Переворот

Свет одинокого факела взрезал тьму. Человек, который держал его в руке, спускался все глубже и глубже по отсыревшим каменным ступеням. Подземелье, вырытое под замком еще по приказу основателя династии, с каждым десятилетием становилось все глубже и запутаннее. Землю испещряла замысловатая сеть тоннелей и камер, в которых встречали свой последний час государственные преступники. Их обреченный вой не достигал пышных бальных залов и изящных крытых галерей.

Впрочем, сейчас камеры по большей части пустовали. Лишь в одной, самой дальней, еще теплилась жизнь. Новый проход вырыли по приказу молодого короля. Туда он и направлялся, не сверяясь с картой. Лишь однажды пройдя весь путь до конца, юноша навсегда его запомнил. Он часто метался по подземным тоннелям в кошмарах, а затем сам оказывался за решеткой. Пришла пора посетить их в реальности. Пришла пора навестить пленника.

Узник подземелья не дрогнул и не издал ни единого звука, когда перед ним возникла темная фигура с факелом в руке. Мужчина лишь зажмурился, яркий свет его слепил. Молодой король окинул беглым взглядом скрюченную фигуру отца и невольно посочувствовал ему. Три года минуло с государственного переворота, но, казалось, на испещренном глубокими морщинами лице пленника запечатлелись века. Великий король, достопочтимый король, главнокомандующий, отец нации, гарант мира и безопасности подданных – таким юноша помнил отца, осенившего себя немеркнущей славой. В дни минувшего отрочества сын мог часами наблюдать за отцом, который, восседая на троне в парадном облачении, карал и миловал, принимал и отменял законы, решал судьбы отдельных людей и целых провинций. В упоении мальчик представлял себя на троне столь же статным и невозмутимым. Судьбы стран не тревожат его покой, прелести красавиц не бередят душу – расчет правит бал в сознании истинного владыки.

Юноша рано это усвоил и не позволял себе никаких фривольностей. Он самозабвенно учился, тренировался, оттачивал разум и тело, чтобы стать достойным преемником своего отца. Разве же мог он помыслить, что в его умерщвленной запретами и ограничениями душе взыграет жажда власти? Разве же знал он, что поднимет восстание против собственного отца, которого сочтет недостойным короны? До самого рокового дня, когда юноша занял трон и заставил прежнего короля преклонить перед ним колено, он не верил, что заговор удастся. До самого рокового дня он сомневался и, возможно, в тайне надеялся, что правда вскроется, а предатель будет посрамлен. Сколько бы юноша ни учился, сколько бы ни тренировался, ничто не могло подготовить его к реальному управлению государством. И как ему говорить об этом с людьми, которые только тем и заняты, чтобы набить свое брюхо да кошель? Бремя правления тяжко, разделить его можно лишь с одним человеком.

С человеком, который сам раньше был королем.

Пламя размеренно потрескивало, свет дрожал на теле сгорбленного старика, искажая его черты до неузнаваемости. А, может, такую метаморфозу с ним сотворило время? Юноша вглядывался в отцовское лицо и не находил в нем ничего родного. Сальные отросшие волосы, которые сплелись в тугие колтуны, потускневшая кожа, натянутая будто бы прямо на скелет, слезящиеся угольки глаз, глубокие тени под ними, впалые щеки, беззубый рот, прикрытая лохмотьями нагота – кто этот человек, которого приговорил к мучительной бесславной погибели родной сын?

– Как ваше самочувствие, отец? – ровным голосом спросил молодой король.

Узник не ответил. Между ними водрузилось молчание. На мгновение юноше подумалось, что отец обезумел от горя или лишился слуха, он тут же отбросил худшие свои опасения. Сердце чаще забилось в груди. Когда юноша снова заговорил, в голосе сквозила мольба:

– Отец, выслушайте меня. Только вы можете мне помочь. Ответьте! Не молчите. Вы слышите меня?

– Я слушаю, сын мой, – раздался скрипучий шамкающий голос.

Сердце пропустило удар, а затем забилось в размеренном ритме. Юноша словно вновь оказался в детстве, когда, надув щеки, жаловался отцу на свои маленькие проблемы, а тот широкой ладонью гладил кучерявые волосы единственного чада и увещевал, что принцу не следует терять самообладание из-за подобной ерунды. В те дни юношей владела непоколебимая уверенность, что отец отведет от него, как и от королевства, любую беду. Страна покоилась в надежных руках. В руках его отца. Сын страшно гордился им.

– Как вы это пережили, отец?

– Свое падение?

– Власть, – поправил сын и замолк на полуслове.

Узник чуть шире разомкнул веки и увидел перед собой не молодого амбициозного короля, но своего встревоженного ребенка. Родительская душа не могла остаться равнодушной даже в нынешних обстоятельствах и потянулась сквозь прочную решетку, чтобы утешить сына.

– Ты, видимо, начал понимать, от чего я тебя оберегал? – спросил отец чуть веселее и язвительнее, чем намеревался. – Ты и вправду способный мальчик, раз догадался так скоро. Я полагал, тебе понадобятся десятилетия, чтобы утихомириться и трезво оценить сложившуюся ситуацию. Прошло ведь гораздо меньше времени? Я сбился со счета.

– Вас забавляет мое несчастье, отец! – вскричал молодой король. – О, как это низко.

– Вспомни, по чьей вине я так низко пал.

– Я думал… я полагал, что справлюсь с управлением страной лучше…

– Лучше старого отца? – изогнул кустистую бровь узник подземелья и закашлялся, постукал себя с глухим звуком по груди, отчего юноша поморщился. Пленник прочистил горло и вновь поднял взгляд на пленителя. – Открой мне сокровенные тайны твоей души. Можешь не стесняться, мне некому здесь их разболтать. Стражникам запрещено со мной общаться, а с крысами мы не в таких уж близких отношениях, чтобы сплетничать.

Юноша поколебался, глянул в сторону, на пугливую тень, которая то подбиралась к текучей луже света, то забивалась подальше от нее в дальний угол. Молодой король улыбнулся одними уголками губ и начал свой рассказ:

– Когда я только пришел к власти, был полон идей и грандиозных стремлений. Добро сплавилось со злом в тигле моей души и образовало странный союз, который проложил дорогу неспокойным временам. Поначалу я решил избавиться от ваших сторонников и устроил кровавую резню. Мне нравилось наблюдать за тем, как напыщенные аристократы ползают у меня в ногах и молят не вырывать их род с корнем. Прежде они смотрели на меня свысока и полагали, что смогут воспользоваться мной как пешкой в своих политических играх, однако их лучшие фигуры я легким движением руки смел с доски и прервал продуманную на три хода вперед партию. Я упивался вседозволенностью, тиранил народ, поднимал налоги, поощрял доносы и самосуды. После стольких лет воздержания и аскетизма я устроил настоящий кровавый карнавал жестокости и разврата. Люди роптали, люди стенали, люди… не бунтовали. Как бы я ни изощрялся, подданные продолжали молча сносить мое глумление над свободой и законом. Лишь пропойцы в кабаках распевали обо мне скабрезные песенки, за которые очень быстро попадали на каторгу. Я почувствовал себя задирой, от чьих издевательств никто из сверстников не плачет. Бесчинства и насилие вскоре меня утомили. Тогда я решил, что вернусь к изначальному плану и стану лучшим королем для всех. Я задумался, что бы такого прекрасного и славного сделать для страны, как вдруг понял… я ничего толком не знаю ни о людях, ни о землях, которыми правлю. В завоевательные походы вы не ходили, иностранные послы сами к нам пребывали, я редко покидал пределы дворца, не говоря уже о столице. С малых лет я был окружен образованными, воспитанными людьми, которые следили за модой и придерживались высокого мнения о себе. Общение с чернью мне претило. Полагаю, и у них бы не нашлось общих тем для разговора со мной. Их волнует, как бы уберечь урожай от засухи да от саранчи, а потом выторговать на ярмарке лишний медяк за свои немытые овощи. Я же распоряжаюсь судьбами людей, но, в сущности, кем я правлю? Насколько сильно мои прихоти влияют на жизнь мужика на окраине страны? Он, может, слыхом не слыхивал, что случился государственный переворот. А как услышит, почешет репу, осенит себя добрым знаменем и пойдет дальше пахать. Не есть ему что ли, коль на другом конце страны на оббитый бархатом стул сел другой человек?..

Порой у меня создается впечатление, посади на трон моего двойника, первого министра или даже мальчишку-пажа, еще несколько дней придворные не заметят подмены. В их сознании тот, под кем трон и на ком корона, король, надо кланяться ему и не задавать вопросов. Они прекрасно себя чувствовали при твоем правлении и умудрились сохранить позиции при моем. Не удивлюсь, если меня охватит проказа или еще какая напасть и я скоропостижно скончаюсь, они поносят траур для приличия, а потом при следующем короле продолжат на тех же должностях обсуждать те же насущные слухи и сплетни. В стране, где я должен быть всем, я стал никем, поднявшись на самую вершину, отец. Криви губы в ухмылке, дави смешок, но можешь ли ты, раз сам через это прошел?

Еще раньше меня оставили телесные удовольствия и наслаждения. Будучи главным человеком в стране, я беднее некоторых храмов и менее влиятелен, чем некоторые герцоги. Сколько бы богатств я ни скопил, всегда найдется человек с казной побольше, нарядом подороже и садом попышнее. Меня, разумеется, радуют подарки от известных художников, скульпторов, бардов, которым я покровительствую, но искусство, вчера вызывавшее трепет в душе, сегодня кажется пустым и безликим. Полотна, скульптуры, поэмы, мебель, украшения... Их слишком много, они слишком быстро сменяют друг друга и заполняют бессчетные комнаты замка. Пусть там и пылятся. Возможно, один из моих потомков решится их сжечь или раздать людям – и будет прав. Но этим надо заниматься. Я уже не могу приложить столько усилий к какому бы то ни было делу.

Объятья красавиц поначалу меня согревали, затем однотипные комплименты, однотипные обещания, однотипные действия мне наскучили. Кто познал одну женщину, считай, позвал всех женщин мира. То же самое относится к мужчинам. Не подумайте, мне по-прежнему доставляет удовольствие процесс, однако после кульминации я открываю глаза, и в них заливается тьма, накатывает чувство одиночества и опустошения. Я задаюсь вопросом, почему снова поддался похоти и потратил столько времени на охмурение очередной прелестницы вместо того, чтобы заняться по-настоящему важными делами. Я стыжусь себя, смотрю на девушку, которая спит, зарывшись носом мне в подмышку, и думаю, знает ли она мое имя, что я сделал, или ее тешит один только статус королевской конкубины. Мне не жаль этих женщин, поскольку и они не жалеют меня. Сколь бы долго мы ни прожили бок о бок, ни с кем из них я не смогу выстроить доверительные отношения. Иноземные принцессы и того хуже. Их слова пропитаны ядом, их улыбки коварны, их хитрые мозги постоянно что-то выгадывают для своей страны. Они ненавидят меня, но охотно готовы отдаться мне, чтобы исполнить долг перед родиной. Я понимаю их. Сам когда-то думал, что, став королем, смогу послужить на благо королевству…

Я не могу жить ни для себя, ни для других. Подобно древним мудрецам, я познал бренность бытия, но не обрел просветление или успокоение души. Зная, что смерть стоит за моим левым плечом и точит косу, я нахожу бессмысленными попытки вмешиваться в ход мировой истории. В будущем люди придумают мне роль и цель. Так, зачем пытаться в чем-либо убедить их или наших современников? Плохой я король или хороший, кто же разберет! Прошло еще слишком мало времени, чтобы последствия моих решений отразились на королевстве.

В сухом остатке я беднее последнего нищего, хоть ем досыта, пью до потери сознания и трахаюсь до изнеможения. Мои законы пусты, их соблюдают лишь по необходимости, пока начальство надзирает. Мои подданные надо мной потешаются, но чаще всего им до меня и дела нет. Мои друзья еще ничтожнее меня, а мнят себя богами. Мои женщины стараются выжить в мире мужчин, я для них лишь надежное оружие в схватке с судьбой. Меня можно использовать, можно почитать, можно ненавидеть, можно игнорировать, но невозможно любить. Потому что я сам себя не люблю. Куда мне податься? Что мне поможет, отец? Порой мне кажется, будь я сильнее духом, отпер бы засов, выпустил вас, а себя упрятал бы в подземелье, чтобы остаться наедине с темнотой.

– Я не хочу возвращаться, – промолвил павший король, и в его словах была истина.

Отец и сын снова замолчали. Узник поднял руку и поманил его к себе костлявыми пальцами:

– Иди сюда. Не бойся.

– Я не боюсь, – ответил сын и почти не солгал.

Он засомневался, нет ли в намерениях отца злого умысла, но напомнил себе, зачем сюда пришел. Юноша вставил факел в кольцо, снял с пояса связку ключей, отворил ею дверь камеры, сделал несколько шагов внутрь, поморщившись, когда в нос ударил смрадный запах фекалий и немытого тела. Отец приподнял закованные в цепи руки. Сын опустился на колени, крепко его обнял и спрятал лицо на груди человека, который прежде казался ему таким большим и бесстрашным. Если бы они хоть раз поговорили о том, какова жизнь на самом деле, юноша все равно бы не поверил, пока не убедился бы на собственном опыте, но… но… его до сих пор терзала мысль, что история сложилась бы иначе, будь они откровеннее друг с другом.

– Я люблю тебя, сынок, – прохрипел отец и погладил его шершавой ладонью по кучерявым волосам.

На глаза молодого короля навернулись слезы. Он зажмурился, чтобы скрыть свою слабость от родного отца.

– Как мне быть дальше?

– Служи не людям, которых ты никогда не узнаешь, и не себе, но идее, сынок, – больше отец ничего не сказал.

Сын еще некоторое время обнимал его, затем попрощался и ушел править, затворив за собой дверь камеры, а отец остался гнить в темноте.