Перерождение Геоманта #4

Тишина за стеной — самый коварный враг на Ульбранте. Она не пустота. Она страж. Замерший, притаившийся, и потому — в тысячу раз опаснее любого воя или скрежета жвал в ночи.

Я научился слышать не её, а то, что она скрывает. Едва уловимую дрожь в каменных плитах подвала. Легкую вибрацию, что ползёт из глубин, передаётся через фундамент, впитывается подошвами.

Сегодня утром неподалеку была стая. Небольшая, но голодная. Шли на север, к старым развалинам возле высохшего русла. Значит, там ещё есть чем поживиться. Или просто инстинкт гонит.

Мать выслушала мой доклад ответив одним кивком. Молча. Проверила запоры на внутренних воротах — движения быстрые, без лишнего усилия, отточенные ежедневной практикой на протяжении многих лет.

Её лицо, жёсткое, как тесаный гранит у нашего порога, не дрогнуло. Ни тени тревоги. Только холодная концентрация. Моя же работа сегодня была не рутиной. Я отложил кирку, вытер руки о грубую ткань штанов. Руки — хороший инструмент. Шершавый, в шрамах и мозолях, но точный. На Ульбранте их так и ценили — не как часть человека, а как полезную, надежную вещь. Вещь, которую можно сломать, но пока цела — она должна работать.

— Тарэн... — голос матери был чётким, рубленым, без полутонов и колебаний.

Она стояла в дверях кухни. В её руках — свёрток из грубого пергамента и туго набитый холщовый мешок. Линия её губ тонкая, бескровная — жестко сжата.

— Пришло, — констатировал я.

Прежде ждал. С тревогой. Надеждой. И вот оно… Внутри всё сжалось в один тугой, холодный узел. Не страх. Пустота. Предчувствие той пустоты, что вот-вот разверзнется здесь, в нашем доме. Она придёт на смену привычному ритму, гулу генератора, скрипу насоса, тихому перешёптыванию сестёр за стеной.

Она вошла, положила свёрток на верстак, заляпанный окалиной и маслом.

— Из Поселения у Врат. Передал караванный охранник проездом. Вызов. Пальнора. Академия экстремального выживания. Требуется геомант. Ты еще не специалист, а интуит. Но им нормально, сойдет, не обучение, а квалификационная оценка… Таких как ты — на пальцах пересчитать. Не хрономаг, конечно, один на все миры, но геомансеров во всём Семимирье — десятки. Тех, кто чувствует землю по-настоящему. Вот и…

Она умолкла. Вспомнились слова отца сказанные когда-то давно: учись слушать, чувствовать, ты станешь целителем для земли.

Здесь земля здорова. А там? Там я лекарь для трупа. Там впору практиковать некроманту. Бесполезная работа. Но платят не за результат, а за попытку. И эта оплата нам очень нужна.

Я однажды избежал призыва в нашу Ульбрантскую академию. Была бы стипендия, но ее мало для выживания. Деньги ничто. Где их тратить, если до ближайшего барыги два дня пути? Мать не геомант, она как и дети беспомощна. Я у них единственный кормилец. Но второй раз отмазаться от повестки не удастся.

Развернул пергамент. Шершавый, пахнущий чужим миром, пылью дорог и металлом портала. Печать Картэна — изящная, с завитушками. А поверх — угловатый, грубый оттиск: скрещённые кирка и щуп. Знак пальнорского гарнизона при академии экстремального выживания.

На этот раз приказ. Не предложение. Билет из вечной, размеренной осады — прямиком в самое пекло другого ада.

— Почему я?

— Потому что чувствуешь, — её взгляд буравил меня. Прямой, безжалостный, лишённый сантиментов. — Не только здесь, под ногами. Тебя ведь проверяли. На Пальноре сама земля болеет. Её лихорадит, трясёт, корчит. Им нужен не покоритель стихии, не строитель. Им нужен диагност. Сапёр. Тот, кто услышит, где она готова разверзнуться.

— Надолго?

— Цикл обучения — полгода. Потом — по обстоятельствам, — она впервые за разговор отвела глаза. Уставилась в потолок, где висели связки сушеных трав. — Это шанс, Тар. Не для тебя. Для них.

Она кивнула в сторону глухой стены, за которой была теплица. Туда, где копошились Лина и Мира, возились с хрупкими побегами ягодных кустов.

— Закрепишься там — может, вызовут ещё кого из них. Куда угодно, главное отсюда. Или дадут квоту. На переселение. В Поселение. За главные стены. Под защиту гарнизона, а не одного ружья на крыше.

Вот и цена. Моя странная чувствительность, проданная за призрачный шанс на их относительную безопасность. Кусок мяса, брошенный в надежде отвлечь хищника.

Прагматично. Как кладка стены. Каждый камень держит вес не потому, что хочет, а потому что должен. И если его вынуть, рухнет всё.

— Я готов, — вздохнул я.

Других слов не было. Вообще. Отказаться — значило не просто остаться. Значило обречь их на вечную жизнь в этой каменной ловушке, где я был единственными ушами, слышащими бурю за километр. Единственным щупом, тыкающимся в темноту. Без меня они ослепнут. Оглохнут. Станут вкусным мясом за стеной, которое рано или поздно кто-то почует. Вскроет эту консервную банку. Отпотчует…

Вечер был тихим и тягучим, как смола. Мы сидели за столом. Лина, вся в напряжении, начищала до блеска нашу единственную керамическую чашку — делала вид, что занята делом. Мира прилипла ко мне боком, молча, уткнувшись лицом в мой рукав. Дышала часто, мелко.

Ели похлёбку из добытых мной корнеплодов и остатков вяленого мяса. Говорили о ягодах в оранжерее, о скрипящей задвижке на резервуаре, о том, что завтра нужно проверить ловушки на крыше. Никто не сказал «береги себя». Здесь так не говорили. Никогда. Это сродни сглазу. Порче. Признанию слабости и уязвимости, которое могло привлечь беду.

Перед самым уходом, уже в сенях, где пахло кожей и маслом для оружия, мать вручила мне мешок.

— Паёк на три дня. Фляга. Нож твой, я наточила. И это… — она дала мне отполированный до зеркального блеска брусок чёрного сланца. Мой щуп. Длина предплечья, толщина в запястье. С одного конца — заострён, с другого — плоский, для удара. — Не теряй. Он тебя чувствует.

Я взял. Камень был тёплым от её рук. Пристроил его за спиной, под ремнём, где он лег ровно, привычно. Обнял Лину — она была твёрдой и несгибаемой, как столб, напряжённой, как тетива лука. Потом прижал к груди Миру — она всхлипнула один раз, резко, и тут же вытерла лицо кулаком, стараясь не разреветься.

— Слушайте мать, — сказал я. Голос сорвался, стал хриплым. — Слушайте землю. Не ленитесь лазать на крышу.

Вот и всё. Больше нечего было сказать. Все слова уже сказала эта тишина, это напряжение в воздухе. У внутренних ворот, в полной, абсолютной темноте, мать сказала свое последнее слово. Шёпотом, который врезался в память чётче любого крика:

— Слушай землю, Тарэн. Всю дорогу. Доверяй глубине, а не поверхности. И помни: камень лжёт реже людей. Но если соврёт — смертельно. Без вариантов.

Эти слова когда-то принадлежали отцу. Я кивнул в темноту, хотя она не видела. Упёрся плечом в холодное, шершавое дерево. Задвижка, которую я смазывал на прошлой неделе, скрипнула оглушительно, разрывая тишину. Щель. Чёрный прямоугольник ночи, пахнущий свободой и смертью. Я выскользнул в него, не оглядываясь. Оглянуться — показать слабину. Слабина в стене — трещина. Нельзя оставить им трещину.

Путь до Поселения у Врат — два дня бега с оглядкой и ночевками не на земле, а в идеале на деревьях, в развилках толстых сучьев. Я мчался, не разбирая дороги — ноги знали её сами. Вехи ландшафта, вбитые в сознание с детства: кривая сосна-одиночка, чернеющая на рыжем фоне; груда ржавого металла, оставшаяся от докризисной маготехники; сухое русло с голыми, острыми камнями. Платину на дамбе прорвало пару лет назад. Что-то затопило, что-то обмелело.

Воздух чист, тих и мёртв. Ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых. А я их помню, слышал с детства. Он исчез пять с половиной лет назад. Теперь только шелест моих собственных шагов по бурой, выжженной солнцем траве и свист ветра в ушах. Я бежал, весь превратившись в слух, в пятки, читающие землю сквозь подошвы. Каждый камушек, каждую кочку, каждую невидимую глазу впадину.

К концу первого дня почувствовал дрожь. Она ощутилась справа, метрах в трёхстах. Глубокая, расплывчатая. Что-то большое, тяжёлое копошилось в старом коллекторе, или обрушенном тоннеле?

Я замер, прислонившись к стволу сухого дерева, слушая кожей, костями. Нет, не на моем пути. Идёт параллельно, на юг. Не спешит. Я выждал, пока вибрации не отдалились, не растворились в общем фоне, и двинулся дальше, в сгущающиеся, багровые сумерки.

Бегу мягкой, стелящейся походкой. Твари как и я чувствуют вибрацию.

День позади. Снова ночь. Тьма. И усталость. Ночлег — в развалинах каменного сарая, не на чердаке — там мог завалиться потолок, — а внизу, в углу, где стены ещё целы. Рискованно, но спать на дереве в полном снаряжении — верный способ сверзиться вниз и сломать шею. Без огня, конечно.

Съел горсть безвкусных пищевых гранул, запил глотком воды из фляги. Спал урывками, сидя, прислонившись к стене, ладонь прижав к каменному полу. Слушал вибрации даже во сне. Полудрема была полна образов: земля шевелится, трещит, из неё выползают тени с глазами из щебня.

На второй день, когда солнце уже пекло немилосердно, я увидел Поселение. Сперва — дым. Потом — частокол. Брёвна в три человеческих роста, заострённые сверху. Над ним — узкая галерея, где маячили темные, неподвижные фигуры охраны. Вокруг пояса поселения — выжженная пустошь, усеянная поблёскивающими на солнце костями и острыми кольями с нанизанными черепами поменьше. Четкая граница между жизнью и не-жизнью.

— Стой! С какого хутора? — хриплый окрик сорвался со стены.

Стражник. Лицо скрыто тенью от козырька шлема, только шрам через левое веко блеснул влажной полосой.

— С хутора Фел. По вызову, — я поднял руку со свитком.

Он приоткрыл крохотное, бронированное окошко в воротине, выглянул. Глаза быстрые, подозрительные. Проверил пергамент, сверил что-то с табличкой на собственном запястье.

— Геомант… — прочел он, и в его голосе прозвучало что-то вроде насмешливого сожаления. — Держись там, парень! На Пальноре косточки твои сначала обглодают, да и земля выплюнет, не пережевывая. Если, конечно, сама планета раньше не сожрет заживо. Чего только про те места не болтают…

Радушный приём, ничего не скажешь. Я промолчал. Слова здесь были лишним шумом. Он что-то покрутил с внутренней стороны, и тяжёлая калитка со скрежетом отъехала ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком. Я вжался в щель, почувствовал на спине холодное прикосновение брёвен.

Внутри Поселение гудело, как растревоженный улей. Запах ударил в нос — едкий микс пота, дыма, раскаленного металла от кузни, дешевого самогона и жирной похлёбки. Люди сновали туда-сюда — угрюмые, молчаливые, с оружием на виду: ружья за спиной, ножи на поясах, топоры в руках. Никакой суеты, только целеустремленная, жёсткая деловитость. Я прошёл напрямик, не задерживаясь, к массивному зданию из тёмного камня — портальной станции.

Арка возвышалась над площадью — черная, полированная, поглощающая дневной свет. Внутри неё — матовое, переливчатое мерцание. Ощущение словно смотришь в стоячую маслянистую воду. У подножия — портальщик в выцветшем до серости плаще. Он возился с хрустальным циферблатом, встроенным прямо в нагрудную пластину доспеха.

— Тарэн? С хутора Фел? — уточнил он, не отрываясь от работы.

— Я.

— Жди. Сейчас будет отправка в центр. Оттуда на Пальнору.

Я ступил на мозаичный круг, выложенный на полу перед аркой. Камни под ногами были теплыми, почти горячими. Они вибрировали тонко, высоко, болезненно — чужеродная магия, режущая привычный фон Ульбранта, как нож масло.

Встал куда указали. Стою. Жду. Ощущения не из приятных. Волнения земли здесь слишком сильны. Всё нутро сжалось в немом протесте. Замутило. А потом накатило головокружение, и… Звуки Поселения — гул голосов, лязг металла — исказились, поплыли, растянулись в низкий, тягучий гул.

— Удачи, геомант!..

И тут же в сознание ворвался новый голос… Не снаружи, прямо в голове:

"Окно на Пальнору через пять минут. Стой в круге. Не дергайся, не шатайся. Выкинет не туда, ищи ветра в поле…"

Эх… Думал удастся взглянуть на центральное поселение.

Арка вспыхнула. Не светом, а густым, маслянистым сиянием, которое, казалось, не освещало, а поглощало пространство вокруг.

"Шаг вперед. Не посрами Ульбрант!" — донёсся до меня сквозь нарастающую какофонию в ушах мысленный голос невидимого портальщика.

Иронии в нём уже не было. Была какая-то усталая серьёзность.

Я сделал шаг. Внутрь сияния. В разлом.

Меня вывернуло. Не физически. Как-то иначе. Протянуло сквозь сито из иголок и огня. Растянуло в тонкую, больную нитку, а потом собрало обратно — криво, с ощущением, что все внутренности не на своих местах. В висках загрохотало. В ушах завыло. В глазах поплыли багровые и зелёные пятна. И запах…

Не стерильная прохлада портальной камеры. Не знакомая пыль Ульбранта.

Едкая кислота, въедающаяся в ноздри. Сладковатая, тошнотворная гниль. Раскаленный камень и сера. И под всем этим — что-то ещё. Живое, чужое, дышащее. Запах Пальноры. Запах больного, неумолимо умирающего мира.

Я открыл глаза, закашлялся сухим, спазматическим кашлем, едва устоял на ватных, не слушающихся ногах.

Контраст с Ульбрантом ударил по сознанию, как обухом.

Небо. Оно было низким, давящим, цвета ядовитой меди и грязной желчи. Не однородным — клубящимся, переливающимся, как поверхность гноящейся раны. Воздух не просто вонял, он был ощутим — дрожал, гудел на низкой частоте, словно где-то работал гигантский, разбитый мотор. Где-то далеко, за горизонтом, прокатился глухой раскат — не грома, а подземного взрыва?

И прямо передо мной — Академия.

Не академия. Крепость-урод. Грубая, приземистая, лишённая всякой эстетики, кроме эстетики выживания. Стены сложены из спеченных магией пористых плит, похожих на застывшую лаву или шлак. Ни башен, ни украшений. Только узкие, как бойницы, окна, щелями врезанные в толщу камня. Над массивными, окованными чёрным металлом вратами был высечен знак: стилизованная гора, рассеченная пополам глубокой трещиной. И под ним, буквами, вбитыми в камень с такой силой, что они казались частью изначального рельефа начертано: «Бди. Чувствуй. Выживай…»

Я сделал шаг с портального круга. Нога утонула не в земле, а в тёплой даже сквозь сапоги, шелковистой, серо-жёлтой пыли. И пыль эта… зашевелилась. Отпрянула от обуви, как живая, обнажив на мгновение тёмный, потрескавшийся камень, а потом тут же поползла назад, пытаясь охватить подошву. Неторопливо, любопытно.

Я дернул ногу, резко. Холодок, острый как лезвие ножа, пробежал от копчика до затылка.

"Камень лжёт реже, чем люди", — пронеслись в голове уверенные слова матери.

Я вдохнул полной грудью ядовитый, вибрирующий воздух, посмотрел на стены. Казалось, они дышали тихой, каменной ненавистью ко всему живому. Почувствовал под ногами злой, чужой, незнакомый гул этого мира.

Вот и новая кладка. И здесь, на Пальноре, камень — главный лжец и убийца. И мне, ульбрантскому геоманту, предстоит либо выучить его язык лжи, распознавая с первого слова, либо очень быстро стать его жертвой.

Сзади, слева, хрустнул гравий. Резко, не в такт общему гулу. Я обернулся на звук, рука сама потянулась к рукояти ножа у бедра.

Из тени у стены портальной площадки вышел человек. Невысокий, коренастый, в потрёпанной, но прочной одежде цвета пыли и пепла. Лицо обветренное, покрытое сеткой мелких морщин, с умными, быстрыми глазами цвета стальной стружки. Эти глаза окинули меня оценивающим взглядом с головы до ног ровно за секунду. Без враждебности. С холодным, профессиональным интересом. Как смотрят на новый инструмент.

— Новенький? — голос был хрипловатым, привыкшим перекрывать постоянный гул фона. — С Ульбранта, если судить по отсутствию блеска в глазах и наличию здравого смысла в экипировке. И по тому, как ты на пыль посмотрел. Местные к ней уже привыкли.

Я кивнул, не расслабляя плеч. Пальцы оставались в сантиметре от рукояти ножа.

— Инструктор Горн, — коротко представился он. — Выживальщик. Коренной пальнорец. Моя задача — сделать так, чтобы такие как ты не стали удобрением для местной флоры в первую же неделю. Понял?

— Понял, — отозвался я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Отлично. Первый урок, бесплатно, — он ткнул коротким, толстым пальцем в ползучую пыль у моих ног. — Это не пыль. Это споры. Дремлющие. Твоё прибытие, портальный выхлоп, их разбудил. Они сейчас изучают тебя. Обнюхивают, так сказать. Через час начнут пробовать на вкус — выделять слабую кислоту. Через два — если стоять на месте, — прорастут прямо в кожу сапог, будут искать щель. Вывод?

Я посмотрел на свою ногу, покрытую шевелящимся серо-жёлтым налётом, потом на него.

— Не стоять на месте?

Уголок рта Горна дёрнулся — что-то вроде улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Соображаешь. Значит, не совсем безнадёжен. Идём. Покажу, где будешь коротать ночь до распределения по группам. И запомни главное правило Академии, его нет на стене, его нигде не напишут…

Он уже повернулся, чтобы идти, но обернулся, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был прямым и острым, как лезвие:

— Правило простое: Доверяй только тому, что можешь пощупать, проверить и, в случае необходимости, убить. Всё остальное здесь — или иллюзия, или смерть. Часто — и то, и другое сразу. Выбирай.

И он зашагал прочь, не оглядываясь, абсолютно уверенный, что я последую за ним. Что выбора у меня нет.