Первая кофеварка на Руси

В лето от сотворения мира семь тысяч двести какое-то, а от Рождества Христова — по новому счёту, который сам государь и выдумал, приключилась в Москве невиданная смута… не стрелецкая, не хлебная, а кофейная.

И было так.

Привезли из-за моря, из земель заморских и неправославных, люди государевы — посольские, корабельные, да всякие проходимцы учёные — диковинную машину.

С виду — бадья железная, пузатая, снизу топка, сбоку крантик, сверху крышка, а кругом трубки, винтики и прочая бесовская механика.

Поставили её посреди Преображенского двора, как пушку новую. Собрал государь бояр.

— Сие есть, — говорит, — наука европейская. Называется кофий. От него разум остреет, дела спорятся, а сон бежит, яко швед и лях.

Бояре переглянулись. Один другому шепчет:

— Оттого он сам не и спит третьи сутки?

— Государственное дело, — отвечает другой, — ты помалкивай да кивай, нам бы живыми уйти.

Тем временем солдаты подтащили мешки. Развязали. А там — зёрна. Не пшеница, не рожь, не греча. Чёрные, как грех, и пахнут, будто их уже кто-то ел.

— Орехи, что ли? — осторожно спросил князь Ржевский.

— Сам ты орех, — сказал государь. — Сие зерно кофейное. Его не грызут. Его мелют.

И велел поставить рядом мельницу ручную.

Посадили двух бояр крутить.

Крутят.

Скрипит.

Потеют.

— Государь… — жалобно сказал один, — может, холопов позвать?

— Учись, — отвечает царь. — В Европе все сами работают.

— Так то в Европе… — пробормотал боярин, но крутить стал быстрее.

Намололи ведро порошку коришневого, с пылью. Пахнущего так, что у дворовых собак начался философский чих.

Царь лично зачерпнул ковшом воды, всыпал в бадью порошок, размешал железным жезлом, который вообще-то был шомпол от мушкета, захлопнул крышку и велел топить.

Развели огонь.

Машина заурчала.

Зашипела.

Застонала.

Один из бояр перекрестился:

— Сейчас рванёт…

— Не рванёт, — сказал государь. — Это она варит.

— А что варит?

— Культуру.

Наконец из крантика потекла струя. Чёрная. Густая. С подозрительным запахом.

Царь радостно воскликнул:

— Готово! Пить!

Поставили чашки. Заморские, тонкие, будто их мыши выточили.

Бояре сели, как на суд.

— Ну? — сказал государь.

Никто не двинулся.

Тогда он взял топор. Тот самый.

— Я, — говорит, — вам бороды рубил?

— Рубил, государь…

— И ничего. Красивше стали.

— Красивше… — обречённо согласились бояре.

— А теперь и умы прочищу. Пить!

Первым решился самый старый боярин. Взял чашку двумя руками, как грамоту смертную.

Понюхал.

Задумался о бренности бытия.

Выпил.

Замер.

Все ждут.

— Ну? — спросил государь.

Боярин открыл глаза, долго смотрел в одну точку и сказал:

— Горько…

— То хорошо! — обрадовался царь. — Значит, действует.

Второй попробовал.

— Как жжёная репа… но бодрит.

Третий осмелел:

— А можно… сахару?

Государь оживился:

— Во! Учёный разговор! Подать сахару! И сливок! И ещё варить будем!

Через час бояре уже не сидели мрачно, а шумели, спорили, махали руками и требовали:

— А давай ещё кофию!

— И карты сюда!

— И чертёж Балтийского моря покажи!

Один вдруг вскочил:

— Государь! Я понял, как корабли быстрее строить!

Другой:

— А я — как налоги собирать без бунта!

Третий просто ходил кругами и повторял:

— Спать не хочется… совсем не хочется… никогда не хочется…

Царь довольно смотрел на них.

— Вот, — сказал он, — что значит просвещение.
Не кнутом одним Россия держится. Иногда и кофием.

Машина шипела. Бояре требовали ещё. Европа незаметно подкрадывалась вместе с ароматом жжёных зёрен.

А один думный дьяк тихо записал в летопись:

«В сей день государь велел пить чёрную жижу.

Сперва было страшно.

Потом понравилось.

Видно, так и началась новая жизнь на святой Руси».

Да летопись та затерялась. А Анчутка, кофию хлебнувши, её и возродил.