Перевод с собачьего

Умирать было неудобно.

Лёха Соколов осознал это с профессиональной отстранённостью человека, который за четырнадцать лет службы насмотрелся на смерть с разных ракурсов. Он лежал на асфальте в районе Текстильщиков, чувствовал, как уходит тепло из рёбер, и думал, что в принципе мог выбрать лучшее место. Не подворотня с мусорным контейнером, воняющим прошлогодней капустой. Хотя бы парк какой-нибудь.

Но дежурная смена выдалась насыщенной, и маньяк с заточкой не стал дожидаться удобного момента.

«Двадцать семь секунд, — подумал Лёха, глядя в серое ноябрьское небо. — Примерно столько у меня было. Должен был уложиться».

Не уложился. Бывает. Он сделал всё, что мог: нейтрализовал, вызвал скорую напарнику, дождался, пока тот пришёл в сознание. На себя сил уже не хватило. Типичная рабочая история — чужая жизнь дороже, своя идёт по остаточному принципу.

Небо потемнело.

Потом стало совсем темно.

Потом — нет, это была не смерть. Смерть Лёха представлял иначе: либо вообще ничего, либо что-то торжественное с трубами. А тут была просто... другая темнота. Тёплая. Пахнущая чем-то сложным — сеном, молоком, псиной и ещё чем-то ещё, чему Лёха не мог дать названия.

И потом был звук.

Не звук даже — вибрация, низкая и частая, будто рядом урчал двигатель. Только двигатель этот бился прямо у него под щекой, и щека была мягкой, и пахло от неё... матерью? Нет, не матерью. Но похоже.

Лёха попытался открыть глаза.

Это оказалось сложнее, чем обычно. Веки были тяжёлыми, мышцы — ватными, а сама идея «открыть глаза» требовала концентрации, которой у него не было.

Он справился с третьей попытки.

И увидел грудь.

Большую, тёплую, покрытую светло-серой шерстью грудь, которая медленно поднималась и опускалась в такт тому самому урчанию. Лёха лежал прямо на ней, прижавшись к ней щекой — то есть мордой — то есть...

Он снова закрыл глаза.

Открыл.

Грудь никуда не делась.

«Значит, это не галлюцинация», — решил он и попробовал встать.

Это была катастрофа.

Конечности не слушались. Причём их было явно больше двух, они путались, разъезжались, вели себя независимо друг от друга и в целом производили впечатление отдельных организмов с собственными политическими взглядами. Лёха перевернулся, ткнулся носом — длинным, влажным, совершенно посторонним носом — во что-то мягкое, запищал...

Запищал?

Он запищал.

Высоко, жалобно, совсем не как тридцатичетырёхлетний майор спецназа. Скорее как...

Большая тёплая грудь пришла в движение. Что-то огромное, горячее и шершавое прошлось по его спине — с силой, от которой его чуть не перевернуло. Лёха инстинктивно вцепился во что-то мягкое и понял, что вцепился лапами. Четырьмя лапами. Из которых задние всё ещё отказывались нормально работать.

«Так, — сказал он себе, стараясь не паниковать. — Так. Спокойно. Анализируем обстановку».

Обстановка была следующей:

Он — маленький. Очень маленький. По ощущениям — размером примерно с кошку, может, чуть больше.

Он — лохматый. Покрыт короткой, мягкой, слегка влажной шерстью тёмно-серого цвета. По крайней мере та часть его тела, которую он мог видеть, опустив голову.

Его облизывают. Это была та самая тёплая шершавая штука — язык. Размером с его голову, грубый, пахнущий мясом и чем-то кисловатым. Облизывают его решительно и по-деловому, без всякого смущения.

Рядом с ним возятся ещё несколько... существ. Таких же маленьких, тёплых, пищащих. Они толкались, карабкались друг на друга, тыкались куда попало мокрыми носами.

«Ясно», — подумал Лёха.

Ясно не было ничего.

Он снова огляделся, уже осознаннее. Они находились в... гнезде? Нет, в ящике. Большом деревянном ящике, застеленном тканью. Ящик стоял на полу, вокруг было что-то вроде комнаты — деревянные стены, запах старого дерева, сена, масла. Деревенский дом, судя по всему. Сквозь щели в ставнях пробивался дневной свет.

Лёха посмотрел на мать — то есть на большую собаку, которая его облизывала.

Немецкий дог. Серо-голубого окраса, огромная, с умными тёмными глазами. Она смотрела на него с тем терпеливым выражением, которое Лёха видел у опытных сержантов, работающих с новобранцами: «Да, ты ничего не умеешь. Это временно. Мы справимся».

«Значит, я — щенок немецкого дога», — констатировал Лёха.

Мать снова прошлась по нему языком.

«Это просто замечательно», — добавил он мысленно.

Где-то глубоко в голове — в той части, которая ещё помнила, что он человек, майор, сотрудник с выслугой — поднялась волна паники. Лёха её задавил. Паника в нестандартной ситуации — это первое, что убивает. Даже раньше, чем реальная опасность.

Он сделал то, что умел делать хорошо: начал собирать информацию.

Что он знает про немецких догов?

Раньше — немного. Видел пару раз, знал, что большие. Теперь, лёжа в гнезде из ткани рядом с матерью, он вдруг обнаружил, что знает про них значительно больше. Информация всплывала откуда-то изнутри — не из человеческой памяти, а из чего-то другого, инстинктивного.

Немецкий дог — одна из крупнейших пород мира. Взрослый кобель весит восемьдесят-девяносто килограммов, иногда больше. Рост в холке — от семидесяти пяти сантиметров. Продолжительность жизни...

Лёха остановился.

Продолжительность жизни немецкого дога — семь-десять лет. Чаще восемь. Крупные породы платят за размер коротким веком.

«Отлично, — подумал он. — Мне дали тело с гарантией на восемь лет. Щедро».

Мать ткнулась в него носом — большим, влажным, тёплым. Что-то в этом жесте было таким... простым. Без подтекста. Без расчёта. Просто: вот ты, вот я, всё хорошо.

Лёха, майор спецназа, человек, который умер в подворотне в Текстильщиках, ткнулся носом в ответ.

Мать удовлетворённо фыркнула.

* * *

Первые дни существования в качестве щенка были откровением.

Не в хорошем смысле. Скорее в том смысле, что Лёха открывал для себя новые горизонты беспомощности, о которых раньше не подозревал. Человек, который мог разобрать и собрать АКМ с завязанными глазами за семнадцать секунд, теперь не мог самостоятельно дойти до миски с едой без того, чтобы не упасть хотя бы раз.

Дело было в задних лапах. Они просто не работали нормально. Разъезжались в стороны, не удерживали вес, действовали по какому-то собственному плану, не согласованному с мозгом. Лёха поначалу думал, что это индивидуальная особенность его конкретного тела, но потом пригляделся к братьям и сёстрам — их было трое, помимо него — и понял, что они в таком же положении. Задние конечности новорождённых щенков не работают сразу. Это нормально.

«Вот почему детям нельзя давать оружие, — подумал он. — Двигательная система ещё не откалибрована».

Братья и сёстры его раздражали.

Они были... бессмысленными. В хорошем смысле — просто жили: пили молоко, спали, пищали, когда было холодно или голодно, карабкались на мать и друг на друга. Никаких задних мыслей, никакой тревоги о будущем. Лёха пытался им завидовать и не мог: ему было слишком интересно, где он находится и что происходит.

На третий день он, наконец, достаточно окреп, чтобы добраться до края ящика и высунуть морду наружу.

Деревенский дом. Точнее, сени большого дома — именно здесь стоял их ящик. Пахло деревом, кошкой (кошки нигде не было видно, но запах был), резиновыми сапогами, луком и чем-то жареным.

Потом появился человек.

Точнее — люди. Двое: пожилая женщина в цветастом халате и фартуке, с руками, привыкшими к работе, и девочка лет двенадцати — белобрысая, веснушчатая, с хвостиком на затылке. Девочка несла миску.

— Ма-а-аша! — позвала пожилая, не заходя в сени. — Бабуль, стой! Я сама!

Девочка влетела в сени, поставила миску перед матерью — там было что-то мясное, Лёха почуял ещё из ящика — и сразу повернулась к ним.

— Мааленькие! — выдохнула она, и в голосе было такое безоговорочное счастье, что Лёха растерялся. — Смотри, Клёпочка, какие маааленькие!

Клёпа — так, значит, звали мать — покосилась на миску, потом на девочку, потом снова на миску. Расставила приоритеты в пользу еды.

Девочка тем временем уже лезла в ящик, и Лёха получил первый в своей новой жизни опыт быть взятым на руки.

Это было странно. С одной стороны, тепло и надёжно — девочка держала его правильно, поддерживая снизу. С другой — полная потеря контроля, что для Лёхи было физически неприятно. Он привык контролировать своё тело и своё положение в пространстве. А тут — болтайся как хочешь.

— Ты мальчик или девочка? — деловито спросила девочка, заглядывая снизу.

Лёха счёл это слишком личным вопросом.

— Мальчик! — обрадовалась девочка. — Ты будешь Граф. Нет, погоди... — она нахмурилась, разглядывая его. — Или Барон. Или... Маша!

Из дома выглянула пожилая женщина с полотенцем в руках.

— Бабуля, посмотри! — Маша подняла Лёху как трофей. — Он на Лёху похож!

Пожилая женщина подошла, прищурилась.

— На какого Лёху?

— Ну, на того, с третьего этажа. Который всё время хмурится.

Женщина фыркнула.

— Соколов, что ли? Тот ещё тип.

— Ну вот! Лёха и есть!

Лёха смотрел в потолок и думал, что жизнь умеет шутить.

* * *

Он быстро разобрался с базовыми параметрами ситуации.

Деревня. Тульская область, если он правильно понял из разговоров. Конец октября — тепло для этого времени года. Хозяйство небольшое: дом, огород, сарай, куры. Хозяйка — Зоя Петровна, пенсионерка, держит Клёпу второй год. Клёпа — рабочая собака, ездит на выставки, там и вязали. Маша — внучка, приехала на осенние каникулы.

Семья нормальная. Лёха мог работать с этим.

Что его беспокоило больше — так это физиология. Он помнил себя человеком, помнил своё тело, рефлексы, привычки — и теперь с некоторым ужасом обнаруживал, что это тело диктует свои условия. Запахи, которые раньше были просто запахами, теперь были информацией: он знал, что Маша ела на завтрак, что Зоя Петровна вчера расстраивалась из-за чего-то (запах кортизола, хотя он и не знал, что именно так называется), что в сарае живут не только куры, но и кот, который туда заходил часа три назад.

Слух тоже изменился. Стены дома не были для него преградой — он слышал, как скрипят половицы, как работает холодильник, как за окном переговариваются воробьи.

И зрение. Это было сложнее всего принять: мир стал менее насыщенным по цвету, зато более детализированным в движении. Маша шла к ящику — Лёха видел это раньше, чем она вошла в сени.

«Интересно, — подумал он. — Это не так плохо для разведки».

Потом вспомнил, что он щенок в деревне в Тульской области, и что разведка ему в ближайшие несколько месяцев не грозит.

Зоя Петровна в тот вечер долго сидела у ящика, чесала Клёпу за ухом и разговаривала.

— Четверо вышло, — говорила она тихо, не то Клёпе, не то себе. — Два кобеля, две суки. Хорошие щенки. — Она помолчала. — Кого оставлять, Клёпа? Кого оставлять...

Клёпа посмотрела на неё с тем же невозмутимым выражением. Мол, разберёмся.

Лёха в своём углу ящика напрягся.

Оставлять. Значит, остальных продадут.

Он ещё раз оглядел своих однопомётников. Две девочки, один мальчик. Сестры возились, кося на мать — когда покормит. Брат спал, разбросав лапы.

«Не паниковать, — сказал себе Лёха. — Тебя могут купить приличные люди. Это не смерть».

Но что-то внутри — не человеческий мозг, а что-то более древнее и инстинктивное — уже знало, что он хочет остаться здесь.

Маша в последний день каникул просидела у ящика три часа. Она держала Лёху на коленях, чесала за ушами — он уже понял, что это приятно, хотя и казалось ему несолидным — и разговаривала.

— Я тебя заберу, — сообщила она доверительно. — Мама говорит, нельзя. Папа говорит, нельзя. Бабуля говорит, нельзя. Но я заберу.

Лёха посмотрел на неё снизу вверх.

«Удачи», — подумал он.

Маша уехала. Ящик стал пустее.

Через месяц Лёха открыл для себя лестницу, и это стало важным событием. Не потому, что подъём по лестнице был сложным — хотя для щенка с лапами, которые всё ещё иногда разъезжались, это было то ещё испытание — а потому, что с лестницы была видна часть двора.

А во дворе стояла машина.

Машина означала людей. Люди означали разговоры. Разговоры означали информацию.

Лёха начал слушать.

Его продали первым — через шесть недель после рождения. Это было рановато, Лёха знал: нормальный возраст для отъёма от матери — восемь недель минимум. Но покупатели настаивали, Зоя Петровна колебалась, и в итоге колебания разрешились в пользу денег. Рынок, ничего личного.

Покупатели оказались московскими. Лёха их видел мельком в щель между половицами лестницы: молодая пара, оба нервничали — она больше. Он — высокий, в хорошем пальто, с телефоном в руке. Она — беременная, улыбалась так, как улыбаются люди, которые приняли решение и теперь боятся, что оно неправильное.

— Он хороший? — спросила она у Зои Петровны. — Он... спокойный?

— Клёпины щенки всегда спокойные, — ответила та. — Дог — порода умная. Умнее многих людей.

Это было лестно.

— У нас будет ребёнок, — сообщила женщина, будто Зоя Петровна не видела. — Мы хотим, чтоб они вместе росли. Это хорошая идея?

— Это прекрасная идея, — сказала Зоя Петровна таким тоном, каким говорят люди, которые знают, что идея спорная, но не хотят портить настроение.

Лёху взяли на руки, осмотрели, потрогали ему лапы и уши, сделали несколько фотографий. Женщина прижала его к себе и что-то прошептала — он не расслышал, но тон был тёплым.

Потом его положили в переноску, и жизнь в деревне закончилась.

Москва встретила его запахами.

Столько запахов сразу Лёха не мог себе представить даже теоретически. Выхлопные газы, асфальт, сотни людей, еда из двадцати разных мест одновременно, какой-то парфюм, резина, металл, пыль, голуби — которых было слышно задолго до того, как переноска вынырнула из машины. Он лежал внутри, прижав уши, и пытался не захлебнуться в этом потоке.

«Нормально, — сказал он себе. — Ты был в Чечне. Ты был в Сирии. Ты справлялся с вещами похуже сенсорной перегрузки».

Это не сильно помогло, но немного помогло.

Квартира оказалась хорошей. Большой, светлой, с паркетом, который немедленно стал проблемой: когти по паркету, лапы разъезжаются, каждый поворот — приключение. Лёха сделал три шага от переноски, поехал, упал на бок и уставился в потолок.

Хозяйка — Ирина — охнула и бросилась к нему.

— Малыш! Ты в порядке?

Лёха был в полном порядке. Упасть с высоты собственного роста — не больно. Просто унизительно.

— Это нормально, — успокоил хозяин — Андрей. — Они сначала всегда так. Привыкнет.

Ирина всё равно подняла Лёху, прижала к себе и покачала, как ребёнка.

«Дай мне хотя бы освоиться», — подумал он, но не вырывался. Ирина пахла тревогой и чем-то цветочным, и было ясно, что тревога — не из-за него. Из-за живота, который был уже заметным.

Его устроили на мягкой подстилке в углу гостиной. Хозяева уселись рядом на полу — именно на полу, оба, хотя диван был в метре — и начали знакомиться. Это тоже говорило о них хорошее.

— Как тебя назовём? — спросила Ирина.

— Мы же договорились, — сказал Андрей. — Марсель.

— Марсель — это для выставок. А так? Каждый день?

— Маркиз?

— Нет.

— Лёва?

Ирина посмотрела на щенка. Щенок посмотрел на неё.

— Лёха, — сказала она вдруг. — Смотри, он смотрит как... Он похож на Лёху.

Андрей удивился:

— На какого Лёху?

— Не знаю. Просто — Лёха. Серьёзный такой. Как будто всё понимает и осуждает.

Лёха смотрел на неё с серьёзным видом.

«Я не осуждаю», — подумал он. — «Я анализирую».

Но имя ему понравилось. Своё имя.