Перерождение в Карматасе: Система-Насмешник

Жизнь Максима Седакова была выверена по линеечке отчаяния. Тридцать семь лет. Пятнадцать из них — в кабинке-аквариуме отдела логистики компании «Восток-Транзит». Его мир ограничивался мерцающим экраном таблиц Excel, вечным запахом остывшего кофе из пластиковых стаканчиков и тихим гулом кондиционера, заглушающим такие же тихие разговоры коллег. Он был винтиком, серой, удобной тенью. Даже мечты его выцвели, превратившись в смутные фантазии о рыбалке где-нибудь в тихом месте, куда не долетают звонки начальника.

В тот роковой вторник ничего не предвещало конца. Был просто еще один клочок бесконечного серого полотна. Десять часов утра. Максим потянулся к пачке сигарет — единственному ритуалу, дававшему иллюзию контроля. Он вышел в стеклянную переходную галерею между корпусами небоскреба, на тридцать пятый этаж. Здесь, в этом холодном, продуваемом пространстве, он был наедине с городом, раскинувшимся внизу мутным одеялом из бетона и стекла.

Он прислонился к огромному панорамному окну, зажег сигарету. Дым стелился по холодному стеклу. Он смотрел вниз, на игрушечные машины, и думал о вчерашнем отчете, который все равно вернут на доработку. Мысли текли вяло, как сироп.

И тогда случилось нечто абсолютно немыслимое, не поддающееся законам физики и здравого смысла.

Сначала был тихий, высокий звук — словно лопнула струна гитары размером с небоскреб. Затем под ладонью Максима, лежащей на стекле, побежала паутина трещин. Она расползалась с непостижимой скоростью, не по радиусу, а по странным, угловатым траекториям, словно на поверхность проецировалось падающее синее стекло калейдоскопа.

Максим отдернул руку, но было поздно. Окно — массивная, герметичная конструкция весом в несколько сотен килограммов — не выпало. Оно растворилось. Не рассыпалось на осколки, а именно превратилось в мерцающую, подобную ртути субстанцию на мгновение, образовав идеальный, ровный проем в броне здания.

Импульс, инерция наклона вперед — и мир перевернулся.

Не было времени на крик, на осознание. Только свист ветра в ушах, стремительно нарастающий рев города снизу и абсурдная, фотографически четкая мысль: «А ведь я так и не сдал тот отчет Семенычу».

Удар. Но не о землю.

Это было похоже на падение в самую густую, черную смолу. Все звуки исчезли. Давление со всех сторон, не позволяющее дышать, мыслить, чувствовать. Затем — вспышка ослепительного, белого света, в котором не было тепла, только абсолютная информация, вдалбливаемая прямо в распадающееся сознание. Обрывки образов: странные созвездия, летящие драконы, сцены битв под пурпурным солнцем. И голоса. Множество голосов, спорящих, насмехающихся, один из них — особенно навязчивый, металлический и до боли знакомый, словно эхо собственных мыслей, произнес: «Кандидат №1147. Неудачное место посадки. Запуск адаптации…»

Сознание вернулось к нему волной тошноты и всепоглощающей боли во всем теле. Он лежал лицом вверх, и вместо знакомого серого потолка офиса над ним было небо. Но не его небо.

Оно было невероятно глубоким, цвета индиго, по которому плыли не белые, а перламутрово-розовые облака. Два солнца: одно, большое и золотисто-желтое, стояло высоко; второе, поменьше и с медным отливом, клонилось к горизонту. Воздух… воздух был густым, сладким и пряным. Он обжигал легкие не химией мегаполиса, а чистотой, переполненной ароматами цветущей земли, древесной смолы и чего-то дикого, незнакомого.

Максим — нет, не Максим — попытался сесть. Мышцы пронзила судорога, в висках застучало. Он поднял руки перед лицом. Это были не его руки. Худые, с длинными пальцами, покрытые ссадинами и грязью, но… молодые. Кожа без возрастных пятен, суставы не скрипели.

Паника, острая и животная, схватила за горло. Он закричал, но из его глотки вырвался лишь хриплый, юношеский вопль.

«Спокойно. Дыши. Осмотрись», — заставил себя думать разум Максима, пробиваясь сквозь ужас шестнадцатилетнего тела.

Он оказался на опушке леса. Деревья были гигантскими, их стволы цвета вороненой бронзы, а листва отливала глубоким синим и фиолетовым. Трава под ним была упругой, с серебристыми прожилками. Вдали, за полем, виднелись крыши домов — не каменные или бетонные, а словно сплетенные из толстой, темной соломы и каких-то живых, вьющихся растений. Дымок из труб был сизым и пах углем и печеной тыквой.

Он был в чужом теле. В другом мире. Идея была настолько чудовищной, что разум отказывался ее принимать. Он ущипнул себя за руку. Больно. Слишком больно.

Внезапно в голове, не через уши, а прямо в сознании, возник легкий, едва уловимый щелчок. Перед глазами, перекрывая часть странного пейзажа, всплыли несколько строк полупрозрачного, бирюзового текста:

[Обнаружен новый носитель сознания. Сканирование…]

[Идентификация: Элиот Фиван. Возраст: 16 лет.]

[Состояние: Крайнее истощение, легкое обезвоживание, эмоциональный шок.]

[Адаптация протокола «Новая жизнь»… 12%]

Текст был четким, написанным строгим шрифтом, но в самой манере сообщения сквозило что-то… насмешливое. Особенно в слове «эмоциональный шок».

«Галлюцинации. Это шок. Контузия», — попытался убедить себя Максим. Но текст не исчезал. Он мягко мерцал, ожидая.

Внезапно из-за деревьев донесся звук — не птичий щебет, а скорее переливчатый, тревожный свист. Инстинкт, принадлежащий уже не Максиму, а телу Элиота, заставил его вжаться в землю. Тело само помнило, что этот звук означает опасность.

И в этот момент с поля донесся другой голос. Высокий, чистый, полный беспокойства.

— Элиот! Элиот, ты где?!

Это был голос девушки. В нем столько тоски и страха, что даже закаленный в офисных баталиях Максим почувствовал укол в груди. Тело отозвалось само — слабым, непроизвольным вздрагиванием.

Он был Элиотом Фиваном. У него была сестра, которая его искала. И он лежал здесь, в чужом мире, под двумя солнцами, с каким-то интерфейсом в голове, напоминающим дешевую мобильную игру, но пахло все так реально, так больно и так страшно.

Максим-Элиот сглотнул ком в горле, встал на колени, опираясь на не свои, но послушные руки. Он должен был идти на голос. Потому что это был единственный якорь в этом море безумия. И потому что в нем заговорил древний, забытый в кабинках инстинкт — инстинкт выживания.

Он поднялся на ноги, шатаясь. И впервые увидел свое отражение в лужице воды у корней дерева. Юноша с бледным, испачканным землей лицом, острыми скулами и большими, широко распахнутыми от ужаса глазами цвета лесной орех. Беспорядочные пряди темно-каштановых, почти черных волос падали на лоб. Одежда — простая, грубая рубаха и штаны из небеленого полотна, порванные в нескольких местах.

Это был он. Элиот. Шестнадцатилетний житель мира, имя которому он еще не знал. Мира, где два солнца, синие деревья и в голове саркастичная система, считающая процент его «адаптации».

Он сделал шаг к полю, к голосу сестры. Первый шаг в своей новой, невероятной и пугающей жизни. А в уголке зрения все так же нагло мерцала бирюзовая строка: [Адаптация протокола «Новая жизнь»… 17%].

Сделав первый шаг, он чуть не рухнул обратно. Мышцы дрожали как в лихорадке, но не от слабости — а от перегрузки. Каждый нерв был оголен, каждый звук — ударом по слуху. Пение невидимых птиц казалось пронзительным свистом, запах земли и цветов — одуряюще густым. Его взрослый, закаленный годами рутины разум пытался анализировать, систематизировать, но наталкивался на хаос сырых, юношеских чувств и физических ощущений.

«Дыши. Просто иди на голос. Это точка отсчета», — бормотал он про себя, заставляя ноги двигаться. Походка была неуверенной, тело не слушалось до конца, словно костюм, сшитый не по мерке.

— Элиот! Отзовись!

Голос стал ближе, в нем уже слышались слезы. И снова — тот странный внутренний толчок, волна тепла и беспокойства, исходящая не из его сознания Максима, а из глубины этого нового тела. Мира. Сестра.

Он выбрался из-под сени сине-фиолетовой листвы на край поля. Злаки здесь были не пшеничного, а лавандового цвета, и колосья отливали серебром на свету медного солнца. В двадцати метрах от него, спиной к лесу, металась девушка.

Она была худощавой, одетой в такое же простое платье из грубого полотна, подпоясанное веревкой. Русые, почти льняные волосы были собраны в неаккуратный пучок, из которого выбивались пряди. Со спины она казалась совсем юной, почти ребенком. Она обернулась.

И Максим-Элиот застыл.

Ему было тридцать семь. Он видел много лиц — усталых коллег, хмурых начальников, безразличных людей в метро. Но это лицо... Оно было отмечено не возрастом, а заботой и страхом. Большие серые глаза, широко распахнутые, с темными кругами под ними. Тонкие брови, сведенные в мучительной складке. Бледная кожа, обветренная щека. Ей на вид было лет четырнадцать, не больше. Но в ее взгляде была недетская, выстраданная ответственность.

И этот взгляд упал на него. Сначала — недоверие, потом — волна такого чистого, такого всесокрушающего облегчения, что у Максима внутри что-то оборвалось.

— Элиот!

Она помчалась к нему, спотыкаясь о кочки, не обращая внимания на колосья, хлеставшие по ногам. За секунду она преодолела расстояние и вцепилась в него руками, словно боялась, что он растворится.

— Где ты был?! Я обошла всю околицу, думала, ты в овраг упал, думала, волкодраны... — Она говорила, не переводя дыхания, ее слова сливались в единый поток ужаса и радости. Ее руки сжимали его плечи, тряслись. Он чувствовал их хватку сквозь ткань рубахи — сильную, жилистую, рабочую.

Он стоял, не зная, что делать. Как обнять эту незнакомую девушку? Как назвать ее по имени? Тело отзывалось на ее прикосновение автоматическим расслаблением, знакомым доверием. Но душа Максима была скована ледяным панцирем.

— Я... — его голос прозвучал хрипло и непривычно. — Я заблудился.

Это была первая, примитивная ложь, возникшая из инстинкта самосохранения.

Мира отстранилась, держа его за плечи, и пристально вгляделась в его лицо. Ее глаза, еще секунду назад сиявшие облегчением, сузились, стали оценивающими и острыми.

— Заблудился? В Чернолесье? — ее голос упал до шепота, полного недоверия и нового страха. — Ты же клялся матери, что нога твоя там не будет. Что с тобой, Эли? Ты... ты на себя не похож.

Она заметила. Конечно, заметила. Как можно не заметить, что в глазах родного брафа исчезла привычная жизнь и появился пугающий, чужой холод?

Внутри у Максима все сжалось. Он должен был сыграть. Сейчас. Иначе его сочтут безумным, одержимым злым духом — в таком мире, скорее всего, именно так и подумают.

— Ударился головой, — выдавил он, машинально поднимая руку к виску. — О дерево. Память... путается. Все как в тумане.

Глаза Миры смягчились, но подозрительность не ушла полностью. Она аккуратно, с привычной заботой отодвинула его волосы и коснулась пальцами виска. Ее прикосновение было теплым и шершавым.

— Шишки нет. Но есть царапина. — Она вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость их совместной, видимо, нелегкой жизни. — Идем домой. Сейчас же. Пока старшее солнце не село. В лесу ночью... — она не договорила, лишь содрогнулась.

Она взяла его за руку — твердо, решительно — и потянула за собой, прочь от леса, по тропинке, протоптанной в лавандовых злаках. Ее ладонь была маленькой, но сильной. Максим позволил себя вести, его разум лихорадочно работал.

Дом. У них есть дом. Значит, есть какая-то точка опоры. Нужно осмотреться, понять, где он оказался. Выжить. А потом... потом разобраться с этим чертовым текстом в голове.

Они шли молча. Мира время от времени бросала на него быстрые, изучающие взгляды. Он же смотрел по сторонам, жадно впитывая детали.

Деревня, вернее, маленькое поселение, состояло из двух десятков крепких, приземистых домов из темного, почти черного дерева и того самого плотного, живого тростника на крышах. Между домами копошились люди: женщины в простых платьях носили воду в деревянных ведрах от общего колодца, мужчины в кожанных передниках что-то рубили у поленниц. Все выглядело... на удивление обыденно, если не считать цвета растительности и двух солнц на небе. Пастораль, хоть и с инопланетным оттенком.

Но вот что заставило кровь Максима похолодеть — это взгляды. Когда они проходили мимо, люди переставали заниматься своими делами и смотрели. И это были не взгляды на заблудившегося соседского парнишку. В них читалась жалость, усталое сочувствие, а у некоторых — и неприкрытое презрение. Одна пожилая женщина, увидев их, быстро перекрестилась странным жестом — не щепотью, а сложив три пальца и коснувшись лба и плеч.

«Что ты натворил, мальчик?» — пронеслось в голове у Максима.

Их дом был на отшибе, ближе всего к тому самому зловещему Чернолесью. Небольшой, покосившийся, с крошечным огородиком, где чахло росло что-то сизо-зеленое. Мира толкнула скрипучую калитку из жердей и почти втолкнула его внутрь.

Жилище состояло из одной комнаты. Глинобитный пол, очаг из камней в центре, дыра в крыше для дыма. Несколько деревянных табуретов, грубый стол, две узкие лежанки, застеленные потертыми шкурами. Запах дыма, сушеных трав и бедности. Убого. Но чисто. Безнадежно чисто.

— Садись, — приказала Мира, указывая на табурет у стола. — Я сейчас.

Она подошла к деревянному ушату, зачерпнула ковшом воды и подала ему. Максим жадно прильнул к ковшу. Вода была ледяной, с отчетливым привкусом железа и мха, но казалась нектаром. Пока он пил, Мира достала из плетеной корзины тряпицу, окунула ее в другую миску и, вернувшись, без лишних слов начала протирать ссадины на его лице и руках. Движения ее были резкими, но при этом удивительно точными и бережными.

— Слушай, — тихо начала она, не глядя ему в глаза. — Я не знаю, что с тобой случилось на самом деле. Но если ты снова ходил смотреть на ту пещеру... если снова думал о...

Она замолчала, сжав губы.

«Пещера?» — мысленно переспросил Максим. Это могло быть ключом.

— Память... — снова начал он свою единственную отмазку.

— Да забудь ты свою память! — вдруг взорвалась Мира, отшвырнув тряпицу. Глаза ее блестели уже не от страха, а от гнева и беспомощности. — Ты должен помнить главное! После того, что случилось с отцом... после того, как мать... — голос ее дрогнул. — Нас осталось только двое. Только двое, Элиот! И если ты пропадешь... меня одну... они просто не дадут мне здесь жить. Ты понимаешь? Тебя ненавидят за то, что ты выжил тогда в лесу, а отец — нет. Меня терпят только потому, что я «глупая девчонка» и работаю за троих. Но если ты сгинешь...

Она не смогла продолжать, отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

В голове у Максима складывались кусочки мозаики. Трагедия. Гибель отца в лесу. Выживший сын, на которого смотрят как на проклятого или виноватого. Мать, которая, судя по всему, не вынесла горя. Две одинокие души, зажатые в тиски нищеты и общественного осуждения.

И в этот момент, поверх сострадания и аналитических выводов, в его поле зрения снова всплыли бирюзовые строки. На этот раз их было больше.

[Адаптация протокола «Новая жизнь» завершена: 100%]

[Добро пожаловать, Пользователь Максим Седаков (Элиот Фиван).]

[Инициализация базового интерфейса Системы Сопровождения Эволюции (ССЭ).]

[Первичный анализ окружения... Завершено.]

[Текущее местоположение: Окраина деревни Пепельная Роса, провинция Валтарские земли, континент Карматаса.]

[Обнаружены устойчивые социальные связи: 1 (Мира Фиван). Статус связи: «Кровное родство / Опора».]

[Обнаружены негативные социальные маркеры: «Проклятый сын», «Неудачник».]

[Квест обновлен.]

[Новый квест: «Корни и ветви».]

[Цель: Узнать историю семьи Фиван. Примириться с прошлым тела. Получить ключевую информацию о мире.]

[Награда: Раскрытие базовых характеристик, 100 очков опыта.]

[Сложность: Личная.]

[Примечание от ССЭ: Рекомендуется начать с сестры. Она явно знает больше, чем говорит. И плачет слишком громко для такого маленького дома. Можете заткнуть ей рот едой? В вашем инвентаре есть... о, пусто. Жаль.]

Текст завис в воздухе, слегка мерцая. В последней фразе сквозила откровенная, почти осязаемая насмешка. Эта «Система» вела себя не как безличная программа, а как надоедливый, циничный наблюдатель.

Максим зажмурился, но текст никуда не делся. Он был здесь. Реальный. И он предлагал правила игры в этом новом, жестоком мире.

Он посмотрел на спину Миры, на ее худые, трясущиеся от беззвучных рыданий плечи. Он видел убогую хижину, слышал враждебную тишину деревни за стеной. Он чувствовал чужое тело и чужую боль как свою собственную.

И тут в нем что-то щелкнуло. Не паника, не отчаяние. Холодная, практичная решимость того самого Максима Седакова, который годами выживал в корпоративных джунглях. Есть задача — выжить. Есть проблема — сестра, нищета, враждебность окружения. Есть инструмент — эта странная, насмешливая Система.

Он медленно поднялся с табурета, подошел к Мире. Осторожно, не так, как сделал бы настоящий брат, а как человек, берущий на себя ответственность, положил руку на ее плечо.

— Мира, — сказал он тихо, и в его голосе впервые прозвучала не растерянность, а тяжелая, взрослая твердость. — Прости. Я... я все помню. Просто было страшно. Расскажи мне все. Сначала. С самого начала. Про отца. Про мать. Про... почему они на нас смотрят именно так.

Она обернулась. Ее заплаканные глаза широко раскрылись от удивления. В них мелькнула искра надежды — брат наконец-то пришел в себя, заговорил серьезно.

А в углу зрения Максима надпись «Корни и ветви» мягко пульсировала, словно подгоняя. Первый шаг в новой жизни был сделан. Не бегством, а принятием. Страшным, вынужденным, но принятием.

За окном медное солнце коснулось вершин Чернолесья, отливая кровью. В деревне Пепельная Роса для Элиота и Максима начиналась их первая общая ночь. Ночь воспоминаний, страхов и первого, едва уловимого шанса.