Перо творца

Вселенная началась не со взрыва. Она началась со скрипа. Скрипа пера по бесконечному пергаменту Пустоты. Звука, которого никто не слышал, кроме самих Авторов.

Они — Писатели. Архитекторы реальности. Одни выстраивали миры-буффонады, где гравитация была зелёной, а звёзды чихали конфетти. Другие лепили вселенные-недоразумения, топорные и кривые, как первый рисунок ребёнка. Творение было игрой, капризом, безумным полётом.

Но не для Лерка.

Мир Лерка родился не из каприза. Он родился из титанической усталости. Из желания построить нечто незыблемое, строгое, совершенное. И построил.

Он построил бастион. И назвал его Землёй.

А сам стал его стражем — изваянием изо льда и свинца. Его лицо, когда-то, возможно, живое, теперь было «строгим, отёкшим от усталости». Не морщины бороздили его, а трещины — тонкие, как паутина на старом фарфоре, проступающие под кожей цвета холодного пепла. Глаза… Глаза были не просто холодными. Они были шлюзами, захлопнутыми навек, за которыми бушевала метель невысказанных миров. Из этих шлюзов не лился свет — из них сочилась мерцающая, тяжёлая тьма, вязкая, как нефть. И очень чёрные, почти синие, кудрявые волосы — не кудри, а петли удавок из космической сажи, тяжёлые и безжизненные, падавшие на лоб, будто пытаясь придавить последние мысли.

И ему удалось невозможное. Он зашёл дальше. Туда, где кончается фантазия и начинается ответственность.

Он создал Планету. Не просто шар в пустоте. Сложнейший, хрупкий, дышащий организм. С восемью миллиардами сердец, бьющихся в унисон хаоса. С океанами слёз и горами смеха. И венчал это творение не купол небес, не сияющее светило.

Венчало его Перо.

Оно не росло из земли. Оно было воткнуто. Колоссальное, непостижимое, тонкое и острое, как игла судьбы. Его острие пронзало сам экватор, выходило с другой стороны, рвало атмосферу, рассекало космос и уходило дальше — в те метафизические бездны, где витают не мысли, а прото-идеи. Оно было финальным знаком препинания. Восклицательным знаком в конце бесконечного предложения-жизни. Окончанием.

Но это — теперь. А сначала… Сначала это был лишь неудачный проект.

Лерк видел каждую трещинку. Каждый логический сбой, каждую эмоциональную дыру, каждый персонаж, вышедший из-под контроля. Стыд жёг его изнутри, как кислота. И в припадке этой боли он совершил первое — и самое страшное — предательство. Не по отношению к миру. По отношению к самому акту творения.

Он взял Чёрный Том. Книгу, переплетённую не из кожи, а из тишины между словами. Раскрыл её на середине — а страниц в ней было миллионы, тонких, как крылья моли, — и с титаническим усилием, от которого хрустнули кости его пальцев и застонала сама реальность, воткнул в книгу само Перо.

Звука не последовало. Был лишь глубокий, беззвучный всхлип самого пространства. Страницы, пронзённые насквозь, обвились вокруг древка, как плоть вокруг клинка. Он захлопнул книгу. И гигантское Перо, этот шпиль мироздания, исчезло из виду. Но не из бытия.

Он спрятал его. Заколдовал. Замуровал в самых глубоких, самых зашифрованных строках своего собственного текста, в подземельях мироздания, куда не доходил даже свет нарождающихся звёзд. В ту самую точку, где сходились все нити его повествования и где начиналась тьма, которую он боялся признать.

Он — Писатель. Он — Создатель. И он много чего скрыл.

А потом… он закончил. Историю. Сюжет. Пролог был написан, эпилог намечен. Дальше мир должен был вершить себя сам. Его законы. Его люди.

Но законы, высеченные им в камне, начали крошиться. Порядок обратился в хаос. Логика — в абсурд. Бастион давал трещины. Мир, такой строгий и уставший, как его творец, начал рушиться.

Лерку были нужны… напарники. Соавторы. Те, кто подхватит груз. Но он не мог. Не решался. Он не хотел просто стереть этот проект, как неудачный набросок. Потому что в нём — в каждом вздохе ветра, в каждой искре сознания, в каждой капле дождя — он видел жизнь. Настоящую, требующую права на существование.

Где-то в архивах его памяти пылился черновик. Серый мир. Мир пустоты, злых взглядов из-за угла, бесформенных теней. Мир без редактуры, сырой и опасный. Исправить Землю, не уничтожив её, было всё равно что пытаться переписать гром, не прекращая раскатов.

И тогда вопрос, холодный и неумолимый, как лезвие гильотины, повис в застывшем воздухе его библиотеки, втягивая в себя всю пыль веков и тяжёлую тишину:

Кто же возьмёт в руки Перо?