Переродок

Когда Густ прибыл на вызов, очевидца уже осматривал медик, а дренажный канал был огорожен лентой. Вдоль нее, перекрикивая гул зевак, прохаживался патрульный.

— Не приближаться! Пропустите егеря!

Густ прошел через расступившуюся толпу и, поднырнув под ленту, присел у канала. Несомненно, на дне его находился переродок. Он выглядел как обычный трехлетний ребенок, но под кожей на лбу и на умытых слезами щеках уже проглядывала короста чешуи, а в глубине глаз горел зловещий красный отсвет. Густ кивнул патрульному.

— Он из Леса? — тихо спросил тот.

— Нет. Этот родился в Городе. Должно быть, мать, заметив симптомы, оставила его здесь, чтобы отвести от себя подозрения. Искать ее бесполезно! — Густ отмахнулся, пресекая суетливый порыв патрульного записать что-то в блокнот. — Наверняка из другого района, это и по одежде видно.

На переродке были заляпанные донной жижей вельветовые брючки, ярко-желтая курточка, новая, будто только со склада Резерва, обувь. Зачем так наряжать обреченного ребенка? В Городе, где даже полицейский, экономя бумагу, был вынужден стирать ластиком старые записи в блокноте, что было видно по истрепанным страницам со следами прошлых заметок, такая расточительность казалась вызывающей. Оборванные прохожие не раздели мальчишку только из страха заразиться и отправиться за периметр вслед за ним.

Решать проблемы с переродками было положено егерям. Густ поправил защитный костюм, натянул лицевой платок и очки, под тревожный гомон спустился на дно канавы и подхватил ребенка на руки. Наверное, устав плакать, тот лишь всхлипнул, обвел красными глазами держащихся поодаль людей и бессильно уткнулся носом в покрытое брезентом плечо Густа.

Они не знали точно, что приводит к перерождению: инфекция или вызывающее мутацию излучение, принесенное с наводнением после Удара, что в одночасье отрезал их от остального мира. Если тот мир вообще продолжал существовать: после катастрофы связь оборвалась и ни один человек больше не пришел в Город, только переродки. Их стали встречать сразу, как вода схлынула и открыла казавшиеся безжизненными топи. Но это было заблуждение — на останках флоры и фауны зародилась иная жизнь: вечно голодные чудовища разных размеров и облика с красными горящими глазами. После пришла догадка, как смогли столь стремительно развиться новые виды: в переродков обратились выжившие после Удара люди и животные.

Переродков не исследовали — в уцелевшей во время Удара части Города не осталось ученых и оборудования для изысканий, лишь растерянные обыватели. Кто был умнее и наглее, сбились в Управление, подчинили остальных и навели порядок. Спасая от мародеров, все сохранившееся имущество и продукты из опустевших домов, товары из магазинов перенесли на склады Резерва и выдавали по необходимости. Чтобы их получить, следовало работать. Густ, накануне Удара вернувшийся со службы в армии, молодой и отчаянный, записался тогда в егеря. Он был среди храбрецов, кто искал выход из окруженного токсичными болотами Города и изучал повадки переродков. Егерям все приходилось делать впервые и наугад. Они многих потеряли из-за перерождения, пока не догадались защищаться от загадочной болезни, собирая костюмы из всего, что можно было найти: от сварочных очков и мотоциклетных шлемов до дождевиков и кусков палаток. Тогда же был установлен запрет на пересечение периметра, и если простого горожанина заносило в Лес, вернуться ему уже не позволяли.

Меры принесли результаты: переродки появлялись в Городе все реже, и борьба с ними уже не напоминала войну — скорее, охоту. Многое стало известно и о них самих: переродки оказались не так опасны, сохраняли сознание и человеческие черты. Но им не было места в доедающем последние ресурсы Городе. Густ это понимал. Он недавно обзавелся семьей и наконец почувствовал, что значит нуждаться. А переродки… Природа милостиво снабдила их способностью выживать в Лесу — так пусть выживают.

Мальчишка тоже сумеет: тело его покроется чешуей, пальцы обретут перепонки и когти, легкие смогут усваивать кислород из токсичных вод лучше, чем из воздуха. Он будет копошиться в трясине, скакать по уродливым ветвям скулей, выслеживать и пожирать переродков поменьше. Если прежде сам не будет сожран.

Густ снял затихшую ношу со спины и опустил на сухой теплый пригорок. Рядом чернел грот — будет где укрыться во время скорого дождя. Он глянул на затягивающие небо тучи, затем в заспанные красноватые глаза переродка и решительно пошел прочь. Густ не обращал внимания на плач и позволил себе оглянуться, когда через частый скульник в сумерках уже едва угадывалось ярко-желтое пятно.

Пока он добрался до периметра, потолковал с охранником, очистил защитный костюм, прошло немало времени, и домой Густ попал ночью. Чтобы не разбудить спящих в комнате родных, он лег на кушетку в гостиной, но никак не мог уснуть, смотрел на бегущие по окну дождевые капли и думал об оставленном в Лесу переродке. Тот не шел из головы. Может, оттого, что Густу впервые пришлось работать с ребенком. А может, оттого, что он сам недавно стал отцом и сердце его размякло. Вдали прогремело, и за притворенной дверью тихо заплакал сын. Жена зашептала ласково, запела знакомый мотив. Сквозь сон Густ вообразил, как где-то в эту ночь хорошо одетая женщина тайком сжигает детские вещи…

Он вскочил, когда молния озарила гостиную одновременно с ударом грома, подхватил из кладовой костюм и фонарь и, облачаясь на ходу, выбежал под дождь. Одним чутьем определяя, куда можно ступить, под вспышками грозы добрался до приметного пригорка. В свете фонаря мелькнула желтая курточка — переродку не хватило ума забраться в грот, и, свернувшись клубком, он спал прямо под ливнем. Густ затащил его в пещеру и развел огонь. Мокрая скулья зашипела, мальчишка округлил горящие глазенки и отскочил в темный угол, но, разглядев егеря за пламенем, подполз к нему, уткнулся в плечо и заплакал.

***

Ник бежал, не разбирая дороги. Расчищенная зона перед границей все чаще нарушалась проросшими то тут, то там скульями — его гнали к Лесу. Ник хватался за стволы, перескакивал извитые корни, а сзади летели запущенные друзьями камни. Впрочем, какие друзья — сбившиеся в кучу подонки. С тех пор, как в Городе все иссякло, а отец, за службу егеря получавший товары из Резерва, умер, выжить можно было только в банде. И Ник держался за нее изо всех сил. И скрывал. Но все тайное выходит на поверхность, как чешуя из-под кожи.

Нику повезло — перерождение началось с бедер и его можно было спрятать под одеждой. Но когда он увидел в зеркале красный отсвет в глазах, понял, что пришел конец. Ник смотрел, как мать, глотая слезы, обреченно сжигает во дворе его вещи, и когда в ворота затарабанили, выхватил из костра мишку и, перемахнув забор, побежал.

Выбежав за полосу периметра, Ник встал за раскидистой скульей, помял игрушку в руках. Почему, спасаясь, он взял не нож, не фонарь или спрятанные на черный день спички, а прихваченного огнем плюшевого медведя? Потому что все было бесполезно: фонарь сядет, спички промокнут, в темноте нож утратит смысл. Ник всхлипнул и прижал мишку к груди. Его подарил отец — он мог приносить со склада удивительные вещи. Но он умер, и с ним ушло безмятежное детство.

Говорят, отец заболел оттого, что часто бывал на болотах — он и правда ходил туда каждый день. Может, потому он и Ника зачал таким дефектным. Разглядывая расползающуюся по ногам чешую, Ник иногда думал в отчаянии, что лучше бы отец умер до того, как сделал это, обрекая сына на горестную судьбу.

Он подскочил, когда под ногами взвилась пыль предупредительного выстрела. Патроны давно закончились, и охранники палили гайками из самострелов — так себе оружие против переродков, но лишить глаза оно могло. Нику следовало уйти от периметра. Он побрел наугад, не зная троп и не имея цели. Оступился, промочил ботинок и, рухнув на сырую кочку, бессильно разревелся, прижав мишку к лицу.

И смолк, услышав плеск. Гладь озерца в закатном свете прорезал извитой след, словно ныряльщик проплыл под водой. Переродок! Плеск повторился ближе. Ник вскочил, озираясь, и выронил игрушку. Мишка упал на яркое пятно травы. Машинально Ник потянулся за ним, уперся коленом на лужайку. И с чавканьем погрузился в грязь. Трясина! Он понял это слишком поздно. Забарахтался, но с каждым движением уходил все глубже.

Стремительно увязнув по грудь, Ник ничего не мог поделать, когда появился переродок. Из озерца показалась покрытая клочковатыми волосами темная голова, в сумраке кровожадно вспыхнули красные глаза. Ник закричал и ушел по шею. Он едва удерживал подбородок на поверхности, когда переродок скрылся под водой. А спустя пару секунд какая-то сила подхватила Ника в толще трясины и вытолкала прочь. Оказавшись на суше, тот ничего не успел сообразить, когда над ним нависла большая, стекающая грязью тень.

— Идем, — довольно разборчиво проскрежетал переродок и, вцепившись когтями в плечо, поволок за собой. — Ночь! — голос, похожий на шум трущихся камней, звучал предупредительно.

Оказавшись в пещере с куском сухого мяса в руке и сплетенной из травы циновкой на плечах, Ник понял, что переродок не планирует нападать немедленно.

— Твой дом? — осторожно спросил он, до сих пор не веря, что тот может говорить.

Сгорбленный над ямой, где, распадаясь, шипели и дышали жаром сияющие камни, переродок вскочил, бесстрашно вытащил один и вместо ответа обвел пещеру, выхватывая дымным светом некое подобие уюта. Ник обомлел, когда заметил на выступе стены мишку — точно такого же, как был у него.

— Откуда это у тебя? — пробормотал он и коснулся игрушки.

— Он принес.

Переродок осветил стену, сплошь покрытую выцарапанными портретами: человек в капюшоне и защитных очках.

— Густ, — проскрежетал он с сожалением. — Больше не приходит.

— Густ умер, — прошептал Ник. — Мне он тоже подарил такую игрушку.

Переродок засуетился и вытащил из темноты грязного медвежонка. Ник с благодарностью прижал его к груди.

Они уселись перед входом каждый со своей игрушкой: переродок и пока человек. И молчали так долго, что за Лесом загорелся рассвет нового дня — для них и для всего этого мира.