Перепутье

Ниррин споткнулась, и вместе с ней остановились механические псы. Громадные, с торчащими стальными клыками и светящимися алыми кристаллами вместо глаз, они одним своим видом отпугивали недоброжелателей, но, увы, не неприятности.

— Тиас, Тоас, сегодня надо быть осторожнее, слышите? — и она погладила серые пластины выпуклых лбов.

Ниррин остановилась посреди площади Науки, вымощенной изумрудной плиткой и окруженной гигантами-университетами. Одни здания были пышно украшены, другие — лишены всех излишеств ради строгого внешнего вида.

Ветер подул, забрался под серое пальто, и Ниррин прижала руки к бокам; черные волосы, собранные в хвост, скользнули по щеке. Тихая, глухая тревога беспокоила ее с самого рассвета, выгнала из дома и привела сюда.

— Не будем медлить. Идем, — сказала псам Ниррин, и пошла вперед.

Университет механики, словно почтенный господин, по утрам любил поговорить — пар вылетал из опутавших его труб с причудливым многоголосым свистом; механизмы прозрачных лифтов и грузовых подъемников грохотали и поскрипывали, оповещая о начале нового рабочего дня.

Ступенька за ступенькой Ниррин поднималась по широкой лестнице, не отводя глаз от здания, чья центральная часть иглой вонзалась в небо, а два крыла поддерживали человекоподобные конструкты из стекла и металла. Механизмы в них крутились, тикали, стучали, и конструкты вращали головами; двигались грудные пластины, имитируя дыхание.

В малиново-бронзовом холле стены и потолок опутали трубы, крутились шестерни и валы, сквозь витражные стрельчатые окна с коваными переплетами падал, раскрашивая пол, свет. По пути встречались наставники — Ниррин здоровалась, пока раздевалась в гардеробе, пока поднималась по вычурной лестнице; улыбалась и кивала, пока шла затемненным коридором с высокими дверьми, отвечала на дежурные вопросы в лифте.

Университет загудел, громко, раскатисто, и, поворчав напоследок, затих. Поправив выбившуюся из прически прядь, Ниррин зашла в библиотеку и приказала псам сидеть у стены. Просторный зал с рядами столов она любила за тишину, уединенность и отсутствие людей по утрам.

— Если я не знаю, где ты, то иду сюда.

Мягкий голос, раздавшийся за спиной, вызвал улыбку, чистую, светлую, такую, какой встречают лишь близких.

— Доброе утро, наставник Раузе, — кивнула она мужчине.

— Доброе. Оставь формальности, я один. Боишься? Ведь сейчас вам скажут результаты.

Диррет Раузе выглядел прекрасно, как всегда: светлые волосы уложены, на лице румянец, а тело, по-юношески стройное, подчеркнуто серым костюмом с желтым жилетом. Но внешняя моложавость была даром природы — Диррету шел тридцать седьмой год.

— Боюсь я или нет, уже ничего не изменить, — качнула головой Ниррин.

Диррет подошел к окну и остановился, заложив руки за спину. Утренний свет выделил старый шрам на мочке уха — знак изгнанного из клана и лишенного серьги.

— Но я уверен в тебе, всё наверняка хорошо! — улыбнулся он и нервно добавил: — Быстро пролетели годы, не находишь? Еще вчера ты сидела над первым сломавшимся механизмом и бессильно злилась, а теперь еще чуть-чуть, и ты покинешь университет. И вне этих стен изгнанник и девушка из клана не могут встречаться…

Они оба смотрели в окно. В будущем их ждали неизбежные, болезненные перемены. Мужская ладонь скользнула по плечу, и Ниррин отступила в сторону.

— Мне нужно идти.

Диррет застыл с совершенно по-глупому разведенными руками, и Ниррин отвернулась, позвала псов. Латунная ручка двери показалась горячей по сравнению с похолодевшими руками.

В коридоре ее подхватил вихрь:

— Мы опаздываем! — с легкой паникой заметил он и ускорился.

Чудом удержавшись на ногах, побежала, еле-еле успевая за размашистым шагом очень высокого и немного сутулого шатена. Остановился он, только шагнув в лифт и затащив Ниррин внутрь. Следом зашли псы, и им пришлось прижаться к стенке, чтобы хватило места.

— Шейлих, ты решил показаться грандконструктору в таком виде? — вздохнула Ниррин, рассматривая бежевую рубаху с пятнами машинного масла, заправленную в простые черные брюки с подтяжками, и запыленные, потертые ботинки.

Рядом с Ниррин, одетой в прекрасное лиловое платье в клетку из тончайшей шерсти, Шейлих выглядел оборванцем, случайно попавшим в университет. Отбросив с лица отросшие волосы, он сверкнул темными глазами и поправил очки:

— Только на этих вещах нет заплаток!

И он выскочил из остановившегося лифта. Гулкое эхо подхватило перестук каблуков Ниррин, смешав с цокотом когтей Тиас и Тоас.

— Чего такая злая? С Раузе поссорилась? Я увидел его краем глаза, скривился, словно ему под дых врезали!

— Я не буду обсуждать с тобой свои отношения.

И Ниррин толкнула дверь в зал, прославлявший механику каждым сантиметром. Сквозь панорамные окна за ними наблюдали конструкты; наполненное светом помещение опутывала сложная система труб и регуляторов, стучали поршни. Здесь покоились паровые двигатели первых серий, топорные и неуклюжие, здесь сверкали металлическими боками последние разработки. Сюда же поместили для обозрения вместе со схемами и неудачные примеры, вроде механизмов, работавших от горения угля, неказистые и страшно неудобные. Поздоровавшись с товарищами, Шейлих и Ниррин встали с ними в один ряд, ожидая грандконструктора, но прежде него в зал вкатился толстенький неприметный преподаватель и крикнул:

— Тишина! Господин Байяс идет!

Грандконструктор, мощного сложения высокий мужчина, словно являл собой механику во плоти: обезображенное после взрыва лицо закрывала маска с линзами у одного глаза, а использовать поврежденную левую руку ему помогал протез-манипулятор, подсоединенный к паровому приводу на спине. Все говорили, что конструкцию манипулятора Байяс разработал сам, а второго подобного устройства не существовало. Встав напротив выпускников, грандконструктор с минуту молчал.

— Я помню материалы приемной комиссии по каждому из вас, — начал он. — Тогда я подумал, что ваш выпуск станет самым позорным и слабым за всю историю университета, а до конца обучения не дойдет и половина группы! — Ниррин повела плечом. — Но вы все упорно учились, и теперь передо мной стоят конструкторы, может, не такие талантливые, как иные, но несомненно целеустремленные и готовые посвятить жизнь механике! Кем мы будем гордиться, покажет время, а пока мой долг — объявить, как вы справились с первой частью дипломов! Список, пожалуйста, — он повернулся к неприметному преподавателю, и тот, достав из кармана черную сферу, сжал ее, а в воздухе развернулся полупрозрачный экран с текстом. — Начнем.

Троих раскритиковали, сказав, что низший балл натянули с трудом; долго и восторженно хвалили Шейлиха, Ниррин же оказалась где-то посередине.

— Комиссии вы представили расчетную часть работы, а также макеты. Осталось два месяца, за которые вам необходимо собрать дипломные конструкты, после чего вы с ними поедете на двухнедельную практику на научно-исследовательскую базу номер тринадцать!

Ниррин едва удержала нейтральное выражение лица, большая часть выпускников не скрыла тревоги, и только Шейлих остался спокоен. Преподаватель забубнил:

— Транспорт от университета доставит вас на место и через две недели заберет, так что хорошо подготовьтесь к поездке! Помимо этого решено, что все вы после практики на базе должны будете устроиться на стажировку в одно из конструкторских бюро. Подробные условия этого этапа вам передадут личные наставники.

И двое ушли, оставив студентов переваривать новости.

— Это же… что это за эксперименты на нас? — сглотнула вторая девушка на курсе, пухленькая Дила, сцепив руки в замок. — Никогда такого не было!

— Подумаешь, поездка на базу и стажировка… Кто учился, тем не страшно, — пожал плечами Шейлих и направился к выходу.

Ниррин последовала за ним. С Шейлихом они делили одну мастерскую со второго курса, и теперь, войдя в привычное уже помещение с темными стенами и яркими лампами с магическими кристаллами, разошлись к своим столам.

— Ты выглядел довольным, когда объявили о практике на базе.

— Конечно! — Шейлих обошел свой стол, почти полностью погребенный под инструментами и деталями. — Как минимум, наши изобретения будут оценивать люди, непосредственно их использующие.

Ниррин вздохнула:

— Но как я могу жить две недели на базе? У меня есть обязательства перед семьей.

Перестав что-то искать среди горы деталей, Шейлих уселся на свой стол и посмотрел на Ниррин поверх очков; свет, падавший сбоку из окна, подчеркнул морщинки вокруг его глаз, напомнив, что он значительно старше нее.

— Если откажешься от практики, вылетишь из университета без возможности восстановления, без диплома и без права применять полученные знания. В твоем клане в тебя пальцем тыкать не будут, но слухи о потерянных шести годах и деньгах на обучение поползут. Отказ от практики того не стоит, не так ли?

— Ты прав, — с грустью признала она, посмотрев в алые глаза псов. — Шейлих, что мне потребуется для жизни на базе?

— Одежда попроще и обувь без каблуков, — ответил мужчина, почесав переносицу. — Хочешь, попрошу жену подобрать тебе всё нужное в нашем магазинчике?

— Да, хочу. Спасибо.

Ниррин переложила инструменты на своем столе и поняла, что сделать не сможет ничего, оставалось разве что зайти к Диррету и спросить, нет ли у него всей нужной информации. Наставника в его кабинете почти целиком закрывал полупрозрачный экран стационарной инфопанели — черный шар-база ее был встроен в металлический стол. Увидев Ниррин, он убрал экран прикосновением к сфере.

— Стажировка после практики на базе? Впервые слышу… Что ж, значит, вскоре передадут условия. Не переживай, я сразу же тебе их расскажу!

Ниррин устроилась в глубоком кресле. Ее наставник любил тишину, и только в его кабинете не было ни одного механизма, даже часов. Голые стены, тяжелые шторы, небольшой стол с нагревательной плиткой и кружкой на ней — вся обстановка.

— Не знаю, о чем думал грандконструктор, утверждая такой насыщенный план дипломникам, — откинувшись на спинку кресла и соединив у лица кончики пальцев, Диррет нахмурился. — Обычно либо испытания конструктов, либо стажировка.

— Какая разница, что стало причиной? — вздохнула Ниррин. — Мое дело — достойно справиться со всем.

— Люблю твой здравый подход! Еще я хотел сказать кое-что, — он стрельнул взглядом в Ниррин. — Административный сектор запрашивал твою характеристику.

— Наверное, составляют какой-нибудь отчет по университету, — пожала она плечами.

— Такую характеристику обычно запрашивают для работодателей. Так что, думаю, тебя ждет несколько интересных предложений.

— Меня?..

Диррет рассмеялся — настолько забавно выглядела растерянная Ниррин с округлившимися глазами и недоверием во взгляде.

— Ты можешь сообщить, что я отказываюсь от всех предложений? — нахмурилась она.

— Получить официальный отказ от университета и личный от учащегося — вещи разные, так что придется потерпеть эти встречи, — строго заметил Диррет.

Ниррин стукнула пальцами по подлокотнику:

— Ты надеешься, что некто так заинтересует меня, что я брошу клан ради работы?

— Не без этого, — пожал плечами мужчина. — Твой дядя — конструктор, которому принадлежит завод. А ты боишься, что не сможешь совместить работу и семью?

— Диррет!

— После выпуска не будет курсовых и прочего… Ты не сойдешь с ума от светской жизни?

В висках у Ниррин зашумело. Диррет смотрел пристально, сцепил до побеления пальцы; воздух словно готовился разразиться трескучей молнией, что превратит золотисто-коричневый пол в обугленное пятно.

— Диррет Раузе! Если тебе больше нечего сказать, я пойду.

Ниррин почти дошла до двери, когда мужчина нагнал ее и крепко обнял, прижался щекой к виску.

— Я погорячился. Ты же знаешь, я желаю тебе только лучшего.

Ниррин вдохнула сладковатый запах духов, такой уютный и родной, но злость оказалась сильнее:

— Сегодня вместо разговоров у нас выходит нечто несуразное, так что отпусти.

И вновь она ушла, оставив позади потерянного Диррета, друг от друга их отделили и Тиас и Тоас, как бы запрещая новую попытку догнать, обнять, объясниться. Старинные часы в конце коридора показывали половину второго; Ниррин, подождав, вошла в стеклянный лифт. Вдалеке окна черных небоскребов отражали солнце, щетиной на них топорщились открытые ставни; некоторые здания опоясывали информационные экраны, текст на которых сливался в траурные ленты, и далеко на горизонте переходила в небо бледно-салатовая полоска магического барьера.

Ниррин достала из сумки и надела браслет — плоский бело-серебряный обруч с прозрачным камнем, надавила на него, и перед лицом развернулся маленький экран личной инфопанели, где горел значок конверта. Увидев, что письма пришли только от приятельниц, коснулась камня еще раз, убирая экран.

У университета ее ждал паромобиль, возле которого стоял тщедушный водитель с забавным, дребезжащим голосом. Тканевая черная крыша паромобиля поистерлась — под солнечным светом это стало особенно заметно, и круглые, выпуклые фары на капоте смотрели с каким-то укором.

— Добрый день, исса Орхард, поедемте… — он распахнул перед ней дверцу, но первыми в салон запрыгнули псы.

Машина неспешно катилась по пустынным улицам, вдоль которых расположились респектабельные дома с фасадами либо строгими, лишенными украшений, либо яркими, вычурными. Округ Серебряной Руды, где и находились все университеты, наполнял шум, негромкий, вежливый, стучавшийся в голову ненавязчивыми разговорами, легким цокотом каблучков по тротуарам с изумрудной плиткой, и звуки разносились, множились в лабиринте особняков. В миниатюрных садах на ветках медных кустов и невысоких деревьев кивали, хлопали крыльями, щелкали клювами заводные птицы, бегали механические звери.

Браслет на руке задрожал, и Ниррин стукнула по камню дважды.

— Ниррин, дорогая племянница, помещение и все прочее подготовлено, так что жду завтра у себя! — обрадовал ее голос Уго Орхарда. — И не потеряй своего товарища! Ах да, не вздумай вечером не приехать на мою презентацию электрических ламп! Не прощу!

Чтобы не забыть, сразу после разговора с дядей Нирриннабрала номер стационарной инфопанели, установленной в доме Шейлиха, но там никто не ответил — сам мужчина остался в университете, его жена работала в магазине. «Шейлих, жду тебя завтра в девять утра у меня дома, поедем на завод Уго», — проговорила она, оставив сообщение другу.

Когда паромобиль остановился и слуга открыл дверь, Ниррин с заминкой вышла и встала на дорожку из разноцветной плитки, приказав псам оставаться в машине.

— Добрый день, исса Орхард, — улыбнулся ей одноглазый дворецкий, чье уродство скрывала повязка.

Старинный особняк, непропорциональный из-за слишком тяжелой и массивной левой части с двумя высокими башнями, с решетками на окнах, с каменными жуткими скульптурами, с выложенной черной черепицей крышей подавлял. Потемневший от времени кирпич чистили от плесени и грязи, регулярно мыли окна, но уютнее от этого не становилось ни раньше, при деде Ниррин, ни теперь, когда дом стал неприступной крепостью Окайо Орхард, первой женщины в истории кланов, ставшей главой рода. Мощное строение упиралось в землю высоким фундаментом, и две лестницы полукругом вели к массивным дверям в заклепках. Охранники, патрулировавшие территорию, кланялись гостье и продолжали свою работу, ни на секунду не ослабляя бдительность.

— Что это за черное пятно там, у земли? — спросила Ниррин, поднимаясь следом за дворецким.

— Не стоит беспокойства, исса, — сдержанно ответил он. — Дом хотели поджечь, но все обошлось.

— Виновные?.. — она нахмурилась.

— Очередные глупцы, считающие, что людям вести дела с фейри унизительно. Все пойманы и наказаны.

— Вы думаете, я не понимаю, что это — дело рук «Даллахана»? — Ниррин остановилась посередине лестницы.

— Я не скрываю от вас правды, исса, — слуга тоже остановился. — Повстанцы из «Даллахана» нас не атакуют, только глупые фанатики. Ресса Орхард мудра, она уже много лет удерживает нейтральное положение между фейри и людьми, — с достоинством парировал мужчина.

— Ваша вера в мою тетю заслуживает уважения, — и Ниррин продолжила подниматься.

И все же вести были тревожными. Фанатики или «Даллахан» — между ними почти нет разницы, ведь и те, и другие не желали сближения фейри с людьми и мечтали очистить город от них.

— Ресса Орхард ожидает вас в своем кабинете, — сказал дворецкий, когда они зашли в дом; подошли служанки и забрали у Ниррин верхнюю одежду и сумку.

Чтобы попасть в кабинет, пришлось долго подниматься по неудобной винтовой лестнице, освещенной газовыми лампами, в одну из башен. За дверью сразу бросался в глаза пол в крупную черно-белую клетку, и темно-синяя обивка стен с серебряными и золотыми украшениями, и люстра из хрусталя на десятки магических осветительных кристаллов.

Окайо Орхард восседала за громоздким, вычурным столом из настоящего дерева, украшенным наборной мозаикой. Пустовали, ожидая гостей, шикарные кресла-капканы на кованых опорах, между которыми крепко стоял на одной ноге чайный стол из черного мрамора.

— Добрый день, Окайо, — приветствовала она тетю, что набирала письмо на развернутом над столом экране.

— Присаживайся, Герчи скоро прибудет.

Сегодня броней вдовы сорока восьми лет стал выглаженный, без единого залома или складки, иссиня-черный костюм с корсетом. Ее волосы, как всегда, были аккуратно убраны, седые пряди появлялись строго симметрично, как по приказу, и хоть именно Ниррин унаследовала фамильное прямоугольное лицо Орхардов, Окайо, с ее плавными линиями и тусклыми, словно выцветшими красками внешности, выглядела строже и суровее.

Ниррин опустилась в кресло, и оно словно обхватило ее, приклеило к своей шероховатой обивке.

— Вы говорили, глава нашего клана хочет обсудить что-то важное?

Пробный вопрос, чтобы определить настроение тети, прозвучал, и после него застыла холодная пауза.

— Поговорим, когда он прибудет, — отозвалась та, закончив что-то записывать на экране.

— Я видела пятно гари…

— Пустяк, — отрезала женщина.

— Мне тревожно всякий раз, когда узнаю о новом покушении на вас.

Коснувшись встроенной в стол сферы, Окайо убрала экран и посмотрела в глаза племяннице.

— В среднем два или три раза в год меня пытаются убить либо разорить. Нужно не бояться и тревожиться, а предотвращать такие ситуации.

— Но на вас все равно покушаются, — робко возразила Ниррин.

— Предотвращать или делать так, чтобы не было ущерба, либо он вышел минимальным, — добавила женщина, кивнув. — Безгранична фантазия людская, когда они жаждут денег и власти. Боги дали мне достаточно ума, чтобы справиться с этими напастями.

Прямой взгляд в глаза как будто спрашивал: «А дали ли боги и тебе столько ума, моя дорогая племянница?» Моргнув, Окайо продолжила:

— Вот что, я не желаю видеть Герчи в своем доме дольше необходимого, поэтому скажу тебе, чего он хочет. Ты станешь наследницей моей и Уго. Официальной.

Слова оказались подобны грохоту выстрела или раскатам грома.

— Уже? Но мы это даже не обсуждали, — неуверенно и жалобно вырвалось у Ниррин.

— Здесь нечего обсуждать. Уго пылает страстью к механизмам вместо женщин, я уже не могу родить, твой брат болен, и за восемь лет его состояние не изменилось, а больше Орхардов нет.

— Окайо, ни вы, ни Уго не собираетесь в ближайшие годы умирать или отходить от дел!

— Разумеется, — женщина поморщилась. — Но Герчи уладил некоторые мои проблемы, и я ему оказалась должна. Видишь ли, непорядочно это, когда у такой важной семьи, как наша, неизвестно, кто будет наследником! — накрашенные темной помадой губы искривились от негодования. — Еще Герчи видит в качестве твоего супруга Хезекина Лита.

— Но это же наш родственник! — ладони Ниррин вспотели, от волнения она закашлялась, но под взглядом тети замерла, как жертва перед убийцей.

— Орхарды в их семейном древе были так давно, что я чуть не исключила Литов из рода и клана. У нас не осталось общей крови. Но Герчи благосклонен к ним... Поскольку статус наследницы намного серьезнее статуса просто ребенка в семье, я куплю тебе новый паромобиль — твой совершенно не защищен, и я найму в дом к тебе охрану.

Ниррин хотела возразить, но тут дворецкий доложил:

— Ресс Гердор Дорс, глава клана Серебряных, прибыл.

Женщины поднялись. Пухлый, выглядевший старше своих пятидесяти лет Гердор Дорс безуспешно пытался скрыть одышку от подъема по лестнице. Заметив, что жилет задрался, он одернул его с недовольством.

— Я не принц из детских сказок, чтобы гонять меня в башню за принцессой! — ворчал он, располагаясь в одном из кресел. — Я настолько нежеланный гость, что ты решила еще и не кормить меня после таких упражнений?

— Что ты, Герчи, еда скоро будет, — Окайо подала знак дворецкому. — Я думаю, ты тоже не хотел бы вести разговор там, где много лишних ушей.

Ниррин села обратно в кресло, чем привлекла к себе внимание главы клана.

— Долго же твоя племянница смогла прятаться. Брось эту привычку, Ниррин, она никого не красит и не добавляет привлекательности в глазах молодых людей!

— Мужчины любят брать далекие и неприступные крепости штурмом, особенно когда внутри них сундуки с золотом, — Окайо села и улыбнулась, сложив руки поверх стола.

— Бесспорно, твою племянницу и из-под земли достанут, чтобы сделать предложение… О, так ты рассказала ей, чего я хочу? Тем лучше, — Дорс повернулся к Ниррин. — Ты станешь наследницей Окайо и Уго, и на этой неделе вы сходите в храм за благословением Пастыря. Пастырь уже в курсе. Ты должна выйти замуж, когда закончишь университет. Запомни! Никакого брака с кланами Железных или Золотых, никакого брака с теми, кто не состоит в клане, — Гердор прищурился, словно вкладывая эту мысль ей в голову. — И никаких фейри! Лучше всего — бракосочетание с Хезекином Литом. Это мой тебе совет, Ниррин.

«Такой совет, что почти приказ», — с тоской подумалось Ниррин.

— И зачем было торопить меня объявлять наследника, если теперь у уважаемого главы клана столько страхов, как бы наше богатство не ушло в чужие руки? — сладким голосом уточнила Окайо.

Гердор Дорс нахмурился и вдохнул, чтобы рыкнуть что-то в ответ, но вошли слуги с подносами. Обедом Окайо назвала чай с легкими закусками, которыми быстро заполнили столы, и это все-таки разрядило обстановку.

Ниррин грела руки о чашку, не поднимала глаз от напитка. Хотелось к Диррету, обнять его и сидеть на кровати, наблюдая, как медленно сумерки поглощают синеву неба и превращают в усеянную звездами тьму. Уловив неестественную тишину, Ниррин подняла взгляд: и Гердор, и Окайо смотрели на нее.

— Простите, я задумалась.

— Надеюсь, что о будущем, — фыркнул глава клана. — Свадьба, Ниррин, ты должна выйти замуж как можно быстрее! И никаких гуляний после помолвки! Не думай, что все вокруг слепы и не знают, к кому ты ездишь в гости в Железную Руду.

— Я и не скрываю, — Ниррин вскинула голову, — что езжу к друзьям, Шейлиху и Ароне. И совершенно точно между мной и Шейлихом нет никаких отношений!

— Чего нельзя сказать о тебе и изгнаннике Раузе, — ударил точно в цель глава клана.

Ниррин бросила испуганный взгляд на тетю.

— Раузе никогда не станет ее мужем, Герчи, — успокаивающе заметила Окайо. — Даю слово главы рода.

— В таком случае я сказал всё, что хотел, — Дорс брезгливо отряхнул крошки с живота и поднялся.

— Всего доброго, — улыбнулась Окайо, поднимаясь из-за стола.

«Убирайся поскорее», — читалось в ее улыбке.

— До свидания, ресс Дорс, — попрощалась Ниррин, с трудом выбравшись из хватки кресла.

Когда дверь закрылась, Ниррин посмотрела на тетю, и ее взгляд на каплю, совсем чуть-чуть показался сочувствующим.

— У Герчи везде есть глаза и уши, — со вздохом заметила Окайо. — Он обнаружил твою связь с Раузе полгода назад и был очень недоволен. Тогда я сказала, что всё держу под контролем, но теперь, Ниррин, прекращай эти встречи.

— Хорошо…

В голове шумело, в висках стучало, и руки, казалось, не смогли бы сейчас удержать и листка бумаги — такая навалилась слабость.

— Все не так плохо, как кажется, — с сочувствием говорила Окайо. — Мы подберем тебе в мужья наиболее симпатичного молодого человека и обо всем договоримся с его семьей: от размера твоего содержания до распорядка дня в вашей паре. Наше положение позволяет диктовать условия. И, конечно, тебе не обязательно выходить за Лита. Герчи может советовать, настаивать на своем, но прямо приказать не может.

— Меня тревожит иное, — осторожно начала Ниррин, чтобы сменить тему. — Кроме вас с Уго, меня и Идейна нет больше Орхардов, как вы и говорили. А я выйду замуж и уйду в другую семью…

— Почему ты так решила? — перебила Окайо. — Твой мужчина возьмет нашу фамилию! Если нас устроит кто-то из Золотых или Железных, мы найдем способ договориться с Герчи.

От тяжелого, прямого взгляда Окайо у Ниррин перехватило дыхание, а в животе поселился неприятный холодок. Женщина смотрела, словно сообщая нечто важное, о чем необходимо подумать уже сейчас.

«Если я останусь в семье… Значит, мне и быть главой рода после Окайо? По крови я — первый претендент… — эта мысль, слишком дерзкая, чтобы быть обличенной в слова, окатила огнем. — Если только я не откажусь, как Уго…»

— Послезавтра утром едем в храм. Позже в твою честь также будет организован банкет. Подготовься к нему, Ниррин.

Ниррин переступила с ноги на ногу, и вместо белой клетки оказалась на черной. Над столом Окайо развернулся экран.

На выходе из кабинета Ниррин посмотрела под ноги: снова черная клетка. Спускалась при неярком свете медленно, касаясь рукой кирпичной кладки стен, которую не сочли нужным скрывать ни краской, ни тканью. Холод будто бил током подушечки пальцев, ненадолго возвращая от мыслей к реальности. А мысли, словно подхваченные штормовым ветром, летели куда-то вдаль, обрывались, крутились, неясные, смутные, полные тревоги и беспокойства. Свет дрожал, и тени то удлиняли ступеньки, превращая в надежный мост, то прятали во тьму, и тогда у ног открывался пугающий провал.