Переправа через Березину

Хотя история войны 1812 года весьма богата материалами, как отечественными, так и иностранными, тем не менее все показания очевидцев и участников этого события должны иметь большую цену. К сожалению, Записки, оставленные (как известно, на французском языке) адмиралом Чичаговым, до сих пор никем не были изданы вполне, и только в 1855 году появились в Берлине, неизвестно кем изданные, отрывки из них. Желая ознакомить русскую публику с этим историческим материалом, я представляю в переводе самый полный и наиболее интересный из этих отрывков, а именно: рассказ о переправе Наполеона через Березину, целиком взятый из Записок адмирала.

Н. Ильин. Русский архив. 1869. 37.

Я приехал в Борисов на другой день после взятия мостового укрепления, 10 (22) ноября. Тяжело раненный в этом деле генерал Ламберт не в состоянии был командовать авангардом. Ланжерон, которому предписано было, с резервною дивизиею, поддерживать в этом случае надобности атаку Ламберта, явился тогда, когда бой совершенно был уже окончен. Найдя гораздо покойнее ночевать в городе и не дожидаясь моих приказаний, он вступил в Борисов, с частью своих войск и огромным обозом. Я сейчас же велел выехать обозу; но приказание мое исполнялось медленно, потому что многие находили удобным иметь с собою свои экипажи; так что на другой день я вынужден был подтвердить этот приказ.

Ланжерон не позаботился изучить местность и занять отрядами все пути, ведущие к Борисову. Чтобы оградить себя от внезапного нападения, я сейчас же отправил по всем дорогам отряды казаков и легкой кавалерии и велел им сделать рекогносцировку сколько возможно дальше, чтобы иметь верные сведения о расположении неприятеля.

Данные мне инструкции предписывали устроить в Борисове укрепленный лагерь, а также укрепить дефилеи со стороны Бобра, дабы на каждом шагу останавливать неприятеля при его отступлении Я осмотрел окрестности Борисова. Устроенный перед фронтом моим лагерь, с той стороны, откуда должен был идти Наполеон, был неудобен тем, что имел бы за собой Березину; но зато я был бы совершенно огражден от нападения Шварценберга, который, как я полагал, преследовал меня. Мостовое укрепление послужило бы большим препятствием к нападению этого генерала. Но местность неблагоприятствовала этому: на многих пунктах над нею господствовали высоты. Кроме того оставалось мало времени для работы, земля была мерзлая, и в моей армии был только один инженерный офицер, способный распоряжаться работами, но и тот получил рану при атаке на Борисов. Я никак не мог выпросить себе других инженеров и только твердостью моего характера, я мог удержать у себя означенного офицера, которого военный министр хотел у меня взять, когда я еще был в Молдавии. Таким образом я вынужден был отказаться от устройства укрепленного лагеря.

Я послал вперед дивизию моего авангарда, чтобы вернее узнать местность и разведать, где расположен неприятель и далеко ли от меня находится граф Витгеншейн, прибытие которого утроило бы мои силы и дозволило бы с успехом действовать против Наполеона. Так как Ламберт был ранен, то я хотел поручить командование этой дивизией генералу Орурку, которого я знал за отличного офицера в Молдавской армии. Но начальник моего штаба и сам Орурк напомнили мне, что командование это по старшинству принадлежит генералу Павлу Палену. Я ничего не имел против этого, кроме того что не знал его, а на такое важное поручение нужен был человек испытанный. Но они оба уверили меня, что Пален заслуживает моего доверия и вполне оправдает их рекомендацию. Чтобы не нарушать прав старшинства, я с сожалением согласился на великодушное заявление Орурка. Но и теперь думаю, что Орурк исполнил бы мое поручение лучше Палена.

Я отдал приказ Палену идти вперед, по дороге к Бобру, занять все дефилеи, всеми возможными средствами препятствовать отступлению неприятеля и стараться в то же время, войти в связь с графом Витгенштейном. Но едва успел Пален отойти на три мили от Борисова, как наткнулся на первую колонну французской армии, под начальством маршала Удино, который имел повеление прикрывать отступление большой армии и вместе с тем скрывать движение ее от графа Витгенштейна. Увидев такие превосходные силы, авангард наш слишком поспешно отступил к Борисову. Как только меня известили об этом, я тотчас же велел выдвинуть несколько орудий на высоты, чтобы остановить неприятеля и тем помочь авангарду отступать в порядке, и дать время выехать обозу, наполнявшему еще город.

Но несмотря на это, сопротивление было невозможно; авангард прошел через Борисов, потеряв 600 человек и большую часть обоза. Один из моих фургонов, с посудою и провизией, достался неприятелю.

По полученным мною донесениям, мы не потеряли ни одного орудия. Полагаю, однако, что несколько зарядных ящиков остались на руках неприятеля, хотя в официальных донесениях нигде об этой потере не упоминается.

Отряды кавалерии, стоявшие по дорогам, были таким образом отрезаны от Борисова и попались бы в плен, если бы не нашли средство переплыть реку. Через несколько часов они присоединились к армии.

Эта неудача моего авангарда, первая, которую потерпела армия, до сих пор победоносная, была представлена в Санкт-Петербурге, как совершенное поражение. Рассказывали, что я потерял 4000 убитыми и ранеными; экипажи мои, канцелярия, секретные бумаги, все это досталось будто бы в руки неприятеля. Французские бюллетени показали мою потерю до 2000 человек; русские донесения, еще более несправедливые, вовсе не показывали ея.

Таким образом, Борисов был во власти неприятеля; но мы удержали за собою мостовое укрепление. При вступлении моем в Борисов, я принял надлежащие меры, чтобы в случае необходимости взорвать мост. Я сейчас же велел уничтожить часть его.

Мы взяли несколько пленных, которые единогласно объявили нам, что Наполеон идет со всею армией вслед за Удино. Они показывали численность ее до 100 000 человек. Эту цифру я посчитал преувеличенной, хотя ее подтверждали все пленные и беглые люди всякого звания и рода. До сего времени еще историки в этом не сходятся. Генерал Вильгельм Водонкур говорит, что французская армия имела тогда до 80 000 тысяч и довольно значительную артиллерию. Он думает, что войска эти, окончательно расстроенные только после переправы через Березину, дрались бы с ожесточением, и в случае надобности могли бы вести атаку на два пункта одновременно. Гурго утверждает, что оставалось более 45 000 человек хорошо вооруженных, и более 250 орудий, с полным количеством боевых снарядов.

Если верить маркизу Шамбре, известному своей точностью, у Наполеона было не более 37 700 под ружьем, том числе 4000 кавалерии и столько же почти отсталых и раненых. Барон Фен, секретарь Наполеона, определяет число войск в 40 750 человек под ружьем, из коих 26 900 участвовали в сражении при переправе через Березину: 16 900 на правом берегу, где я находился, и 10 000 против графа Витгенштейна на левом берегу. Толпы безоружных он считает в 45 000 человек. Во всяком случае французская армия была довольно сильна, чтобы отбросить мои 20 000 из коих часть не могла быть употреблена в дело. К тому же у неприятеля большое количество людей, и без оружия, могли заменять по мере надобности убитых и раненных.

Я оставил берега Дуная с 35 000 человек. Присоединил к себе армию Тормасова (в которой по письму военного министра Барклая-де-Толли считалось 80 000), я нашел в ней только 23 000 человек. Следуя на Минск и Борисов, я вынужден был разделить войска на две части, оставив часть из них Сакену, стоявшему против Шванценберга и часть Эссену, стоявшему у Пружан, между Шварценбергом, Сакеном и мною; затем у меня осталось 25000 человек. На марше от берегов Буга до Березины, болезни, битвы по дороге к Минску, взятие приступом Борисова и неудача Палена сократили мою армию до 20 000 человек. В этом числе было 9000 кавалерии, которая не могла мне быть полезна в прибрежных болотах и лесах Березины.

С этим-то слабым войском я должен был бороться против Наполеона, который мог располагать силами втрое больше моих. На пространстве 20 фр. миль (30 верст) между Веселовым и Березиным, мне нужно было удерживать берега Березины, по всем местам, где проходили дороги к значительным магазинам Минским и Виленским. Я знал, что на реке во многих местах были броды; ширина ее известна, потому что мост, по которому Французы переправлялись, был в 54 сажени.

Спереди я ожидал Наполеона с тыла опасался нападения Шварценберга. Жители до того были к нам враждебны, что бросались грабить мои экипажи, которые я поставил сзади в лесу для защиты от выстрелов. Вследствие сего я вынужден был послать часть моего конвоя чтобы разогнать грабителей.

Впрочем, император Александр обнадежил меня содействием графа Витгенштейна и обещал присоединить к моей армии в мое распоряжение 35 000 Штейнгеля и 15 000 Эртеля. С этими-то соединенными силами мы должны были ожидать Наполеона на правом берегу. В это же самое время Кутузов должен был атаковать его на левом берегу. Если бы этот план удался, Наполеон очутился бы между Кутузовым и нами, стесненный в болотах и лесах берегов Березины. Но Наполеон приближался, а о Кутузове и о генералах Витгенштейне, Штейнгеле и Эртеле не было и слуху. Ни один из них не исполнил предполагаемого плана. Кутузов оставался назади; Витгенштейн же и Штейгель двинулись по левому берегу, вместо того, чтобы перейдя на правый и соединившись со мною, защищать переправу. Что касается до Эртеля, то он остался в Мозыре под тем предлогом, что падеж скота помешал ему идти далее.

Оставшись один против Наполеона, я сделал следующие распоряжения. Главные силы мои, я поставил в центре у мостового укрепления в Борисове. На левом фланге, к северу, в окрестностях Веселова, около 5 миль от Борисова находилась дивизия Чаплица, выходящая на дорогу в Зембин. На правом фланге, вниз по течению Березины на протяжении 12 миль от Борисова, генерал Орурк, с несколькими отрядами кавалерии, содержал кордон, наблюдая берег реки до города Березина. Хотя Орурк должен был охранять пространство вдвое более того, которое защищал Чаплиц, все таки я дал ему отряд слабее, потому что нельзя было предполагать, чтобы неприятель выбрал себе это место для переправы: путь этот не представлял ему никакой выгоды и подвергал его опасности встретить на левом фланге всю нашу армию, которая по уверению Кутузова, так близко преследовала его.

В тот же день 11 (23) ноября, полковник Кноринг, которого я оставил губернатором в Минске, уведомил меня,, что войска Шварценберга следуют за мною. 4000 человек, прибывшие в Сморгоны (на большой Виленской дороге, к северу, в 28 милях от Борисова) занялись устройством магазинов, завладев всем, что только можно было достать под рукою. По рассказам жителей, другой отряд в 2000 человек прибыл уже 10 (22) ноября на Свислочь, местечко на нижней Березине, в 22 милях от Игумна к Бобруйску.

Еще прежде Кронинг доносил мне, что отряд Саксонцев Шварценберга вступил в Несвиж, потом в Новый Свержень, в 16 милях от Минска, где стоял Кногинг и в 22 милях от Борисова, где находился я со своим войском.

Таким образом, неприятельские отряды, окружающие меня, сзади и с правого фланга, занимали пути, по которым я имел бы возможность ретироваться. Те, которые стояли в Сморгонах и Новом Снержене, могли в три перехода придти в Борисов, а те, которые были в Свислоче - в два.

В то же время известия, получаемые мною от Кутузова и Витгенштейна, согласовались с теми, которые я получал от Кноринга. От Кутузова я получил повеление принять меры предосторожности, на случай, если Наполеон пойдет вниз по Березине к стороне Бобруйска, чтобы там переправясь, обратиться на Игумен и Минск и тем открыть себе сообщение с огромными магазинами находящимися в этом городе.

Граф Витгенштейн писал мне из местечка Черепья от 11 (23) ноября: «Я не могу положительно уверить Ваше Высокопревосходительство о намерениях большой неприятельской армии. Хотя и говорят, что она идет к Борисову, но все меня заставляет думать, что она взяла направление на Бобруйск, потому что в первом случае маршал Виктор старался бы держаться у Черепья, чтобы прикрыть движение большой армии».

Сходство известий Кутузова, Витгенштейна и Кноринга давало повод предполагать появление Австрийцев у Свислоча было движением заранее условленным у Наполеона со Шварценбергом, и что этот генерал явится на этом пункте с тем, чтобы соединившись с Наполеоном, помогать ему в переправе.

Все генералы мои были поражены неудобством моей позиции. Многие из них подавали даже мнение оставить ее и двинуться влево, к Лепелю, где предполагали найти армию графа Витгенштейна. Несмотря на все эти опасения, я устоял против всякого предложения, не согласного с важною целью, которая состояла в том, чтобы удерживать мостовое укрепление у Борисова. Я велел исправить некоторые повреждения, сделанные в брешах во время атаки. Продолжив оборону, я надеялся дать Кутузову средство придти к Березине в одно время с Наполеоном, за которым он (как писал в своих реляциях) следовал по пятам. Мог ли я тогда вообразить себе, что он останется на Днепре в 25 милях (175 верст) назади, в то время, когда Наполеон подойдет к Березине!

В ожидании прибытия наших войск, я весь день 11 числа занимался наблюдением неприятеля, расположенного на левом берегу. Бивачные огни у него горели на большом пространстве, и сквозь облако дыма, покрывшего горизонт, я мог заметит движение войск, которые этим средством и пожарами, произведенными на разных пунктах, может быт хотели скрыть от меня настоящую свою численность и намерения. Я спокойно смотрел на эти движения и ожидал более определенных.

Решившись поставить посты по берегу реки в надлежащих расстояниях один от другого и держать главные силы в центре у Борисова и Веселова, я готов был идти, смотря по надобности, на угрожаемые пункты. Огромное зарево над неприятельскими биваками, виденное нами ночью, достаточно убеждало нас, что там было много войск. Они были заметны в трех или четырех разных местах.

Хотя невероятно было, что Наполеон захочет переправляться через Березину у города Березина, потому что путь этот был дальнейший и подвергал его опасности столкнуться с нашею большою армией, которая должна была следовать на его фланге; но со всем тем я не мог себе позволить не обращать внимания на предписание главнокомандующего, тем более, что его предположения подтверждались известиями, доставленными Витгенштейном и Кнорингом. Кроме того, Наполеон мог желать взять направление немного к югу, для того, чтобы в неистощенных еще уезда покормить голодных солдат своих, которые шли от самой Москвы по дороге, опустошенной войсками. Вследствие сего я подумал, что Наполеону весьма удобно оставить два небольшие корпуса, один против Витгенштейна, а другой, чтобы удержать меня у Борисова: тогда бы он пошел на Бобруйск и князь Шварценберг мог бы поспеть вовремя, чтобы защищать переправу его и прикрывать отступление. Отсутствие Кутузова, казалось, оправдывало эти догадки. Реляции его извещали, что он почти уничтожил неприятельскую армию, а прежние бумаги уведомляли, что он следовал за нею по пятам. А между тем Французы четыре дня уже стояли передо мной, а Кутузов не показывался. Я не мог иначе истолковать его отсутствия, как предположением, что Наполеон изменил маршрут свой и что Кутузов преследует его по другому направлению.

Нужно было принять меры среди этой неизвестности. Прежде всего я должен был повиноваться. Я не хотел однако оставить вовсе первый мой план: наблюдать берег Березины на тех пунктах, по которым пролегают важные пути в Минск и Вильну, через Зембин. Чтобы все это согласовать, я приказал Ланжерону наблюдать, в центре, Борисовское мостовое укрепление, а Чаплицу - защищать с севера Веселово; сам же я с дивизией Войнова, взял бы направление к югу, на местечко Шебашевичи, находящееся на Березине в 6 с лишком милях ниже Борисова.

Ланжерон, находясь у Борисова, должен был с этого центрального пункта наблюдать за движениями неприятеля на Березине, выше и ниже Борисова, и оказывать сильное сопротивление, если Французы вздумали бы переправиться в Веселов или в другом месте. В случае нападения на Чаплица, он должен был всеми средствами помогать ему. Но если бы неприятель не предпринимал ничего важного, а стал бы делать только фальшивые движения, чтобы обмануть нас, если бы он оставил противоположный берег и двинулся на то место, куда пошел я, - тогда Ланжерон должен был отозвать к себе Чаплица и соединиться со мною.

По отправлении означенных предписаний, я выступил к Шебашевичам, стараясь скрыть мое движение от неприятеля, который узнав о нем, мог бы удобно атаковать отряды, ослабленные моим удалением. В продолжении шести часов, идя вниз по Березине, разделяющей меня от неприятеля, я старался скрыть от него мои войска, пользуясь гористой и лесистой местностью. Дороги были не мощеные, покрытые снегом, и кроме того по дальнейшему расстоянию, стук от прохода моей артиллерии не мог быть слышен неприятелям. Вечером 12-го числа мы прибыли в Шебашевичи.

Там, явился ко мне офицер, который до выхода моего из Борисова, был послан Чаплицем на другую сторону Березины, чтобы высмотреть расположение неприятеля и узнать о Витгенштейне. Переехав Березину в броде у Стахова, он встретил нескольких партизанов наших, которые передали ему, для доставления мне, письмо Витгенштейна. Витгенштейн уведомлял меня о намерении своем следовать по пятам за Французами, которые находились против него, если они будут отступать, и соединиться с армией Кутузова. С большим сожалением я увидел, что вопреки планам нашим, Витгенштейн вместо того, чтобы со своими 45 000 войсками присоединиться ко мне и совокупно удерживать переправу, намерен был следовать за Французами, а меня одного оставлял против Наполеона с весьма незначительными силами. Я немедленно отправил того же курьера к Витгенштейну, чтобы предложить ему соединиться со мною, по прежде принятому плану. Другого курьера я не отправлял, потому что офицер, который привез мне письмо от Витгенштейна, несмотря на свою усталость, просил меня дать ему и это поручение. Так как первое он исполнил разумно и смело, то я согласился, и он отправился обратно в 10 часов вечера. Но вместо того, чтобы ехать как можно скорее, согласно своему вызову, он, проехав несколько верст, остановился ночевать и приехал в Борисов только в 10 часов утра, гораздо позже тех курьеров, которые были отправлены после него. Таким образом, этот молодой человек, не понимая важности данного ему поручения, не оправдал моего доверия. Письмо мое не дошло до Витгенштейна, который остался при своем несчастном намерении.

На другой день 13 (25) числа казак привез мне известие, что неприятель готовится строить мост у Ухолода, в полуторе мили ниже Борисова, между Ланжероном и мною. Я тотчас же отправил генерала-майора Рудкевича с двумя полками пехоты и шестью орудиями, чтобы подкрепить отряд, который находился на том пункте. Только он выступил, как другой казак явился ко мне с известием, что неприятель оставил постройку моста. Несмотря на это Рудзевич продолжал идти к назначенному пункту, через который можно было удобно переправиться и вброд.

14 (26) числа рано утром Ланжерон дал мне знать, что неприятель намеревается переправиться против деревни Бриловой или Стакла, и что Чаплиц со своей дивизией защищает эту переправу, которая была на севере занимаемой нами линии; сам я лично находился на другом конце оной по направлению к югу. Хотя мы не могли убедиться действительно ли неприятель решился на это предприятие, или оно будет им оставлено, так же как и прежнее, все-таки я приказал Чаплицу защищать этот пункт до последней крайности, предупредив его, что ему в скором времени будет послано подкрепление, если неприятель будет упорствовать в нападении. В то же время я велел Ланжерону, ближе всех стоявшему к Чаплицу, чтобы он отправил к нему все войска, которыми он мог располагать, не оставляя однако без защиты мостовое укрепление Борисова. Рудзевич должен был идти к Борисову, чтобы заменит своими войсками те, которые будут посланы на подкрепление Чаплица.

Между тем курьер от Чаплица привез мне известие, что неприятель упорствует в своем намерении. Судя по этому, я полагал, что Французы действительно покушались переправиться на севере, и потому, оставив свою линию, которую занимал на юге, я тотчас же двинулся в Борисов. Я прибыл туда к 10 часам вечера, с дивизией Войнова и со всем штабом моим. На походе мы слышали пушечную пальбу со стороны переправы.

Теперь я должен подробно рассказать о действиях Чаплица, со времени выхода моего из Борисова, 12 числа утром, до возвращения моего туда 14-го вечером. Донесение этого генерала служит основанием моего рассказа.

Чаплиц стоял у Брилова, в 400 или 500 саженях от того места, где потом Французы устроили свой мост. Он велел двум отрядам занять Зембин, который был от него в 6 или 7 милях, на дороге в Вильну, и Веелово было влево от него, в 5 милях, на нижней Березине. Чтобы вернее утвердиться в движениях неприятеля, он скрылся в кустах на берегу реки, и сам видел, как офицеры осматривали удобные места для переправы. Офицеры эти старались скрыть свои действия, показывая вид, что приехали напоить лошадей своих; но Чаплиц заметил, что лошади были одни и те же, и возвращались только с другими седоками, которые в свою очередь также делали осмотр.

Среди этих беспокойств, внушаемых несомненными признаками переправы, Ланжерон совершенно некстати прислал Чаплицу приказание оставить все три поста: у Замбина, у Веселова, и у Брилова, соединиться с ним у Борисова и вместе идти ко мне. Чаплиц, основываясь на моем предписании, отказался исполнить это неуместное распоряжение.

Второе приказание, при котором Ланжерон угрожал ему ответственностью за ослушание, осталось также без исполнения. Оба они прислали ко мне курьеров в Шебашевичи; но Ланжерон, извещая меня о действиях Французов, ни словом не упомянул о тех двух несообразных предписаниях, которыми он отзывал к себе Чаплица.

13 (25) числа около вечера, Чаплиц увидел перед собой значительную неприятельскую силу, которая непрестанно увеличивалась вновь прибывающими войсками. Так как берег на его стороне был ниже и не позволял ему достаточно наблюдать противоположную сторону, то он велел, при наступлении ночи переправиться вплавь 300 казакам под командою полковника и поручил им захватить несколько пленных, а за неимением таковых взять помещика или управителя из деревни, которая находилась на том берегу. В час по полуночи отряд этот привез пленных Французов и управителя. От первых он узнал, что французская армия находилась между Старым и Новым Борисовым и что она приготовлялась к общему движению на следующий день. Управитель прибавил, что французы велели строить два моста, и сколько ему известна местность, эти мосты вероятно будут устроены у Веслова, или у Брилова.

В это время наступили такие морозы, что по реке пошел лед, и болота, окружающие дорогу, около берега так крепко замерзли, что неприятельские колонны могли после переправы идти развернутым фронтом и производить пальбу на пространстве 300 или 400 сажен. Это обстоятельство совершенно изменило ход дела. Не будь такого сильного мороза, Французская армия, переправившись через Березину, не могла бы двинутся по таким обширным и непроходимым болотам, где увязли бы и орудия, и лошади, и люди. Болота эти оканчивались только за 500 сажен от переправы у деревни Брилова и лесов, где местность была несколько возвышеннее. Это пространство можно было только пройти по узкой дороге, пролегающей через лужи и болота. Если бы не мороз, Французы вынуждены были бы наступать на Чаплица по означенной дороге, удаляясь от прикрытия своих батарей на противоположном берегу. Не имея возможности идти развернутым фронтом, пальбою они не могли бы нанести большого вреда Чаплицу, между тем как он, при выходе их из этой дефилеи, мог бы сосредоточить на голову их колонны выстрелы своих батарей и заранее выстроенной фронтом пехоты. Легко могло быть, что огонь этот помешал бы Французам выйти на открытое место. Но мороз, затянувший болота, устранил это препятствие. Он был гибелен для них при отступлении из Москвы, но на этот раз оказался им в помощь; ибо при оттепели этот путь был бы непроходим.

Чаплиц, понимая, что положение его становится опасно, поспешил возвратить к себе отряд из Зембина. Отряд этот не сжег длинных мостов на других болотах, в полутора миле от Березины, по дороге на Вильну, через Зембин; в инструкции моей Чаплицу я однако предлагал их уничтожить. Впрочем, оплошность эта не имела таких дурных последствий, какие хотели видеть в ней недоброжелатели. Конечно, если бы не было мороза, уничтожение этих мостов могло бы послужить новым препятствием, которое дало бы возможность остановить Французов в болотах; но так как эти болота замерзли, то легко можно было пройти по ним и без мостов, как я это и сделал при преследовании, не останавливаясь ни на одну минуту, несмотря на то, что Французы уничтожили все мосты.

Как только прибыл отряд из Зембина, Чаплиц выстроил его под деревнею Бриловым, поставив в нескольких местах орудия, чтобы препятствовать построению моста.

14-го числа в 7 часов утра, перед рассветом, неприятель переправил на правый берег застрельщиков, которые открыли пальбу по войскам Чаплица. Чаплиц отпрокинул их и успел картечью отогнать тех, которые строили мост. Но вскоре после этого Французы поставили 50 орудий большого калибра на противоположном берегу, который господствовал над позицией Чаплица. Пальба этой огромной батареи угрожала подбить все наши пушки, и Чаплиц вынужден был оставить свою позицию. Находя себя слишком слабым, чтобы противиться как постройке моста, так и переправе, он не хотел жертвовать своими солдатами, по невозможности удержаться, и отступил в леса.

Впрочем, когда проходил корпус маршала Удино, Чаплиц упорно защищал мост, и вечером успел остановить неприятеля перед деревней Стаховым, в двух милях от переправы и в таком же расстоянии от Борисова. Одним словом, несмотря на слабость сил своих, он взял 380 пленных, в том числе 8 офицеров и одного капитана гвардии. От них узнали мы, что армия Наполеона выступила по тому же направлению от Студянки к Брилову.

Чаплиц был генерал разумный, храбрый и деятельный. После Ламберта, который по несчастью был тяжко ранен, из всех моих генералов я более всех доверял ему. Многие военные из Французов находили однако, что сопротивление, которое они встретили при переходе через Березину, было не так упорно, как они ожидали. Мои приказания предписывали Чаплицу держаться до последней крайности, и может быть под прикрытием домов в Брилове и при заранее устроенной обороне, он имел бы возможность на некоторое время удержиать свою позицию. Если бы не предписания Кутузова, заставившие меня отойти на 8 миль от настоящего места переправы, дело это могло бы кончиться иначе. Но Чаплиц, оставленный с 4000 человек, получая приказания от Ланжерона соединиться с ним и даже угрозы, если он останется на своей позиции, - легко мог поколебаться. Он с часу на час ожидал быть отрезанным, так как в двух милях от Борисова и Брилова, брод в Стахове мог служить для перехода достаточных сил неприятеля, которые могли бы помещать ему приблизиться к нам или получить от нас подкрепление.

К тому же, считая меня слишком слабым, чтобы остановить Наполеона даже со всеми моими соединенными силами, он счел за нужное сберечь войска свои, чтобы защищать дорогу на Минск вместе с остальной моей армией. Овладев этой дорогой, Наполеон имел бы возможность соединиться с Шварценбергом и воспользоваться съестными припасами из огромных Виленских магазинов. Он легко мог бы поставить нас в такое положение, в котором нам ничего бы не оставалось более, как окончить кампанию. Это соображение до того беспокоило Чаплица, что он впоследствии несколько раз говорил мне, что несмотря на мое предписание, он нарочно не уничтожил моста на Зембинских болотах. Он рассудил, что Наполеон, не имея в таком случае другой дороги к отступлению как на Зембин, всем вы пожертвовал, чтобы занять этот путь, и уничтожил бы нас своими превосходными силами.

Это мнение было не одного Чаплица. Наполеон был тех же мыслей. Мне об этом рассказывали после многие генералы, которые в то время его окружали. Из них я назову герцога Виченского, графа Лобау и генерала Мезона. Когда Наполеон вместо того, чтобы встретить вместе со мною графа Витгенштейна, узнал, что, напротив, он следует позади него, он тот час же сказал: «На той стороне Березины адмирал один, мы возьмем переправу силою». После же взятия переправы, он несколько раз повторил: «Я бы очень желал уничтожить этот корпус».

Но ему нужно было торопиться: с часу на час ожидали прибытия Кутузова и Витгенштейна. Он согласился на убеждения своих генералов, которые в этом предприятии видели только трату людей и времени.

В тот самый день, когда Французы силились овладеть переправою через Березину, Кутузов, наконец, решился перейти Днепр у Копыса, в 25 милях от переправы.

Наступило 15 (27) ноября. Семь дней как мы стояли на Березине; в протяжении пяти дней сражались мы с авангардом, потом с разными корпусами большой Французской армии. Ни Витгенштейн, ни Кутузов не являлись. Они оставляли меня одного с ничтожными силами против Наполеона, его маршалов и армии втрое меня сильнейшей, тогда как сзади меня были Шварценберг и восставшее Польское население. Условленное наше соединения, с тем, чтобы нанести решительный удар неприятелю, очевидно не удалось. Пока Наполеон оканчивал постройку мостов и продолжал переправлять войска свои, мне более ничего не оставалось делать, как скорее собирать все отряды, которые я расставил вдоль берега Березины и переформировать корпуса, потерпевшие в битве 14 числа. Я хотел соединить все мои войска для того, чтобы атаковать Наполеона при его отступлении и сделать ему как можно более вреда, или же защищать о последней крайности дорогу в Минск.

С этой целью и были сделаны все мои распоряжения. 15 ноября на другой день по прибытии моем в Борисов, я отправился к Чаплицу и осмотрел его позицию. Перед фронтом его тянулись высокие еловые леса; среди этих лесов видны были прогалины, по которым пролегала по направлению к неприятелю дорога, окопанная канавой. Ширина этой дороги была достаточна, чтобы в случае надобности поставить на ней батарею из 8 или 10 орудий в один ряд. Она местами возвышалась и спускалась. С правой стороны проселочная дорога опушкою леса вела к болотам; с левой - такая же дорога, минуя правый фланг Французов, направлялась к Ликову. От деревни Стаховой, где стоял Чаплиц, до Брилова и до переправы считалось около четырех верст. На такой местности Французам легко было действовать, даже если бы они имели гораздо менее войска против меня. Я не мог здесь употребить в дело свою многочисленную артиллерию, в которой было 100 орудий. 9000 моей кавалерии были почти бесполезны. С остальными 10 000 пехоты невозможно было действовать совокупно в таком лесу, по которому нельзя иначе пройти, как рассыпным строем. Это неудобство и при равных силах ставило меня в весьма невыгодное положение. Русская пехота в строю, на месте - непоколебима; но в атаке рассыпным строем, где каждый человек должен действовать самостоятельно и приноравливаться к местности, она не имеет такого соображения и ловкости, как прочие европейские войска, особенно Французские, да еще такие отборные солдаты, которые стояли против меня.

Мне оставалось одно из двух: стараться отбросить в Березину те войска, которые уже перешли ее и для этого сейчас же броситься на них, пока число их, беспрестанно увеличивавшееся вновь прибывающими восками, не достигло до такой степени, когда борьба с ними была бы затруднительна и даже опасна; - или предварительно собрать все мои войска, разбросанные вдоль Березины, с слабою надеждой на прибытие подкреплений от Витгенштейна или от Кутузова, что дозволило бы мне действовать с бОльшим успехом, несмотря на значительные сил Французов, переправившихся через Березину.

Прошло уже 24 часа с того времени, когда можно было удобно атаковать неприятеля. Мне самому следовало быть там, чтобы подкрепить Чаплица и отбросить неприятельские войска в реку, когда они не успели еще переправиться в большом количестве. Предписание Кутузова помешало мне исполнить это. С того времени Французы, у которых я полагал 70 000 человек, должны были успеть переправить количество войск гораздо более того, которое я вел из Шебашевичей. Пехота моя должна была пройти 9 миль, тогда как Французам оставалось перейти только мост, на пространстве 55-ти сажен; войска мои не были в совокупности, и требовался целый день 15 числа для сбора их. Вследствие сего, мне мало оставалось надежды на удачу, если бы я даже и тотчас атаковал Французов. Это был бы безрассудный поступок, который мог бы повести к уничтожению моих войск; между тем как, выждав несколько часов, я мог надеяться на помощь Кутузова или Витгенштейна, которых ожидал. Поэтому я решился отсрочить нападение. Я отдал в распоряжение Чаплица еще два полка и велел ему на другой день 16-го на рассвете атаковать неприятеля, обещав поддержать эту атаку остальными моими войсками; сам же немедленно возвратился в Борисов, чтобы все это устроить скорее.

Наступала ночь, как вдруг услышали мы несколько пушечных выстрелов на той стороне Березины, сзади Французской армии. Наконец дождались мы Витгенштейна. Я сейчас же отправил для открытия с ним сообщения несколько отрядов через реку, которую очень удобно было перейти под Борисовым, велев одному пехотному полку взять Борисов, который был тогда занять Французскою дивизией Партуно. Генерал этот вскоре очистил город. В сумерки рассмотрели мы, что войска его потянулись вверх по Березине к Студянке, для соединения с Наполеоном; потом, услышав с противной стороны от меня пушечные выстрелы Витгенштейна, они в недоумении остановились неподвижно среди поля. Вскоре после того, другие выстрелы послышались с правой стороны их: то был Платов со своими казаками. Таким образом Французская дивизия, сбившись с дороги, наткнувшись на корпус Витгенштейна и, положив оружие, сдалась в плен.

Около 10-ти часов вечера, явился ко мне от графа Витгенштейна один из наших партизанов, полковник Сеславин. Он спросил меня, как я буду действовать, - таким тоном, который ясно мне доказывал, что Витгенштейн почитал себя совершенно независимым и намерен распоряжаться по своему усмотрению. Итак, кроме того, что помощь опоздала своим прибытием, но здесь вмешалось еще и мелочное самолюбие, которое должно было вредить совокупности наших действий! Я отвечал полковнику, что намерен атаковать правый берег на рассвете, и что, полагая неприятеля вчетверо сильнее меня, я приглашаю графа Витгенштейна атаковать Французов в одно время со мной на левом берегу. Я письменно просил также прислать ко мне на подкрепление пехотные дивизии. - На этом он мне ничего не отвечал; но обещал атаковать на другой день на рассвете, чего однако не исполнил. Он атаковал четыре часа позднее.

Ответ от него я получил в 11 часов вечера. Я тотчас же отправил генерала Ланского с шестью орудиями конной артиллерии и большею частью моей кавалерии, которую я не мог употребить в дело по причине лесистой и болотистой местности, приказал ему перехватить дорогу из Зембина на Плешеницу, уничтожит мосты, провиантские склады и все, что могло служить в пользу неприятеля.

Вскоре после того приехал ко мне флигель-адъютант Государя подполковник Михаил Орлов. Его отправил Кутузов, с отрядом казаков, узнать о моем местопребывании, что казалось ему необходимым, чтобы приблизиться к Борисову. К сожалению моему, узнал я от сего посланного, что фельдмаршал находился от меня и от неприятеля в шести переходах. По этому можно судить, как он неутомимо преследовал: это называется идти по пятам неприятеля на благородной дистанции.*

___

* Слова автора сих Записок ясно выражают какую-то неприязнь к Кутузову и желание представить его действия при преследовании вялыми и неправильными. Спрашивается, каким образом мог Кутузов идти по пятам Наполеоновской армии, когда отправленные для преследования, известный своею быстротой Милорадович и все партизаны наши с казаками, не могли поспеть за нею? Французы не шли, а бежали, бросая по дороге не только оружие, но и людей с лошадьми. Если бы Кутузов не отставал от них, то привел бы на границу армию свою совершенно расстроенною; половина ее осталась бы на дороге от усталости и голода. Сам же автор упоминает здесь слова маркиза Шамбре, что при переправе у Наполеона было 37700 человек и столько же отсталых и безружных: доказательство быстроты неприятельского отступления (Прим. переводчика)

16 числа на рассвете я двинулся со всеми моими силами к Стахову, надеясь придти туда еще во время, чтобы сделать отпор неприятельским войскам, которые не могли еще все переправиться. Я мог бы опрокинуть их в Березину, пока они еще не укрепились на правом берегу, если бы Витгенштейн по обещанию своему, атаковал на рассвете те Французские войска, которые остались на левом берегу.

У Витгенштейна было шест дивизий, всего около 45 000 человек.

Я велел Чаплиц начинать нападение, не дожидаясь никого. Вот как он распорядился.

Первая колонна под командою Рудаевича, пройдя лес по направлению к большой дороге, должна была атаковать и отбросить неприятельские аванпосты. Другие два отряда, под начальством генерала Корнилова и Мещеринова, должны были поддерживать его, подаваясь вперед в колоннах, с частью конницы. Артиллерия его была поставлена вдоль большой дороги, по 4 орудия в ряд, соображаясь с местностью, на произвольных расстояниях. Она была под прикрытием полков: Павлоградского и двух драгунских. Наконец, четвертая колонна, составленная из двух егерских полков, двух кавалерийских, одного казачьего и четырех орудий, под командою полковника Красовского, должна была двинутся вдоль Березины, по опушке леса, чтобы прикрывать правый фланг Чаплица, если бы неприятель покусился атаковать его с этой стороны. Кроме того, колонна эта должна была подкреплять и общую атаку.

16-го числа около 5 часов утра Чалиц двинул свои войска. Я же, по приезде моем в Стахово, около 8-ми часов, собрал колонну и для поддержания Чаплица велел двигаться вперед: дивизии Войкова, дивизии Палена и восьми полкам, которыми я мог располагать.

Осматривая накануне фронт позиции, я заметил сзади Чаплица возвышенную местность, перед которою протекал ручей. Ею можно было воспользоваться, чтобы остановить неприятеля, если бы он получил над нами успех. Здесь я поставил свою артиллерию под прикрытием резерва и велел обставить орудиями и другие высоты, находящиеся более впереди. В случае отступления они прикрывали бы наши колонны, если бы они были обойдены по замерзшим болотам, которые окружали нас. Из всей моей кавалерии я оставил у себя только пять полков; остальные были накануне отправлены на Зембинскую дорогу.

Рудзевич с первою колонной вошел в лес и опрокинул первую цепь неприятельских аванпостов, несмотря на их упорное сопротивление. На всех пунктах перед нами заметно было некоторое замешательство; войска наши быстро продвигались вперед. Между тем Красовский, пройдя вдоль Березины по опушке леса, остановился в двух милях впереди и открыл огонь по мосту и по дороге, примыкающей к оному.

Чаплиц рассказывает, что он в это время услышал позади себя крики «УРА!» и барабанный бой. То были колонны нашего резерва, которых рассыпал по лесу начальник моего штаба Сабанеев, вероятно для ого, чтобы увеличить фронт атаки и заставить Французов думать об опасности быть обойденными превосходными нашими силами. Чаплиц, имея намерение построить вновь эти войска в колонну, искал Сабанеева, но не нашедши его, возвратился к своей дивизии, где присутствие его было необходимо.

Сопротивление увеличивалось по мере того, как мы приближались к тому месту, где у неприятеля стояли резервы. С одного возвышения, у Брилова, которое господствовало над нами, он открыл адский огонь, который ломал деревья и губил множество людей наших. Несмотря на то, Чаплиц подавался вперед; но неожиданно вышел на поляну, а так как пехота его шла по лесу рассыпным строем, то на открытом месте она легко могла быть атакована кавалериею; ее должна была поддержать резервная колонна, состоящая из 8 полков, которую я послал с Сабанеевым; но, к несчастью, он рассыпал ее на левом фланге.

Неприятель воспользовался этой ошибкой. Мы увидели, что его пехотная колонна двинулась на нас, а вслед за тем кавалерия, быстро бросившись на растянутую цепь стрелков, опрокинула их. В этом замешательстве, стоящая позади пехота начала стрелять в Чаплица, Войнова и в других генералов, которые окружены были Французской конницей. Чаплиц со своим конвоем, защищавшийся саблей, был ранен в голову; под ним и под Войновым, получившим сильную контузию, были убиты лошади. Наконец им удалось освободиться, и один эскадрон Павлоградского гусарского полка выручил генерала князя Щербатова, в ту самую минуту, когда его окружили и уже тащили за платье с лошади. Замечательно, что на этой лесистой местности нас расстроила кавалерийская атака; точно так же и наша конница остановила стремление Французов. Мы продолжали битву до поздней ночи, удержались на своих местах, но не могли продвинуться вперед.

Я должен отдать справедливость искусству, с которым генерал Думерк умел воспользоваться лесистыми полянами для кавалерийских атак. Чаплиц в своем донесении показывает нашу потерю в 2000 человек: урон Французов должен был быть значительный, судя по показаниям пленных и по числу их раненых генералов. Между ними были: герцог Раджио, генералы Легран, Зайончек, Домбровский, Каминский и другие. Пленные Французы объявили, что первые два корпуса, вступившие в дело, были совершенно уничтожены. Что же касается до пленных, взятых у нас Думерком, я никак не мог добиться настоящего числа их, благодаря ложным донесениям, которые вошли в обыкновение в Русской армии.

Здесь должен я упомянуть о весьма неприятном случае. Один из полков, посланных на подкрепление Чаплица, начал колебаться и наконец отказался идти в дело. Никакие увещевания не действовали, и я вынужден был прибегнуть к угрозам, приказав навести на полк его пушки; тогда только он пошел вперед и дрался очень хорошо. Впоследствии я узнал, что при штурме Рущука на Дунае, где Каменский потерял 1200 человек, этот самый полк был почти весь уничтожен за неимением длинных лестниц и от дурного распоряжения; вследствие сего солдаты не могли иметь доверия к своим начальникам, и это недоверие довело их до поступка, неслыханного в истории Русских войск.

Во время сражения один из наших партизанов, полковник Ермолов, прибыл с 4000 разного рода войск; я предложил ему участвовать в битве, которая должна была казаться очень важною в глазах всякого Русского. Он отвечал мне, что люди его, не имея несколько дней пищи, были слишком утомлены, и что они не в состоянии будут драться, если я не велю дать провианта. Продовольствие, взятое нами в ранцах из Минска, почти совсем истощилось, и я ничего не мог дать его войскам, которые по этой причине и не участвовали в деле. Вскоре после этого прибыл Платов с одними казаками; он не отказал мне в нескольких полках, которые и были направлены на место сражения; но действия Французской кавалерии и неудобная местность не позволили им оказать нам значительную помощь.

Около 2 часов по полудни приехал ко мне Витгенштейн, один, без войска, тогда как Чаплиц начал атаковать в 5 часов утра. Витгенштейн, прибыв в Борисов, без затруднений переправился через Березину возле уничтоженного моста. Когда я рассказал ему о нашем положении и опять начал просить подкреплений, которые впрочем уже не могли прибыть к нам вовремя, он отвечал мне: «Но что вы хотите делать? Неприятель будет продолжать пальбу до ночи и потом, по обыкновению, отступит». Как ни старался я уверить его, что мы не должны довольствоваться одною пальбою и преследованием, и что дело идет о том, чтобы уничтожить неприятеля, мои увещевания не действовали на него.

Граф Витгенштейн стоял с большою частью сил своих и хладнокровно смотрел на битву, которая должна была решить судьбу Французской армии. Между тем как мы с 5 часов утра с малыми силами дрались на правом берегу с большою частью войск Наполеона, он ввел в дело на левом берегу только ничтожные силы против маршала Виктора, который командовал арьергардом. Дав слово атаковать в одно время с нами, в 5 часов утра, он начал атаку только в 10 часов и не помешал Виктору стоять на позиции целый день. Он ввел в дело всего 14 000 человек, тогда как у него было 45 000, и вместе с тем не согласился подкрепить меня двумя дивизиями; остальные войска его стояли в отдалении без всякого дела. К императору Александру писал он , что «заставил Наполеона переправиться через Березину». Как мне кажется, ему вменено было в обязанность помешать этой переправе.

Таким образом, вместо 160 000, которые по расчету императора Александра, должны были собраться на правом берегу Березины, оказалось только 20 000 человек, для встречи и задержания Наполеона, которого Кутузов должен был теснить сзади. Никто не исполнил предписаний императора; никто, кроме меня не явился к назначенному месту.

Неприятель уходил в продолжение всей ночи. Я отправил Чаплица с авангардом, преследовал его со всею возможной быстротою, подкрепив отрядами легких войск, с которыми генерал-майор Орурк защищал берег на правом фланге Березины.

Когда накануне во время боя Наполеон узнал, что все люди, могущие нести оружие, переправились через реку, он приказал переправиться и маршалу Виктору и тотчас же уничтожить мосты, оставив таким образом на левом берегу огромный обоз экипажей и фур. Тогда началось такое замешательство, которое трудно описать: пехота, конница, отсталые и все, что следовало за армией, женщины, дети, все это бросилось толпою на мост, который уничтожали.

Ужасное зрелище представилось нам, когда мы 17 ноября пришли на то место, которое накануне занимал неприятель, и которое он только что оставил: земля была покрыта трупами убитых и замерзших людей; они лежали в разных положениях. Крестьянские избы везде были ими переполнены, река была запружена множеством утонувших пехотинцев, женщин и детей; около мостов валялись целые эскадроны, которые бросились в реку. Среди этих трупов, возвышавшихся над поверхностью воды, видны были стоявшие, как статуи, окоченелые кавалеристы на лошадях, в том положении, в каком застала их смерть.

Эта картина не производила большого впечатления на наших казаков, которые только и думали, как бы воспользоваться случаем поживиться; им однако не так много досталось добычи, как казакам Платова и Витгенштейна на правом берегу, которые взяли повозки с золотыми, серебряными и другими драгоценными вещами*, награбленными неприятелем в Москве.

____

(Примечание переводчика)

Поэтому мои казаки вытаскивали из реки тела и обирали их платье, часы и кошельки. Так как этот промысел казался им недовольно выгодным, они снимали платье с оставшихся в живых Французов. Эти несчастные громко кричали; им было очень холодно и ночью, отдыхая в крестьянской избе, я слышал вопли их. Многие в борьбе со смертью силились перелезть ко мне через забор, но это последнее усилие окончательно убивало их; так что при выходе моем, я нашел их замерзшими: одних с поднятыми руками, других с поднятыми ногами…

Курьеры, которых я посылал на санях, часто останавливались, очищая себе дорогу от множества мертвых тел, которые часто попадались между полозьями.

Впоследствии, чтобы предупредить заразу, приказано было Минскому губернатору собрать все мертвые тела и сжечь. По донесениям его, сожжено было им 24 000 трупов, найденных на месте битвы и в окрестностях переправы.