Первое свидание последней весны

Весна в тот год пришла неожиданно рано. Конец мая был необычно тёплым, солнечным, ярким. Небо над Петербургом медленно теряло свою скучную, расплывчатую серость. Казалось, неведомый импрессионист энергичными мазками разбрасывал по нему то розоватые, то ярко-голубые облака-островки. И от этого странного смешения красок в прозрачном воздухе было столько нежности! Разноцветье это так радовало, пьянило! И даже надоевшая песня — "Одинокая ветка сирени У тебя на столе стояла", — который день нагло вырывающаяся из соседнего окна во двор, сегодня его не раздражала.

Он ждал её всю зиму, разрисовывая стены холодного подвала тёплыми воспоминаниями. Там, среди холода и темноты, они когда-то прятались от всего мира. Он для неё разрисовал серые стены дурацкими граффити — цветами и ангелами. Как бережно он обнимал ее тогда, пытаясь согреть среди этих бетонных плит! Сколько целовал, чтобы забрать ту пустоту, что разрасталась у нее внутри! Иногда, чтобы быстрее пережить долгую зиму, он заглядывал в этот подвал. Там до сих пор были его рисунки — цветы, глаза, странные облака. И ангелы. Он разговаривал с ними, просил, чтобы скорее пришла весна, и она вернулась.

Она всегда говорила, что придет весной, когда зацветёт сирень. В этом городе весна всегда приходит внезапно, как удар ножом под ребро. Он ждал. Сирень уже зацвела. Её ветки стучали в окна старых петербургских квартир, будто напрашивались в гости. Нежные лепестки падали на крыши припаркованных машин и бетонные плиты тротуаров, на асфальт и подоконники. Во дворе от этого цветочного ковра было сладко и немного тревожно.

Он сидел на кухне и точил нож. Тот самый, с деревянной ручкой, которым они когда-то открывали дешёвое вино. Лезвие тревожно скрежетало о камень, и этот звук казался ему давно забытой мелодией. Колыбельной? За стеной, в соседней квартире, кто-то плакал или смеялся — в старых питерских домах никогда не разберешь.

В молчавшем телефоне ровно в семь появилось её сообщение: "Выходи. Сирень цветёт. Я пришла."

— Первое свидание последней весны, — подумал он, пряча нож в карман куртки.

Они встретились возле разросшейся у окна сирени. На ней было легкое белое платье, а в руках она держала охапку только что сорванных цветов. Ее глаза, огромные и влажные, доверчиво смотрели на него. Она пришла на свидание, чтобы попрощаться. Он уже знал, что сегодняшняя встреча — игра, где проигравший заплатит жизнью.

— Не хотела об этом писать. Я ухожу. — сказала она, протягивая ему цветы. — Ты прости, если вышло не взаимно.

— Всё взаимно, — ответил он, принимая букет. — Ещё как взаимно...

Она не хотела заходить в квартиру, и они пошли в парк. Она говорила о чём-то пустом, незначительном: о том, как пахнет весна, о том, что она благодарна ему за поддержку, но всё-таки пора что-то менять. А он смотрел, как лепестки сирени падают ей на волосы, и вспоминал зиму.

Сердце болело. Не так, как болит от холода или усталости — глубже. От любви, которая слишком долго жила внутри и стала тяжёлой, мешала дышать. Она, заглядывая ему в лицо, гладила по плечу и что-то говорила, говорила...

— Ты слушаешь меня? — спросила она, останавливаясь.

— Конечно, слушаю, — соврал он. — Ты говори... Я помолчу.

А что он мог сказать? Она хотела уйти. Наивная, думала, что сможет сесть в автобус или поезд и уехать на край земли, сбежать от этой весны, от этой боли, от него. Нет, так просто уйти от него нельзя. Она должна была это знать.

Он сказал, что на прощание нужно зайти в квартиру, что там остались кое-какие её вещи. Зачем они ему? Она согласилась.

В подъезде пахло сыростью и кошками. Они поднялись на лифте, от гула которого задрожали стены. Когда он закрывал дверь, ветка сирени снаружи постучала в стекло, требуя впустить и её.

В прихожей было темно. Она хотела включить свет, но он взял её за руку.

— Подожди, — прошептал он. — Не зажигай.

В темноте он слышал ее дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле, разрываясь от той самой большой любви, о которой поют песни и пишут книги.

— Зачем мы здесь? — спросила она тихо.

— Чтобы попрощаться, — ответил он.

Он обнял ее в последний раз. Так же крепко, как тогда в подвале. Она вздрогнула, когда его губы коснулись ее виска.

— Сколько боли в мире... И вся она от любви, — сказал он, гладя ее по голове.

— Девочки, ножи, автобусы... Всё это весна, — почти шёпотом подхватила она, пытаясь освободиться от его тяжёлых объятий.

Она всё-таки испугалась, громко вскрикнула, но он лишь сильнее прижал ее к себе, зажимая рот рукой.

В раскрытое окно врывалась свежесть только что прошедшего дождя и терпкий, пьянящий аромат цветущей сирени. Этот запах жизни, молодости и надежды казался здесь, в этой комнате, чудовищной насмешкой.
Она стояла, прижатая к его груди, и каждый миллиметр её тела кричал от ужаса. Попытка вырваться была судорожной, инстинктивной — рывок мышц, готовых к бегству. Но он был сильнее. Его рука, тяжелая и холодная, безжалостно легла на её лицо, зажимая рот так плотно, что она не могла даже вздохнуть.
— Тише, — его шёпот прозвучал как змеиное шипение, заставив её вздрогнуть новой, ещё более сильной волной омерзения и страха. Он чувствовал, как под ладонью, прижатой к её груди, бешено колотится её сердце. Она — маленький, испуганный зверёк в клетке его крепких рук — отчаянно пыталась вырваться.
— Не кричи... Милая моя, хорошая... Почему? Почему ты уходишь? — его слова были наполнены болезненной, искажённой нежностью.

Он медленно поворачивал её лицо к окну, за которым зеленела молодая листва. Его свободная рука скользнула в карман куртки. Она не видела этого, но каждой клеточкой чувствовала приближение необратимого. Букет сирени, который она судорожно сжимала в побелевшей руке, выскользнул из ослабевших пальцев. Он упал не сразу, а как будто в замедленной съёмке, задев тяжёлыми влажными гроздьями её тонкое белое платье.

И в ту же секунду тёмная, пугающе горячая влага хлынула откуда-то снизу, обжигая его руку и растекаясь по её белоснежному наряду. Потом она медленно расползалась по старому, рассохшемуся паркету и, находя щели между досками, застывала.
Белые и лиловые лепестки сирени, такие нежные, такие живые, тут же намокли, впитывая в себя её уходящую жизнь. Они тяжелели, темнели на глазах, превращаясь в липкую, страшную кашицу. Контраст между их девственной красотой и той грязной лужей, что разрасталась вокруг, был невыносим. Аромат сирени смешался с новым, тошнотворно-сладким запахом, который заполнил комнату, навсегда вытесняя из неё весну, любовь, жизнь.

— Тише, — выдохнул он ей в ухо, чувствуя, как в медленном танце бьется её ещё живое сердце. — Не кричи... Ты же не захотела, чтобы мы были вместе... А я хотел... всегда. А весна... она долгожданная только для живых. Для тех, кто любит...

За окном, в розовом небе, таял последний луч. Сирень всё так же тянула свои ветки к стеклу, требуя, чтобы ее впустили. Но впускать было уже некого...

Ночью внезапно поднялся сильный ветер. От него во дворе закружилась метель из цветков обманутой сирени. Где-то рядом, за скучными, безразличными стенами кто-то кричал, кто-то плакал. Потом стало тихо. А в тёмной комнате, на грязном полу, рядом с убитой любовью страдали нежные лепестки сирени. Первое свидание последней весны случилось.

Он знал, что весна всегда приносит слёзы, поезда, девочек с букетами, мальчиков с ножами.

Боль и страдание.

Смерть и любовь.

Больше всего — любовь...