, кто покрепче, обтачивает до состояния приемлемого инструмента. Тех, кто из мягкого дерева, ломает пополам и выбрасывает на помойку.

Он отвернулся от окна, надоело. Маршируют и пусть маршируют. У него свои заботы. Его разведрота в этом цирке не участвовала. У них сегодня по плану тактика на полигоне. Грязь, пот, отработка штурма здания. Там нет места красивому шагу. Там есть только инстинкты, рефлексы и мышечная память.

Это и было тем самым зеленым болотом военного городка, вязкая, засасывающая рутина. Сегодня ты учишь срочника ходить строем, завтра он увольняется, приходит новый, и всё начинается по кругу. Бесконечное колесо Сансары цвета хаки.

Барон провел рукой по короткому ежику волос. Никаких потрясений, всё стабильно. Стабильно хреново, но привычно. Он знал каждый куст на территории, каждую трещину на плацу, каждую интонацию в голосе комбрига. Эта предсказуемость давала иллюзию безопасности. Ты точно знаешь, что будет завтра, через неделю, через месяц. Зимний период обучения, летний период обучения, итоговая проверка. И так до самой пенсии или пока печень не откажет.

Пожалуй, впервые за долгое время Лёха поймал себя на мысли, что он смирился. Смирился с тем, что сгниет здесь, среди этих панельных коробок, превратившись в итоге в такого же пузатого, вечно орущего майора, каким был их нынешний начштаба.

Старлей сел обратно за стол. Рапорт о мыле сам себя не напишет. Нужно было придумать какую-то правдоподобную херню, чтобы списать эти злосчастные три ящика. Например, крысы съели. Мутировавшие сибирские крысы, страдающие острым дефицитом щелочи в организме. А что? Для штабных крючкотворов покатит. Они там в своих кабинетах и не в такую дичь верят...

Вечер опустился на гарнизон так же незаметно, как и всегда. Просто серая хмарь за окном стала на пару тонов темнее, превратившись в непроглядную чернильную слякоть. На плацу зажглись редкие фонари, выхватывая из темноты куски мокрого асфальта.

Корнев сидел в своей комнатушке в общаге. На столе разобранный автомат Калашникова, масленка и ветошь. Корнев методично, с какой-то медитативной отстраненностью, чистил газовый поршень. Это успокаивало, металл не врет, не пишет рапортов, не требует объяснительных. Он либо работает, либо клинит, всё по-честному.

В дверь гулко постучали. Не дожидаясь ответа, ручка дернулась вниз. На пороге нарисовался капитан Зимин, командир первой роты. Морда красная, глаза блестят специфическим алкогольным энтузиазмом.

— Барон! Здорово, бродяга! — рявкнул Зимин, облокачиваясь на косяк. — Мы там у Сани в седьмой комнате поляну накрыли. День связиста или типа того... Короче, повод есть. Давай, подтягивайся. Сало, соленые огурцы, всё как у людей.

Корнев не прервал своего занятия. Он тщательно протер затворную раму, внимательно посмотрел на свет, выискивая пятнышки нагара.

— Я пас, Серега, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом ответил он.
— Да брось ты! — Зимин махнул рукой, — Что ты как сыч сидишь? Пятница же! Комбат уехал, гуляем. Расслабься, выпей с пацанами. А то скоро совсем мхом обрастешь со своими железяками.

Лёха наконец поднял взгляд. Серые, колючие глаза посмотрели на капитана так, словно того вообще не существовало. Никакого раздражения, никакой злости. Просто абсолютный ледяной холод. Тот самый взгляд, за который за глаза его называли «отмороженным».

— Я сказал: пас. Дверь прикрой, а то сквозит.

Зимин осекся, пьяный кураж как-то разом слетел, уступив место неловкости. В гарнизоне знали: если Барон включил этот свой режим «абсолютного нуля», спорить бесполезно. Себе дороже выйдет. Он не будет орать, не полезет в драку. Просто посмотрит сквозь тебя, и ты сам почувствуешь себя куском дерьма.

— Ну... как знаешь, — пробормотал капитан, пятясь в коридор. — Бывай.

Дверь закрылась, Лёха вернулся к чистке автомата. Его отчужденность не была позой или попыткой набить себе цену. Это был приобретенный защитный механизм. Когда-то, на учениях с боевой стрельбой, один из срочников запаниковал. Отпустил скобу у РГД-5 и тупо замер, глядя на гранату в своих руках. Не сказать, что обычное дело для неподготовленной психики, но приятного мало. Вокруг заорали, бросились врассыпную.

А Корнев не побежал, просто шагнул к парню, вырвал гранату из окоченевших пальцев, перекинул через бруствер окопа и рывком уложил срочника на дно. Взрыв грохнул через секунду, обдав их земляной крошкой. Когда пыль осела, комбат, заикаясь, спросил: Корнев, ты дебил? Почему почему не...».

Лёха тогда просто пожал плечами, отряхивая китель: А смысл орать, товарищ майор? От крика запал дольше гореть не станет.

С тех пор и повелось, человек абсолютного нуля. Там, где другие теряли голову, впадали в истерику или панику, Барон замерзал. Эмоции отключались, оставляя только сухую расчетливую логику. Идеальное качество для командира подразделения, чья основная задача — шариться по тылам условного противника и резать глотки.

Его разведчики, отбитые наглухо контрабасы, это чуяли. Уважение в их среде зарабатывалось не звездочками, а именно этим ледяным спокойствием. Они знали, что Барон не пошлет их на убой ради красивой галочки в отчете, не запаникует под огнем и всегда прикроет спину. Корнев был для них не просто командиром, он был стержнем, вокруг которого держалась вся рота.

Щелчок, затворная рама встала на место. Контрольный спуск, сухой, резкий звук в тишине комнаты. Автомат был собран, смазан и готов к работе.

Лёха спустился со второго этажа общаги и быстро зашел в расположение роты. Наряд бдил, зорко следя за вероятным противником, который в теории хотел проникнуть в оружейную комнату, захватив столь ценное вооружение отдельно взятой роты. Как только бойцы увидели своего командира, тут же козырнули ему. Корнев вернул оружие в пирамиду и расписался в журнале учета. Затем подошел к окну и закурил.

Дым от дешевой сигареты потянулся к форточке. Ночная сибирская прохлада приятно холодила лицо. В гарнизоне потихоньку затихала жизнь. Завтра будет суббота, парково-хозяйственный день. Мытье полов с пеной, стрижка кустов, покраска бордюров. Очередной круг армейского быта и ада в одном лице.

Барон затянулся в последний раз, смял бычок в пепельнице из консервной банки и пошел спать. Он закрыл глаза, не ожидая от завтрашнего дня ровным счетом никаких подвохов.