Перевесье: Между Явью и Навью

Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит.

Отрывок из поэмы «Руслан и Людмила»
А.С. Пушкин

Судьба редко идет по прямой дороге и чаще всего выбирает перекрестки – так говорили в Перевесье. Верили, что у каждого пути есть своя память, и, если слова не находят дороги, они ищут другую. Сказывали, что потерянное на развилке не всегда пропадает – иногда оно просто ждет своего часа. Между дорогами, в тишине, где мир замирает на вдохе, решается больше, чем кажется: там возвращается оставленное, вспоминается забытое и находится то, что должно быть найдено.

Развилки здесь знали больше. На них оставляли не только следы, но и письма: написанные и не отправленные, сказанные и так и не произнесенные. Верили, что дорога сама решит, когда и кому вернуть утраченное, и потому в Перевесье умели ждать. Иногда ожидание имело облик. В Перевесье его знали как Навьего Почтальона – того, кто находит письма, не дошедшие при жизни, и возвращает их адресатам. Про него не говорили вслух, но когда под утро на порогах домов находились письма, сомнений не оставалось кем они были доставлены.

Той ночью, когда луна стояла низко, не было ни ветра, ни шагов. Только редкое шуршание сухой травы на развилках. И именно тогда, на перекрестке дорог, из темноты вышел Навий Почтальон.

Он был высок, тело его терялось в потертых балахонах. Глубокий капюшон скрывал лицо, не оставляя ни взгляда, ни тени выражения; лишь длинные, костлявые пальцы с вороньими когтями выдавали движение, когда он перебирал ремень сумки, перекинутой через плечо и доверху набитой письмами. Остановившись на перекрестке, Навий Почтальон неловко пошерудил внутри, выискивая нужные конверты, но так и не нашел их – и, помедлив, исчез, решив, что здесь больше никто ничего не ждет. И только после этого ветер, словно спохватившись, снес в траву под указатель семь конвертов с письмами, оставив их там, где утро должно было их заметить.

Утро в Перевесье приходило не сразу. Деревня лежала недалеко от Ростова Великого, на старых дорогах, что тянулись к городу и обратно, но жила своим, более медленным временем. Сначала бледнело небо над крышами, потом из тумана проступали поля и дороги, и лишь после деревня начинала дышать в полный голос. Росу еще не трогали шаги, трава у обочин была примята ночным холодом, а указатели на развилках темнели, будто не до конца проснулись. Где-то за домами лениво перекликались птицы, проверяя тишину, и осторожно поднималось солнце.

Постепенно тишина начала трескаться мелкими, знакомыми звуками. Где-то хлопнула дверь, протяжно скрипнув на старых петлях, в другом дворе закашляла печь, выпуская первый утренний дым – густой и теплый, с запахом сырой березы. Над крышами потянулись серые струйки, лениво смешиваясь с остатками тумана, и воздух наполнился тем особым утренним гулом. Куры проснулись раньше людей, перекликались через заборы, и деревня, не торопясь, принималась за свой привычный день, словно ночь с ее перекрестками и шорохами была всего лишь сном.

Однако на окраине Перевесья утро чувствовалось иначе. Здесь дома стояли реже, заборы были ниже, а дороги шире и тише. Поля, начинавшиеся сразу за последними дворами, уходили в легкую дымку. С этой стороны деревни всегда было слышно больше природы: посвист ветра в сухих стеблях, далекий стук колеса по камню, редкий лай, теряющийся в пространстве. Дорога к нашей ночной развилке лежала открыто, и утро скользило по ней ровным светом, не замечая пока ничего необычного.

Развилка на окраине выглядела так же непримечательно, как и всегда: простой деревянный указатель, потемневший от времени, да утоптанная земля вокруг, пересеченная следами колес и копыт. Свет поднимался выше, и вместе с ним проступали мелочи, которые ночью были не заметны. В траве под указателем выглядывали концы потерянных конвертов.

Утро Тихомира начиналось как обычно, он проснулся в своей комнате от запаха каши и молока. В избе было полутемно, сквозь маленькое окно пробирался серый свет, а на лавке, поджав ноги, уже сидел домовой: косматый, недовольный и явно бодрствующий с рассвета. Он ворчал себе под нос, перекладывая что-то невидимое с места на место, и время от времени косился на Тихомира, будто тот успел провинится раньше, чем проснутся. Тихомир зевнул, потянулся и пробормотал приветствие, а домовой лишь фыркнул, но не исчез.

Изба была старая, но крепкая, с низким потолком и теплыми стенами, пропитанными дымом, молоком и временем. Все в ней стояло на своих местах. Родители уже были вне дома: отец ушел к полям с рассветом, а мать к рынку, не дожидаясь полного света. Потому изба сейчас принадлежала только Тихомиру, каше и домовому

— Вставать пора, — пробурчал домовой, не оборачиваясь, — каша остынет и молоко скиснет.

— А можно я сначала глаза найду? — отозвался Тихомир, переворачиваясь на бок и нащупывая сапоги.

Домовой фыркнул и, будто между делом, подтолкнул лавку ровно в тот миг, когда Тихомир наклонился. Палец сразу же встретился с деревом.

— Ай… Запечник, — обиженно возмутился Тихомир, потирая руку. — Зачем?

— Ты слишком спокойно проснулся, — серьезно ответил домовой.

После этого домовой Запечник исчез, оставив после себя лишь чуть перекошенный ковш у печи.

— Большой дедушка, а так балу́ешь, — бросил ему вдогонку Тихомир.

Тихомир уселся за стол, где его уже ждала миска густой каши и кружка молока. Он ел неторопливо. За стеной потрескивала печь, где-то в углу скрипнула половица. Запечник, пусть и исчез, но все равно будто присматривал.

Поев, Тихомир отставил миску, сполоснул кружку и стал собираться без спешки. Он завернул в тряпицу ломоть хлеба и кусок сыра – для отца, ушедшего с рассветом к полям за развилкой. Уже на пороге, почти выходя, он остановился: у печи, словно сам собой, свалился с гвоздя тонкий шнурок.

— Возьми, — донесся откуда-то из-под потолка недовольный голос Запечника. — Пригодиться!

Тихомир пожал плечами, сунул шнурок в карман и прихватив с лавки куртку и палку, вышел. Мальчик даже не догадывался, что утро уже положило ему в дорогу то, что скоро понадобиться.

Тихомир вышел из избы и лишь на мгновение задержался на пороге. Утро встретило его прохладой и светом. Доски крыльца были влажными от росы, воздух пах дымом, землей и свежим хлебом из соседних домов. Изба за спиной тихо вздохнула и закрылась. Тихомир натянул куртку, перехватил узелок поудобнее и ступил на дорогу.

Дорога тянулась от дворов лениво, будто неохотно отпуская тех, кто по ней шел. По обочинам темнела примятая трава, еще холодная, и каждый шаг отзывался мягким шорохом. Где-то впереди перекликались птицы, пробуя голоса, а с полей тянуло сыростью и терпким запахом земли. Тихомир шел, считая знакомые приметы: кривую березу, старый камень у поворота, канаву, где по весне всегда стояла вода. Все было на своих местах.

Чем дальше он уходил от домов, тем тише становилось вокруг. Деревенские звуки: скрип ворот, далекие голоса, и собачий лай оставались позади, растворяясь в утреннем воздухе. Дорога становилась шире и пустыннее, и впереди уже угадывалась развилка. Тихомир шел к ней с узелком за плечом и шнурком в кармане, не зная, что утро ведет его по совершенно новому пути.

У развилки Тихомир невольно замедлил шаг. Взгляд зацепился за примятую траву у указателя, за неровное светлое пятно у самой земли, но мысль скользнула мимо. Он поправил узелок, посмотрел в сторону полей и пошел дальше, решив, что росе и ветру виднее, как лежать траве.

Отец оказался у края поля, с согнутой спиной и мерным движением рук. Узелок приняли без лишних слов: кивок, короткое «спасибо», несколько фраз о погоде и делах. Все было привычно и спокойно, так, что дорога назад казалась самой обычной. Тихомир задержался ненадолго, а потом развернулся и пошел обратно, тем же путем, по той же утоптанной полосе земли.

Возвращаясь, он шел медленнее. Солнце поднялось выше, когда указатель снова появился впереди и Тихомир остановился. Свет падал иначе, трава больше не скрывала мелочей, и то, что утром показалось пятном росы, теперь выглядело иначе.

Он наклонился и раздвинул стебли. В траве лежали семь светлых и чуть помятых конвертов. Бумага была сухой, без следов ночной сырости, и от этого находка казалась еще более странной. Тихомир выпрямился и огляделся, но поблизости не оказалось ни одной живой души.

Сначала Тихомир просто стоял, не зная, что делать с находкой. Он присел на корточки, осторожно взял верхний конверт и тут же остановился. Бумага была плотной, сухой, без имен и без печатей. От нее тянуло памятью, как от старых писем, которые находят на дне сундука. Тихомир положил конверт обратно и пересчитал их. Не много и не мало. Семь. Оставлять конверты здесь, под указателем, показалось вдруг неправильным. Тогда он вспомнил про шнурок. Про то, как тот сам собой упал с гвоздя, и как Запечник ворчливо велел взять его с собой. Тихомир достал шнурок, собрал конверты в аккуратную стопку и перевязал их, стараясь не помять края. Он поднялся, перекинул связку через плечо рядом с узелком и повернулся обратно к деревне. Дорога теперь вела его куда быстрее.

Тихомир вернулся в избу тихо. Он положил узелок с письмами на стол рядом с миской, и в тот же миг в печи что-то глухо стукнуло. Запечник объявился не сразу. Сначала скрипнула половица, потом из тени под потолком раздалось недовольное сопение. Домовой уставился на связку конвертов и даже не стал спрашивать, откуда она взялась.

— Значит, все-таки поднял, — сказал домовой после паузы, смакуя каждое слово. — Я уж думал, пройдешь мимо, как все умные люди.

— Они лежали на развилке, — неловко ответил Тихомир. — Не знаю зачем взял...

— Это не простые письма, — Запечник хмыкнул, слез с балки и подошел ближе, не касаясь писем. — Это те, что Навий Почтальон не донес? Потерял, значит. Бывает-бывает.

Тихомир нахмурился.

— Потерял? И все?

— Для живых – все, а для тех, кто писал – нет, — ответил домовой.

Он сел на край стола, свесив ноги.

— Эти письма из Нави. Их пишут те, кто уже не здесь. Когда письмо находит адресата и бывает прочитано, душа, что его писала, получает дорогу дальше – в Правь.

— А если не находит? — спросил Тихомир, сам не заметив, как понизил голос.

Запечник пожал плечами.

— Тогда ждет.

В избе стало тише, даже печь будто перестала потрескивать. Тихомир посмотрел на семь аккуратно перевязанных конвертов.

— И что мне теперь делать? — спросил он.

Запечник усмехнулся.

— А вот это, — сказал он, — ты сам уже реши, раз принес их домой.

Запечник вдруг посерьезнел и поднял палец, словно ставя невидимую отметку в воздухе.

— Запомни сразу, — сказал он. — Письма эти вслух не читают. Ни за кого. Ни шепотом, ни мысленно с чужим голосом! Адресат сам должен их открыть и прочесть. Иначе слово не дойдет, а душа так и останется в Нави, но уже на всегда.

Тихомир кивнул, не решаясь спорить. Он снова посмотрел на связку конвертов, но уже озадаченно.

— Только как я узнаю, кому их нести? — спросил он. — Тут же ни имен, ни адресов. Ничего.

Запечник медленно повернул к нему голову, и в его взгляде мелькнуло удивление.

— Как это ничего? — переспросил он. — Все там есть.

Тихомир наклонился ближе, взял верхний конверт, перевернул его, потом другой. Бумага везде была чистой, без какой-либо чернильной метки.

— Где? — искренне спросил он. — Я не вижу.

Запечник тихо фыркнул и снисходительно ткнул когтистым пальцем в стопку.

— А ты не глазами смотри – ты почувствуй.

И в тот самый миг Тихомир понял. Не увидел, а именно понял, как понимают направление ветра или близость дождя. Конверты будто стали тяжелее, каждый по-своему, и в этом весе различались не написанные имена. От одного тянуло теплом знакомого дома, от другого холодом утраченной обиды, от третьего тихой, почти детской, радостью. Там были и отправители, и получатели, памятью, вложенные в бумагу. Тихомир медленно выдохнул и бережно положил конверты обратно. Теперь он знал: дорога у этих писем есть и начинается она с него.

Тихомир долго не решался прикоснуться к письмам снова. Они лежали на столе ровной стопкой, перевязанные шнурком. Он смотрел на них и думал не о том, что в них написано, а о том, с какого начать. Семь – это число счастливое, но с какого же письма начать?

— Не все обрадуются, — негромко сказал Запечник, словно продолжая его мысли. — Бывает, что письмо это не подарок, а напоминание. Некоторые боятся таких слов.

Тихомир кивнул. Он и сам это чувствовал – не каждую дверь стоит открывать с размаху, не каждое письмо несут и принимают с улыбкой.

Он развязал шнурок и разложил конверты веером. Каждый тянул по-своему, как дороги на развилке. Один отзывался тяжестью, будто в нем было больше невысказанного, чем сказанного. Другой холодом, ровным и отстраненным. Следующий теплом. Тихомир медлил, не желая ошибиться первым шагом. В этот момент за окном вдруг стукнул ветер. Пламя в печи дрогнуло, тень на стене качнулась, и Запечник, не говоря ни слова, перекрестился по-старому, медленно и аккуратно. В избе стало тише, чем раньше, словно мир в ней на мгновение затаил дыхание.

Тихомир протянул руку и просто взял тот конверт, который лег в ладонь легче остальных. Он положил его отдельно, поверх стола, и только тогда позволил себе выдохнуть.

Первый путь был выбран. И дорога, как водится, уже не собиралась спрашивать, готов ли он идти дальше.