Пересказ за кружкой чая (Sep 2019)

«Человек всегда гордится тем, что начертал где-то свое имя, хотя бы на коре дерева».

А. Дюма-сын

«Блажен, кто рядом славных дел

Свой век украсил быстротечный».

А. К. Толстой

«И ты преходящ, будь же именем вечен:

Чье имя бессмертно, тот сам бесконечен».

Ю. Баласагуни

Посвящается всем своим.

Вслушивайтесь в каждое слово.

Лица поколений, покойтесь с миром.

Грустный мой чай – единственный товарищ за рабочим столом, сидя за которым я написываю свои литры метафор, они сочатся из карандаша рогом изобилия, а я их заложник и освободитель, метафоры становятся свободными и открытыми для других. Суть этого – передача сокровеннейшего от души к душе, от ангела к ангелу, от страждущего меня к вам, мои дорогие читатели. Все, что я усердно писал в прошлом, с каждым разом, с каждой новой книгой, романчиком или рассказом, становилось все обширнее, величественнее, словно даже не столько расширяясь, сколько углубляясь внутрь самого меня. И я был рад, я выращивал свой писательский талантик в тихой теплице разума, ежедневно освещая ее лучами новых идей. Гордиться я не смел, не смел признавать себя сколько-нибудь значимой персоной в прозе, в жизни, в любви. Самое большое, что я мог – возомнить себя частью поколения поколений – гигантского скопища моих ровесников – или возомнить себя фигурой, что стоит выше некоторых, в то же время находясь также и ниже некоторых фигур этого самого чудесного поколения. Спрашивая себя о том, был ли смысл, я всегда отвечал положительно, ведь импровизация прозы за печатной машинкой с ночным грустным чаем по левую руку, кипами бумаг по правую, ведь полет мысли в коробке черепа, ведь радость от правильно подобранной пары слов – все это чудесно, обворожительно и не заменимо ничем. Не заменимо ни женщинами, ни алкоголем, ни препаратами, ни чем-либо еще, кроме, конечно, чистой мудрости и медитации. Но об этом позже. А пока Джей Никто рассказывает свою историю.

Как правило, издательства требовали сочинений максимально коммерческих, что для меня всегда означало требование сочинений скучных. Ведь лишь то, что нельзя продать, испокон веков имело наибольшую ценность, не так ли, живая речь, не обремененная ничьим вмешательством посредством рамок и ограничений, не закованная в цепи цензуры со стороны издательства и в цепи самоограничения с моей стороны, лишь такая речь привлекала меня больше всего. Тем не менее, помимо такого именно, прошедшего издательско-коммерческий фильтр, сборника рассказов, обрамленного общей канвой, я выпустил также несколько романов по сто страниц и миллион слов каждый, не попадающих в пресловутые рамки коммерции. Эти издания предназначались сугубо для друзей, если всех моих бесчисленных приятелей можно таковыми назвать. Хорошо, отныне здесь мы будем называть их, всех наших героев, друзьями, ведь все они называют другом меня.

Писательство в наше время – дело сложное и занятное одновременно, думал я, снова наполняя кружку чаем в своей комнате в Тоффе. Сложное, занятное, но и прибыльное. Тогда, по весне одного из годов моей жизни, выручив некоторую сумму от продажи своих книг, тогда еще детских в смысле несформированности стиля и всего прочего, я собрал пожитки в рюкзак, как делал всегда, когда в моей жизни наступал следующий период духовного роста, и, открыв дверь квартиры, в которой жил около полугода, шагнул за порог на улицы Коуда с совершенно новой мыслью.

Обычно я выходил из квартиры с целью купить чего-нибудь покушать и зашвырнуть только что купленные сосиски или пельмени в холодильник. Или же я выходил навстречу новой вечеринке, прилежно приготовляемой поколением поколений. А иногда я перешагивал порог и без мыслей вовсе – просто озаренно бродил по ровным и кривым улочкам в поисках новых интересностей, наблюдал все, что происходило вокруг, стараясь полностью обратиться в слух к новым вспышкам, которые витали тут и там, как например:

– Подайте, добрые люди! – так просил редкий бродяга у метро или на ступеньках торгового центра, пока я прошмыгивал мимо, иногда все же решаясь опустить монетку в бумажный стаканчик бедного, заляпанного в чем попало, нищего, он такой бедный сидит в своем уличном уюте и ждет, что кто-то подаст ему, а люди проходят злыми лицами мимо, никому нет дела, даже мне, я лишь гуляю в поисках вдохновения для литературных художеств.

В тот день, помню, я покинул обитель своего недолговременного пребывания с новой мыслью, мыслью о том, что было бы неплохо отправиться с моим рюкзаком в Пайл, город моей молодости, где жили родители, разношерстные родственники, друзья и знакомые. Ни с того ни с сего я бы не стал запрыгивать в поезд до Пайла, тем более, что время в пути составляло чуть более двух суток, поэтому я решил обойти некоторых друзей в Коуде, в городе моей зрелости, решив, что было бы неплохо, чтобы кто-нибудь мне в новом путешествии составил компанию. Поэтому, перешагнув порог квартиры и оставив своих, теперь уже бывших, сожителей, которые, наверное, были рады избавиться от лишнего тела в узких комнатках, я пошел шляться по друзьям.