Первородный грех: Наследие Каина

Книга 2-я

ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ: НАСЛЕДИЕ КАИНА.

Часть 1-я.

Психиатрическая больница.

Было прекрасное, обманчиво ясное осеннее утро. Солнечный свет, льющийся в решётчатое окно палаты, был таким же стерильным, как и стены вокруг. Двое мужчин неподвижно сидели на табуретах, уставившись в одну точку где-то за горизонтом. Они смотрели не на город — они смотрели сквозь него, туда, где за тонкой плёнкой реальности шевелился знакомый ужас.

Их бесило не заточение. Их бесило всеобщее, спокойное неверие. Врачи в белых халатах с сочувствием ставили диагнозы: «шизофрения», «индуцированный психоз», «тревожное расстройство». Красивые слова для кошмара, который был абсолютно реален.

Этими двумя были Николай, бывший охранник супермаркета, и Алексей, бывший сержант ППС. Они были здоровы. Просто их глаза, в отличие от глаз врачей, видели. Видели демонов. Видели сам Ад — не тот, что в фильмах, а тот, что пахнет серой и работает по бухгалтерским отчётам.

Каждую ночь перед сном они, два выбитых из колеи жизни мужика, начинали шептать молитвы. Не от большой веры — от дикого, животного желания поставить хоть какую-то защиту между собой и той тьмой. Они засыпали с тревогой, сжимаясь под одеялами, в ожидании, что сейчас, вот прямо сейчас, за ними придут оттуда…

В один такой, подозрительно тёплый вечер, когда тишину в коридоре нарушал только далёкий плач другого пациента, дверь в их палату бесшумно открылась.

Вошел пожилой доктор. Не их лечащий. Новый. Его лицо было добродушным и умным, а движения — плавными, почти бесшумными. Он прикрыл за собой дверь, придвинул стул и сел, сложив руки на коленях. Его взгляд, спокойный и всепроникающий, медленно обвёл обоих — Николая, Алексея — будто снимая мерку.

– Думаете, если вы так резко и истово возьмётесь за веру, Он вас спасёт? – голос доктора был тихим, бархатным, абсолютно спокойным. – Ему наплевать. Вы для него – статистическая погрешность. Мелкие, испуганные букашки. Вы действительно верите, что после того, что с вами случилось, Ад просто… отпустит вас? Что вас ждёт Рай? – Он усмехнулся, и в этой усмешке не было злобы. Была усталая, тысячелетняя уверенность. – Ад не «там». Он здесь. Внутри. В ваших сердцах, в ваших мыслях, в самой структуре вашего страха. Вы можете прятаться от него в этих стенах хоть вечность. Он всё равно найдёт вас. Потому что вы уже принадлежите ему.

– Кто… кто ты? – выдохнул Алексей. Его голос предательски дрожал, выдавая весь ужас, который он пытался подавить. – Кто ты такой?

Доктор улыбнулся. И в этой улыбке исчезло всё человеческое.

– Я – Самаэль. Воин Преисподней. Слуга Повелителя. И… друг Каина, – произнёс он, и имя прозвучало в тишине палаты как удар гонга.

Николай, сидевший до этого как истукан, вдруг дёрнулся. Его глаза расширились.

– Я… я тебя помню. Кажется… да, помню! – он заговорил быстро, сбивчиво, словно прорываясь сквозь толщу кошмара. – Это ты… тогда… хотел столкнуть меня в то озеро, что кипело… но я смог убежать.

– Но тогда ты был… другим. Ужасным.

– Да, – согласился Самаэль, слегка склонив голову. – И это тоже был я. Просто более… откровенный.

– Вы что, знакомы?! – почти закричал Алексей, вцепившись пальцами в собственные виски, будто боясь, что голова сейчас разорвётся от переизбытка невозможного.

И она разорвалась.

Не с кровавым хлюпом, а с тихим, влажным хлопком, будто лопнул перезрелый плод. На миг в воздухе повисло облачко тумана, а там, где секунду назад было лицо Алексея, осталась лишь пустая, дырявая пустота.

Николай онемел. Крик застрял у него в горле ледяным комом. Он не мог пошевелиться, мог только смотреть, как «доктор» лениво щёлкнул пальцами.

И голова Алексея собралась обратно. Из ничего, из воздуха, из воспоминания о самом себе. Мгновение – и он сидел как ни в чём не бывало, с тем же испуганным выражением лица, но без малейшего воспоминания о том, что его голова только что перестала существовать.

– Я пойду, – сказал Самаэль, поднимаясь. – Дела, знаете ли. Но я не прощаюсь. Можете и дальше молиться своему богу. Это… мило. Но это не станет стеной между вами и мной.

Он сделал шаг к двери, и там, где его нога коснулась линолеума, пол начал тлеть. Не гореть ярким пламенем, а именно тлеть, источая едкий, серый дым, и сквозь дыру был виден не бетон перекрытия, а мелькание далёких, багровых огней.

А потом он исчез. Просто перестал быть.

В палате, кроме двух мужчин, сидевших в обнимку на одной кровати, дрожа как в лихорадке, осталось только три вещи: непроницаемая тишина, дыра в полу, медленно зарастающая самой собой, и тяжёлый, въедливый запах — смесь серы, гнили и гари. Запах дома. Запах того места, чьим послом он был.

Они не молились больше той ночью. Они просто сидели и смотрели на дымящееся пятно, понимая одну простую вещь: убежище кончилось. Игра началась по-настоящему. И следующая фигура на доске — они.

— Самаэль, как думаешь? — спросил Каин, откинувшись на спинку кресла. Его голос был ровным, будто они обсуждали погоду. — Этим двоим хватит времени, чтобы доказать свою преданность... нашему делу?

Напротив, в кресле, удобно устроился старец в потёртом, но дорогом пиджаке. Самаэль неторопливо пускал в воздух колечки дыма из длинной, вишнёвой трубки. Запах табака был плотным и странно древним.

— Макс и Стас, — поправил он мягко, — уже доказали свою... усердность. Достаточно кроваво. Но повторение — мать учения. Ещё одно небольшое задание им не помешает. — Он сделал очередную затяжку, и его глаза, мудрые и пустые, как высохшие колодцы, сузились. — Я полагаю, будет полезно, если они навестят наших общих знакомых. В той самой лечебнице для душевнобольных. Проведут беседу. Укрепят веру.

Каин молча кивнул. Его лицо ничего не выражало.

— Пусть будет так. Как скажешь.

Самаэль легко поднялся с кресла, словно его стариковское тело не весило ничего. Он слегка поклонил головой в знак прощания, взял свою трость — и начал растворяться. Не с вспышкой или звуком, а как тень, когда поворачивают свет: контуры поплыли, стали прозрачными, и через секунду на его месте остался лишь висящий в воздухе аромат старого табака и лёгкая рябь на поверхности кофе в его чашке.

Каин посидел ещё мгновение в тишине. Потом встал и прошёл на кухню. Механически включил чайник, подошёл к окну. Закурил свою, обычную сигарету, глядя на вечерний город, залитый жёлтым светом фонарей. Где-то там сейчас Макс и Стас. Где-то там — Алексей и Николай, запертые в своей клетке из страха и белых стен. Мысли текли плавно, как холодное масло.

Их прервал пронзительный свист чайника.

Он уже собирался наливать воду, когда услышал щелчок ключа в замке. В прихожей послышался знакомый шелест куртки, стук каблуков. Юля. Она вошла на кухню босиком, в мягких домашних штанах и его старой футболке, от которой на неё пахло им самим — смесью кожи, металла и чего-то невыразимо древнего.

Увидев его стоящим у окна с сигаретой, она улыбнулась — тихо, по-кошачьи. Подкралась сзади и обвила его руками, прижавшись щекой к лопаткам, словно пытаясь согреть.

— Привет, малыш, — сказал он, не оборачиваясь, но его голос тут же смягчился, потерял ту стальную сердцевину.

Он повернулся, взял её лицо в ладони и поцеловал — долго, неторопливо, со вкусом дыма и обещания. Она ответила с такой же силой, утопая в этом.

— Привет, — выдохнула она, уже прижавшись лбом к его груди.

— Мы с девчонками в субботу хотим в клуб сходить. Оттянуться, потанцевать, развеяться. Ты меня... отпустишь? — спросила она, подняв на него взгляд, в котором играли и мольба, и вызов, и та самая кокетливая искорка, против которой он был бессилен.

Каин изучающе посмотрел на неё, проводя большим пальцем по её щеке.

— Отпущу, — наконец сказал он. — Но только если ты дашь мне слово. Ни слова твоим подругам. Ни о том, что знаешь. Ни о том, что видела. Ни о... мире за занавесом.

— Во-первых, — парировала Юля, высвобождаясь из его объятий и грациозно разворачиваясь к столу, — они мне в 99% не поверят. Сочтут, что я сошла с ума от любви к загадочному брюнету. А во-вторых... им это и не нужно знать. У них своя жизнь. У меня — своя. Наша.

Она ловко управлялась с чайником, наполняя две большие керамические кружки. Потом открыла холодильник и достала половину клубничного рулета в прозрачной упаковке. Поставила на стол вазу с шоколадными конфетами — его слабость, о которой она узнала почти сразу.

— Ну что, будем пить чай? — спросила она, уже хозяйка этого маленького мирка. — Тебе с сахаром или без?

Каин подошёл к столу, его взгляд скользнул по рулету, конфетам, по её рукам, разливающим чай. В его глазах вспыхнула тёплая, почти человеческая усмешка.

— Мне, пожалуйста... с твоими губками, если можно, — сказал он тихо и, наклонившись, снова поймал её губы в поцелуй, на этот раз сладкий от предвкушения домашнего вечера.

По бесконечному, пахнущему хлоркой и тоской коридору больницы шли двое. Их костюмы были безупречны и стоили больше, чем годовая зарплата любого врача в этом учреждении. Они улыбались — идеально отрепетированными, светскими улыбками, которые они дарили каждому встречному: задерганной санитарке, пациенту в халате, тычащему пальцем в стену.

– Молодые люди, а вы куда? – голос был молодой, звонкий и полный наивной ответственности. Это была медсестра, едва ли окончившая колледж, с голубыми, как незабудки, глазами.

– Мы? – переспросил Стас, и его удивление было таким же безупречным, как и костюм. Он сделал шаг к ней, и пространство между ними внезапно сжалось, стало тёплым и почти интимным. Он мягко взял её под локоть и отвёл в сторону, к окну, будто собираясь поделиться секретом. – Мы пришли навестить знакомых. Они у вас тут… гостят уже почти год. Все считают их безумными. Хотя, – он снисходительно оглядел коридор, – здесь, наверное, всех принято считать безумными. А вы себя считаете безумной?

– Нет, что вы! – девушка смутилась, её щёки порозовели.

– Вот и они – нет. И знаете что? Мы им верим. – Стас улыбнулся ей так, будто делал комплимент, и жестом подозвал Макса, который наблюдал за этой сценой, лениво прислонившись к стене.

– Наши знакомые – бывший охранник и бывший сотрудник ППС, – сказал Макс, подходя. Его голос был бархатным и спокойным. – Их, кажется, даже «братьями по несчастью» зовут.

– Ну… хорошо, – медсестра сдалась под напором их обаяния и дорогих тканей. – Только недолго. Им нельзя волноваться. У них… бывают срывы.

– Не волнуйся, – прошептал Стас, и его губы почти коснулись её уха. – Мы не будем их долго мучить.

Дверь в палату открылась без стука.

Двое мужчин на кровати замерли. Николай и Алексей узнали их мгновенно. Не по лицам — по тому самому ощущению, что въелось в кости за время их кошмаров. По холодку, побежавшему по спине. По тому, как воздух в палате сгустился и стал сладковато-приторным.

Алексей, бывший полицейский, инстинктивно рванулся к кнопке вызова, но его горло сжалось. Рот открылся в беззвучном крике. Язык лежал во рту мёртвым, одеревеневшим куском плоти. Он мог только смотреть.

Николай действовал иначе. С тихим всхлипом он нырнул с кровати и забился в самый дальний угол, под железную раму, прикрыв голову руками, как ребёнок, верящий, что если не видишь чудовища — его нет.

– Ку-ку! – прозвучал весёлый, звонкий голос.

Макс присел на корточки, заглядывая под кровать. Его лицо, искажённое широкой, неестественной улыбкой, появилось в темноте перед Николаем.

– А я тебя нашёл! Ай-яй-яй, как нехорошо… Так встречать гостей! – его голос стал сиплым, ласковым шепотом. – Давай вылезай. Не бойся. Мы же старые друзья.

Николай в ответ только сильнее вжался в стену, обхватив голову руками так, что кости пальцев побелели, и издал долгий, немой, раздирающий горло вопль, который так и не стал звуком.

Тем временем Стас развлекался с Алексеем. Он не трогал его. Он просто менялся. Стоя на одном месте, он перетекал из одного облика в другой: вот он — тот самый гопник с моста, с дырой в груди; вот — сержант ППС с аккуратным отверстием во лбу; вот — Самаэль в его истинном, шипастом обличии; а вот — просто красивая девушка с пустыми глазницами. Каждая метаморфоза занимала долю секунды, создавая кошмарный стробоскоп ужаса прямо перед неподвижным лицом Алексея.

Бывший полицейский окаменел. Он не дышал. Только его глаза, широко раскрытые, налитые кровью, бешено метались, следя за этим карнавалом кошмаров. Из наружных уголков глаз, медленно, как смола, текли густые, бессильные слёзы, оставляя блестящие дорожки на мёртвенно-бледной коже.

В этот момент в проёме двери возникло лицо той самой медсестры. Она занесла было руку, чтобы постучать, и застыла. Её мозг отказывался обрабатывать картинку.

На кровати сидел пациент Алексей, абсолютно неподвижный, как восковая фигура. А прямо над ним, присосавшись к потолку, как чудовищная летучая мышь, сидело нечто. Кожа цвета влажного пепла, длинные костлявые пальцы с когтями, впившимися в штукатурку, и пустое лицо с двумя угольными провалами вместо глаз.

И тут же, на полу у другой кровати, стоял пациент Николай. Он рвал на себе рубашку, а затем и кожу на груди длинными ногтями, обнажая под рёбрами тёмную, пульсирующую пустоту. А позади него, положив руки ему на плечи, как старый приятель, стоял тот самый красавец в костюме. И у него за спиной широко раскинулись два огромных, птичьих крыла, цвета ночи.

Медсестра не закричала. Воздух вырвался из её лёгких тихим, астматическим свистом. Её глаза закатились, и она, мягко обмякнув, как тряпичная кукла, беззвучно сползла по косяку двери на пол, в глубокий, милосердный обморок.

Заметив медсестру в дверях, Стас одним плавным движением спрыгнул с потолка, словно его тело не подчинялось гравитации. Он успел поймать девушку, уже падавшую в обморок, и бесцеремонно перекинул её через плечо, как мешок с провизией.

Макс, видя, что зрелище окончено, разжал пальцы, выпустив измученную душу Николая. Он повернулся к охраннику, который стоял на коленях, весь в пыли и собственной крови от ран на груди. Его глаза были пусты, в них плавали только отражения адского карнавала, что он только что пережил.

— Выбор, — сказал Макс, и его голос прозвучал как скрежет камня. Он протянул Николаю короткую, туго скрученную верёвку с уже завязанной на конце петлёй и длинный, отполированный до зеркального блеска нож. — Один убьёт. Другой — освободит. Выбирай, кто что делает. У вас есть... минута.

Николай не взглянул на него. Его дрожащая, окровавленная рука механически потянулась и взяла оба предмета. Его губы шевелились без звука, будто он читал про себя последнюю, отчаянную молитву.

Он поднялся. Подошёл к Алексею, который всё ещё сидел в ступоре, смотря в никуда, с чёрными дорожками засохших слёз на щеках. Николай обошёл его сзади. Его движения были жутко точными, лишёнными колебаний, как у автомата. Он накинул петлю на шею друга. Взгляд его при этом был пуст и направлен куда-то вдаль, за стены этой комнаты, в какое-то тихое, несуществующее место.

Затем он резко, со всей силы, которой у него ещё оставалось, рванул верёвку на себя, уперев колено в спину Алексея. Раздался тихий, хрустящий звук. Тело Алексея дёрнулось и обмякло. Николай не отпускал верёвку ещё несколько секунд, глядя в потолок, прислушиваясь, как уходит последний стон.

Убедившись, он отпустил верёвку. Она повисла на шее мёртвого полицейского. Тогда Николай повернул к себе лезвие ножа. Никакой паузы. Никакой истерики. Только одно быстрое, яростное движение — острая сталь вошла глубоко в его собственное горло и провела в сторону.

Он не закричал. Он рухнул на пол рядом с телом друга, как подкошенный, и лёг, прижавшись к нему плечом. Из широкой, темнеющей раны на его шее медленно растекалось по линолеуму тёмное пятно, встречаясь с другой лужей, уже начинавшей остывать.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием от невидимого напряжения в воздухе.

— Да... — протянул Стас, наблюдавший за этим с ленивым интересом, поправляя ношу на плече. — Неожиданный тактический ход. Я думал, они хотя бы поспорят, кому быть палачом. Но нет... Сработало чутьё солдата. Убрал соратника, чтобы тот не мучился, и наложил на себя руки. Чисто, эффективно... скучно.

Он шлёпнул ладонью по бесчувственной заднице медсестры, как по доброй лошади.

— Ладно, пошли. Добыча есть.

Макс качнул головой, его лицо выражало не ужас, а лёгкое, академическое удивление.

— Мда... Надо же, как быстро. Без шума, без истерик. Просто... сделали свой выбор. — Он провёл рукой по воздуху, и в углу палаты, на скрученной простыне, вспыхнуло яркое, неестественно жаркое пламя. Оно не просто горело — оно жадно лизало стену, мгновенно черня обои и наполняя комнату едким дымом.

— Помогите! Пожар! — крикнул Макс на бегу, выскакивая в коридор, и в его голосе звенела стеклянная, театральная паника. Он захлопнул дверь палаты и замок щёлкнул с таким же окончательным звуком, как и нож, перерезавший горло.

Из-за двери тут же пошёл густой, чёрный дым. А внутри, в нарастающем жару, два тела лежали рядом, навсегда избавленные от вопросов докторов, страхов и той бездны, что всё-таки настигла их даже здесь, в самой надёжной из человеческих клеток.

Сознание вернулось к ней волной тошнотворной боли и гула в висках. Алёна открыла глаза. Потолок был чужой. Обои — не её. Воздух пах чужими духами, кофе и чем-то ещё... металлическим, едким.

Она резко села, и мир поплыл. Где я? Что случилось? Паника, холодная и липкая, сжала горло.

— Где я? Что со мной?! Чья это квартира? — её голос прозвучал хрипло и испуганно.

К кровати мягко подошла девушка. Она была красивой, улыбчивой, с тёплыми карими глазами. Но в её спокойствии была странная, абсолютная уверенность.

— Тихо, тихо. Вы у меня дома, вам нечего бояться, — голос был ласковым, убедительным.

— Что произошло? Почему я здесь? — вцепившись пальцами в край незнакомого одеяла, спросила девушка

— Всё просто, в вашей больнице случился пожар, в одной из палат. Вас вынесли оттуда друзья моего мужа. Вы надышались дыма и потеряли сознание. Они принесли вас сюда — ближе, чем в больницу, и… спокойнее.

Юля обернулась, и девушка последовала за её взглядом.

Напротив, на большом кожаном диване, сидели двое. Те самые «друзья мужа». Молодые, невероятно красивые, одетые с безупречной, дорогой небрежностью. Они не улыбались. Они наблюдали. Их взгляды были тяжёлыми, изучающими.

— Надеюсь, вы не причинили Ей… лишних неудобств? — спросила Юля у них, и в её тоне прозвучала лёгкая, почти шутливая укоризна. Но между ними пробежала тень какого-то понимания.

Только сейчас, сквозь туман в голове, к ней стали возвращаться обрывки: вспышка огня, едкий дым, крики, паника. Её сбили с ног... А потом — крепкие руки, подхватившие её. Воздух. И больше ничего. Возможно, они действительно спасли её. Так хотелось в это верить.

— Мы всего лишь… оказали первую помощь, — медленно, растягивая слова, сказал тот, что был светлее волосами (Стас). Уголок его губ дрогнул. — Санитарную обработку провели.

Она сглотнула. Её инстинкты кричали, что что-то не так. Но тело было слабым, а голова раскалывалась.

В этот момент на кровать бесшумно запрыгнула небольшая, иссиня-чёрная кошка. Она подошла, ткнулась холодным носом в ладонь девушке, а затем принялась тёрться мордой о её подбородок, громко мурлыкая. Её шерсть была неестественно мягкой, а большие, янтарно-жёлтые глаза смотрели прямо в душу. В их глубине, казалось, плясали весёлые, умные искорки.

— Эльза, не мешай, — ласково сказала Юля, но кошка лишь громче замурлыкала, изгибая спину под ладонью Алёны.

— Видишь, даже Эльза тебя приняла, — улыбнулась Юля. — Значит, всё будет хорошо. Отдыхай. Ты в безопасности.

«Безопасности», — эхом отозвалось в голове. Она смотрела на тёплую хозяйку, на мурлыкающую Эльзу с её пронзительными жёлтыми глазами, на двух красивых, но пугающих парней на диване, которые так и не отвели от неё своих пристальных взглядов.

И тихо, про себя, она поняла, что не знает, что страшнее: огонь, от которого её, возможно, спасли, или эта тихая, пахнущая кофе и чужим парфюмом, комната, в которой она теперь оказалась.

Часть 2-я.

Кошка с жёлтыми глазами.

Это был один из тех редких, подаренных судьбой вечеров, когда мир казался просто миром — без скрытых слоёв, инфернальных контрактов и запаха серы. Воздух в парке был тёплым и густым от запаха скошенной травы и сирени. Каин и Юля шли неспеша по аллеям, их тени под фонарями сливались в одну.

Юля шла, прижавшись виском к его плечу, и слушала. Каин говорил не об Аде и не о душах — он рассказывал о звёздах. О том, как древние созвездия меняли свои формы за тысячелетия его жизни, как одни цивилизации принимали их за богов, а другие — просто за светящиеся точки. В его голосе не было привычной стальной интонации; он был задумчивым, почти мечтательным.

Они нашли свободную скамейку в тихом уголке. Идиллию нарушил звук — тихий, жалобный, бесконечно одинокий писк, доносившийся из сгущающихся сумерек под кустами сирени.

— Кай, слышишь? Будто котёнок плачет...

— Может, тебе показалось? — он прислушался, и в его глазах мелькнуло не раздражение, а лёгкая, отцовская снисходительность.

— Нет, не думаю! — Юля уже встала со скамейки и пошла на звук, её шаги по влажной траве были почти бесшумными.

Она раздвинула ветви и увидела его. Маленький комочек чёрного бархата, сидевший в одиночестве на холодной земле. Он дрожал, и его огромные, совершенно круглые жёлтые глаза смотрели в темноту с немым ужасом.

— Ой, какой хорошенький... — её голос стал таким же мягким, как шёрстка котёнка. Она бережно подняла его, и он тут же уткнулся холодным носиком в её ладонь, замолчав.

Каин подошёл, заглянул ей через плечо. Увидев выражение её лица — смесь восторга, нежности и непоколебимой решимости, — он тихо рассмеялся.

— Вижу, ты нашла то, что искала. Поздравляю. Судя по твоему лицу, у нас новый член семьи. И как думаешь, как мы назовём это пушистое чудо?

— Я пока не решила, — прошептала Юля, прижимая котёнка к груди, где тот сразу начал громко и доверчиво мурлыкать.

Они пошли домой. Каин обнял её за талию, а в его свободной руке болталась её небольшая сумочка — абсурдно-бытовая деталь для существа его масштаба. Юля несла свою находку, как святыню.

Дома она устроила целую церемонию. На кухне появилось блюдце с чистой водой и мелкая тарелка, куда Юля положила несколько кусочков дорогой варёной колбасы и ломтики жареного хека. Котёнок набросился на еду с таким отчаянным урчанием, что это было одновременно смешно и щемяще.

Позже, при более тщательном осмотре, выяснилось: это девочка. Абсолютно чёрная, без единой светлой волосинки, она была похожа на ожившую тень. Только её глаза — два горячих янтарных уголька — сияли во мраке своим собственным, таинственным светом.

Начался семейный совет. Перебирались имена: Матильда, Багира, Ночка, Вакса... Ни одно не звучало так. И вдруг Каин, наблюдавший за процессом, лениво развалившись на диване, произнёс:

— Эльза.

В имени было что-то изящное, холодноватое и в то же время мягкое. Оно идеально подходило этой миниатюрной королеве теней.

— Эльза, — повторила Юля, и котёнок, словно услышав, поднял голову и посмотрел на неё своими горящими жёлтыми глазами. Всё было решено.

...С тех пор прошло время.

— Эльза! Кис-кис, иди кушать! — голос Юли звучал из кухни. — На, вот твой любимый «Вискас»!

В гостиной, на спинке дивана, чёрная, как ночь, кошка лениво открыла свои янтарные глаза. Она важно потянулась, выгнув спину дугой, разомкнув когти на бархатной обивке. Затем спрыгнула на пол и пошла на зов неторопливой, полной собственного достоинства походкой королевы, которая снисходит до трапезы, когда сама того пожелает. Она обогнула ножку стола и, наконец, уткнулась мордочкой в полную миску, издавая довольное, громкое мурлыкание, которое теперь было постоянным саундтреком их квартиры.

Где-то в вышине, на самом краю парапета стеклянного небоскрёба, стояли двое. Под ногами у них кипела ночная жизнь столицы — река огней, гул машин, далёкие крики — но здесь, на высоте, царили лишь ветер и тишина. Каин и Самаэль. Для них не было границ — ни в пространстве, ни во времени. Высота была не вызовом, а просто удобной точкой обзора.

– Слышал, наша всеми любимая Юля… обзавелась кошкой, – произнёс Самаэль. Его голос, обычно бархатный, теперь был сух и полон лёгкого укора. Он не смотрел на Каина, его взгляд скользил по очертаниям спящего города. – Это, конечно, трогательно. Но ты же прекрасно знаешь наше отношение к этому племени. Они… непредсказуемы. Видят лишнее.

– Знаю, – Каин ответил просто, закуривая. Огонёк сигареты вспыхнул в темноте, как одинокая звезда. – Но что поделать? Сердцу не прикажешь. Да и не думаю, что одна маленькая кошка способна причинить вред… нам.

Он вдруг повернулся и по-товарищески, но с такой неожиданной силой хлопнул Самаэля по плечу, что тот, сохраняя достоинство, всё же сделал полшага в пустоту. На долю секунды его подошвы зависли над пропастью, но древний демон лишь усмехнулся и плавно перенёс вес, словно качнувшись на волне.

– Осторожнее, друг. Падать сюда — скучно. Придётся лететь, – сказал Самаэль, поправляя плащ.

Они вернулись к своему молчаливому наблюдению. Город внизу был живым организмом, и его пульс иногда сбивался.

И вот — сбой. В ровном потоке фар одна пара резко рванула вперёд, как игла, вспарывающая ткань ночи. Машина, старая иномарка, лихо лавировала между рядами, игнорируя правила, скорость, саму логику безопасности. А через мгновение за ней, вопя сиреной и меча синим светом, устремился полицейский патруль.

– Ты глянь, что творят, – произнёс Самаэль, и в его голосе появился деловой, почти радостный интерес. Он указал длинным пальцем в сторону погони, где две пары огней уже начинали смертельный танец. – Прям фестиваль глупости. Похоже, нас ждёт работёнка.

Каин сделал последнюю затяжку и швырнул окурок в ночь. Тот упал вниз, искрясь, и растворился, не долетев и до половины.

– Так и те, с мигалками, не отстают, – констатировал он, и в его тоне не было ни осуждения, ни волнения. Была лишь констатация факта. Ещё один инцидент. Ещё одна душа, балансирующая на краю. Ещё один контракт, возможно, готовый к подписанию. – Ну что, коллега? Пора вникать в детали?

Он повернулся к Самаэлю, и в его глазах, отражающих городские огни, вспыхнул холодный, профессиональный огонёк. Идиллия вечера закончилась. Начиналась ночная смена.

Преследуемая машина, будто ведомая слепой яростью, не справилась с управлением. На очередном вираже её резко понесло. Она кренилась, отчаянно визжа шинами, а затем, потеряв всякое сцепление с реальностью, вылетела в кювет с глухим, сокрушительным ударом.

Визг тормозов, скрежет рвущегося металла, хруст стекла — всё это слилось в один короткий, оглушительный аккорд, поставивший точку в погоне. Из этого хаоса звуков было ясно одно: ничего хорошего не вышло.

Что было на уме у водителя в последние секунды — известно лишь Богу. Или тому, кому этот водитель, возможно, молился в панике.

И тут произошло странное. Дверь покорёженной машины с скрипом открылась. Из-за руля выбрался молодой парень. Он отряхнулся, пошатываясь, сделал несколько шагов и заметно захромал. Но если не считать этой хромоты и дикой бледности, он был поразительно цел и невредим для человека, только что пережившего подобное.

Он опустился на холодный бордюр у обочины, тупо глядя на свою бывшую машину, из-под капота которой уже валил пар. Вокруг засуетились люди: подъехала полиция, остановились другие автомобили. Но была в этой суете странная избирательность: люди толпились вокруг машины, разговаривали друг с другом, но никто не подходил к нему. Ни медики, ни полицейские. Он сидел в эпицентре событий, но был невидимкой.

Неожиданно эта изоляция прервалась. К нему подошли двое. Не медики в униформе и не полицейские в бронежилетах. Двое мужчин в тёмных, дорогих пальто, лица которых были спокойны и внимательны.

— С вами всё в порядке? — спросил один, тот, что постарше и смотрел проницательно, как врач.

— Что здесь произошло? — добавил второй, более молодой, но в его глазах читалась не праздное любопытство, а чёткий, аналитический интерес.

Парень, которого звали, кажется, Игорь, медленно поднял на них взгляд. Голос его был глух и отрешён.

— Я… я просто спешил домой. Дома меня ждёт невеста. Она… беременна. А я… — он замолчал, сжав кулаки. — Я не справился с управлением. Не смог.

Его слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом бензина, горячей резины и ночной сырости. Но для двух новых «спасателей» они прозвучали не как оправдание, а как первая строчка в деле. Как симптом. Возможно, как приглашение.

Парень сидел на обочине, и его охватывало нарастающее чувство сюрреалистичного кошмара. Почему полицейские и врачи суетятся вокруг его разбитой машины, а на него самого — не смотрят? Почему, когда он кричит им, его голос не производит ни звука? Что они там делают? И кого они там вытаскивают? Ведь он был в машине один!

Любопытство, смешанное с ледяным ужасом, заставило его подняться и подойти ближе.

И тогда он увидел. На носилках, под простынёй, лежало его собственное тело.

Чувство абсолютного, всесокрушающего страха сжало его сердце. Неужели это… он? Но он же стоит здесь! Мысль ударила, как молния: если это он лежит там… то что он сейчас? Значит… он погиб. Он больше никогда не увидит свою невесту. Никогда не возьмёт на руки своего ребёнка…

— Не расстраивайся ты так, — произнесли двое незнакомцев в один голос.

— Мы можем тебе помочь.

— Ты же хочешь вернуться домой?! Хочешь чтобы невеста была рядом?!

— Очень хочу! — вырвалось у парня. — Но как это сделать?!

— Нам не составит огромного труда вернуть тебя обратно к жизни, за символическую плату, так ничего особого, нужно просто поставить подпись в одном документе и всё! — сказал тот, что был старше, и достал из внутреннего кармана пиджака какую-то бумагу.

— Кто вы? И что это за документ такой, что я должен подписать?!

— Мы?! Мы слуги дьявола! — улыбнулся старший, и в его улыбке было что-то древнее этой ночи. — Я древний демон, бывший когда-то ангелом Божиим, я Самаэль. А это… человек один из рода первых людей. Я его так долго знаю, что порой кажется, что он тоже демон.

— Я Каин! Сын Адама и Евы! Я тот, кто однажды убил своего брата и присягнул на верность Люциферу.

Парень посмотрел на своё тело на носилках, на врачей, на огни города, за которыми ждала его невеста.

— У меня есть время подумать?!

— Судя по твоим ранам, причинённым аварией, времени у тебя не так уж и много, — ответил Каин, не отводя взгляда от лежащего тела у дороги.

Парень почувствовал, как что-то тянет его прочь, как связь с этим местом становится тоньше. Ещё немного — и его не будет.

— Хорошо! Я согласен! — выдохнул он, и в этом выдохе была вся его отчаянная любовь и вся грядущая тоска. — Где надо расписаться?

Самаэль развернул пергамент. Внизу сияла пустая строка. Он протянул парню перо с острым, как шип, наконечником.

— Здесь. И помни… подпись — навеки.

Девушка сидела на кровати, её пальцы машинально водили по шелковистой спине кошки, а глаза скользили по незнакомой комнате, выхватывая детали: дорогие шторы, стильную мебель, отсутствие личных фотографий. Всё было безупречно и стерильно, как в гостинице высокого класса.

— Кстати, меня зовут Юля! — весело напомнила хозяйка, словно разбивая лёд. — А это — Стас и Макс! — Она махнула рукой в сторону дивана, где двое молодых людей сидели, наблюдая за происходящим с спокойными, почти отстранёнными улыбками.

— А вас как зовут?

— Алёна, — выдохнула девушка, и её собственное имя прозвучало странно в этой чужой обстановке.

— Приятно познакомиться, Алёна, — сказал Стас. Он легко поднялся и подошёл к кровати, присел на край и стал гладить Эльзу в том же ритме, что и она, создавая жутковатое ощущение синхронности. — Это я тебя тогда вынес. А вот мой друг… — он кивнул в сторону молчаливого Макса, — …не смог спасти тех двоих в палате. Очень старался. Но огонь был слишком силён. Мы сами еле ноги унесли.

В его голосе звучала искренняя, почти мальчишеская досада. Алёна почувствовала укол вины — эти люди рисковали, а она думает о каких-то смутных опасениях.

— Алёна, мы тут с девчонками собираемся в субботу в клуб, — вступила Юля, ловко меняя тему. Её тон был тёплым и спокойным. — Не хочешь с нами? Развеяться надо, после такого шока.

— Даже не знаю… как-то неудобно. Я вам и так столько хлопот…

— Что ты! Никаких хлопот! Мне будет очень приятно, — Юля положила руку ей на плечо, и её прикосновение было тёплым и увесистым, как обещание.

— Хорошо… — Алёна сдалась. Ей отчаянно хотелось хоть капли нормальности. — Думаю, можно. Тем более я, как я поняла, теперь временно безработная.

— Эльза, хватит тереться, — вдруг строго сказала Юля, сгоняя кошку на пол. Та, будто обидевшись, важно потянулась, зевнула, окинув комнату взглядом своих жёлтых глаз, и неспеша удалилась на кухню.

Алёна попыталась встать. Мир закачался, почернел в глазах, и она снова грузно села на край матраса. Слабость. От дыма, от шока, от всего. Через минуту она поднялась осторожнее и подошла к окну. За стеклом был уже вечер, и в окнах напротив зажигались жёлтые, уютные квадратики чужой жизни.

И тут она ощутила присутствие. Прямо за спиной. Кто-то стоял, не дыша, не двигаясь. Она замерла, чувствуя, как по её спине пробегают мурашки. Она не видела, но знала — на неё смотрят. Взгляд был тяжёлым и пристальным, будто ощупывающим каждый позвонок, каждый нерв.

Потом — прикосновение. Руки. Одна легла на талию, и её развернули от окна так легко, будто она весила ничего. Другая рука коснулась подбородка, слегка запрокинув её голову. Алёна зажмурилась, не в силах и не желая видеть, кто это. Страх парализовал, но под ним клубилось другое — грешное, пьянящее любопытство.

Она решила не думать. Не думать о том, кто это. Не думать о том, что будет. Она просто позволила себе ощутить губы, прижавшиеся к её губам. Было тепло. Было странно. Было запретно, и от этого — ещё более пьяняще. «Не важно… всё потом…»

Её греховную отрешённость нарушил лёгкий прыжок. Эльза запрыгнула на подоконник и уставилась на них своими не моргающими янтарными глазами.

Алёна открыла глаза.

Перед ней был Стас. Его лицо было так близко, что она видела каждый ресничку. Он улыбался той же спокойной, немного хищной улыбкой.

— Не желаешь прогуляться? — спросил он тихо, его пальцы уже перебирали прядь её волос у виска.

— К-конечно… можно сходить… развеяться, — она ответила шёпотом, в котором смешались стыд, любопытство и остатки головокружения.

Они вышли в коридор, стали молча обуваться. Из гостиной появилась Юля.

— Это вы куда? — спросила она, и в её голосе не было ни удивления, ни тревоги. Только лёгкая, ознакомительная интонация.

— Да так… пройтись, — ответили хором Стас и Алёна. Их голоса слились в едином, почти механическом звучании.

Дверь закрылась. Юля осталась стоять в коридоре, глядя на захлопнувшуюся створку. Потом она повернулась и встретилась взглядом с Максом, который наблюдал за всей сценой, не двигаясь с места.

— Ну что, — тихо произнесла Юля, и в её глазах не было ни капли прежней теплоты, только холодный, деловой интерес. — Похоже, процесс адаптации начался.

Юля сидела в глубоком кресле, уставившись в одну точку. Напротив, в точно таком же кресле, восседала Эльза. Кошка с невозмутимым видом аристократки вылизывала свою иссиня-чёрную шёрстку, будто проводя сеанс вечернего туалета в салоне.

Юля смотрела на неё и думала. Мысли кружились, как осенние листья, сбиваясь в беспокойный вихрь.

Кто эта девушка? Алёна. Простая медсестра, принесённая, как безвольный трофей. Зачем?

Почему пожар? Слишком вовремя. Слиточно… аккуратно. Стереть следы? Уничтожить свидетелей?

И почему именно в той палате? Там были те двое — охранник и полицейский. Её… обидчики? Или жертвы? Или что-то иное? Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью. В мире Каина случайностей не было. Были схемы.

Её взгляд скользнул с кошки на потолок, на тяжёлую хрустальную люстру. Каждый подвеск мерцал в свете лампы, как застывшая слеза или осколок льда. Она изучала его сложную геометрию, пытаясь в узорах хрусталя найти ответы, которых не было. Мысли давили, становились физическим грузом на плечах.

Наконец, она сбросила этот груз резким движением, встала. Нужно было отвлечься. Действовать. Хоть на минуту вернуться к простым, человеческим ритуалам.

— Пойдём, Эльза, — сказала она тихо, и кошка, как будто ждавшая этого, тут же спрыгнула с кресла и пошла за ней на кухню, её чёрный хвост держался вертикально, как знамя.

Юля заварила чай — крепкий, с лимоном. Покормила Эльзу, наблюдая, как та ест с размеренной, почти церемонной жадностью. Потом, взяв чашку, она прошла в спальню. Ритуал продолжался: она легла на кровать, укрылась одеялом, достала с туалетного столика старый, потрёпанный МР3-плеер, обклеенный потускневшими наклейками групп её юности.

Вскоре к ней присоединилась Эльза. Кошка запрыгнула на кровать, обошла кругом и улеглась по правую руку, в то самое место, которое уже стало её. Юля, не открывая глаз, машинально подняла край одеяла и укрыла её. Под тяжёлым стёганым полотном чёрная кошка свернулась в тёплый, мурлыкающий калачик и почти мгновенно заснула, её дыхание стало ровным и глубоким.

Юля лежала с закрытыми глазами. В наушниках гремела классика в рок обработке. Она слушала и пыталась не думать, но мысли просачивались сквозь музыку.

Ещё совсем недавно она даже представить не могла. Не просто побывать там, за гранью. А пройтись по коридорам того мира. Не просто услышать о Люцифере, а стоять перед ним, чувствовать вес его взгляда, слышать бархат его голоса. Не просто читать о демонах в мифах, а знать их по именам — Самаэль, Каин… Быть невестой одного из них. Быть частью этой инфернальной механики, где души — валюта, а страдания — бухгалтерская отчётность.

Она была внутри этого теперь. И тишина после пожара, и появление Алёны, и задумчивый взгляд Каина — всё это были шестерёнки, щёлкнувшие на свои места в огромной, невидимой машине. И она, Юля, сидела теперь где-то в её сердцевине. Не просто пассажир. Механик. Или, возможно, топливо.

Она глубоко вздохнула, чувствуя под рукой тёплый, дышащий комочек — Эльзу. Это была её единственная, простая, живая и не требующая объяснений реальность в этом насквозь пропитанном тайной мире. И пока кошка спала рядом, а в наушниках Бетховен сходился в схватке с гитарным соло, она позволяла себе просто быть. Пока ещё.

Стас и Алёна неспеша прогуливались по вечернему тротуару. Мимо них проходили парочки, и Алёна, ловя на себе их взгляды, смущённо улыбнулась.

— Наверное, они думают, что мы тоже пара…

— Знаешь, — сказал Стас, и его голос приобрёл тёплую, бархатную глубину, — я был бы не против. Тем более ты мне нравишься.

Алёна засмущалась ещё сильнее, опустила глаза и инстинктивно сжала его руку, ища опоры в этом внезапном признании. В ответ он обнял её за плечи, притянул к себе, и их губы встретились. Поцелуй был долгим, сладким и таким земным, что она почти забыла о странностях этого вечера.

— Эй! Алё, бля! Бабки есть?!

Голос был грубым, наглым, резанул тишину, как стекло. Стас медленно обернулся. На дорожке стояли трое. Типичные гопники — спортивные штаны, короткие стрижки, пустые, жадные глаза.

Алёна вжалась в него, её пальцы вцепились в ткань его куртки. Стас почувствовал её страх — острый, живой, знакомый.

— Не волнуйся, — произнёс он тихо, губами почти касаясь её уха. Его голос был абсолютно спокойным. — Всё будет хорошо. Иди, сядь на скамейку. Подожди меня. Я скоро.

Он мягко высвободился из её хватки и сделал несколько шагов в сторону троицы. Его движения были расслабленными, почти ленивыми.

— Ну-с, — произнёс Стас тем же бархатным тоном, что только что шептал Алёне. — И кто это тут такой смелый? Кому бабки были нужны?

Двое из парней уже достали из-за спины бейсбольные биты. Третий, похожий на главаря, наматывал на кулак тяжёлую велосипедную цепь. Угроза висела в воздухе, плотная и осязаемая.

Стас просто поднял правую руку, как дирижёр, дающий знак оркестру.

И тогда один из гопников — тот, с цепью — взлетел вверх. Не от прыжка — его оторвало от земли невидимой силой и подняло на два, на три метра в воздух, где он беспомощно забился, как марионетка.

Стас медленно сжал руку в кулак и резко повернул её ладонью вниз.

В воздухе раздался хриплый, захлёбывающийся звук. Парня перевернуло вниз головой. Он завис так, болтаясь, с налившимся кровью лицом.

Двое других, онемев от ужаса, на секунду застыли, а затем с рёвом бросились вперёд, занося биты. Но их ноги вдруг перестали слушаться. Они буквально вросли в асфальт, застыв в нелепых, полушаговых позах. А их же биты вырвались из рук, взмыли в воздух и с тихим свистом начали методично, с тупым звуком ударять их же по плечам, по рёбрам, по спине.

Алёна, сидя на скамейке, не могла пошевелиться. Она видела, как Стас стоит, слегка раскачиваясь на носках, делая лёгкие, изящные движения руками, будто управляя невидимыми нитями. А перед ним разворачивался сюрреалистичный, немой балет насилия: двое бьют сами себя, а третий, перевёрнутый вниз головой, вертится, и его же цепь хлещет его по лицу и груди с каждым оборотом.

— Ну что? — голос Стаса прозвучал громко и чётко. — Кому ещё бабла надо? Могу добавить, если мало!

— П-пожалуйста… не надо… больше не будем… — завыл один из избиваемых, и в его голосе слышались слёзы.

Стас опустил руку и разжал кулак.

Тело в воздухе рухнуло на землю с глухим, болезненным стуком. Биты упали рядом. Трое побитых, в синяках и ссадинах, не глядя друг на друга, поползли, а потом, спотыкаясь, побежали прочь, растворяясь в темноте переулка.

Стас поправил рукав куртки и повернулся к скамейке. На его лице снова была та же спокойная, почти нежная улыбка.

— Ну что, как ты тут? Не замёрзла?

Алёна сидела, окаменев. Её взгляд был пустым и остекленевшим, устремлённым сквозь него. Стас вздохнул, подошёл и щёлкнул пальцами прямо перед её носом.

Она вздрогнула и метнула на него дикий, полный непонимания взгляд.

— Стас… а что… что это сейчас было? Как такое вообще возможно?! Это… фокус какой-то?

— Ну… вроде того, — он улыбнулся, погладил её по голове. — Когда-нибудь ты сама всё узнаешь. И, может быть, даже научишься таким… фокусам. Если захочешь.

Он протянул ей руку. Алёна, всё ещё дрожа, взяла её. Они ещё немного посидели в тишине, а потом медленно пошли обратно. Она уже не сжимала его руку с нежностью. Она цеплялась за неё, как за единственную, пусть и пугающую, точку опоры в мире, который только что раскололся у неё на глазах. А он вёл её, зная, что дверь в её старую жизнь теперь захлопнута навсегда.

Часть 3-я.

Юля и Алёна

Алёна готовила завтрак. Привычка вставать рано — наследие больничных смен — никуда не делась. Пока Стас ещё спал в соседней комнате, ровно дыша, она решила побаловать его. На маленькой кухне пахло свежемолотым кофе, топлёным маслом и карамелизующимся на сковороде беконом.

Он проснулся именно от этого запаха — густого, домашнего, убедительного.

— Юля пригласила меня сегодня в клуб вечером, — сказала Алёна, не оборачиваясь, когда его шаги прозвучали на пороге. — Ты не против?

— Нет, конечно, — его голос был хриплым от сна, но тёплым. Он подошёл и обнял её сзади, уперев подбородок в макушку. — Я даже рад, что вы нашли общий язык. А у тебя тут… ничего так. Мило.

Он окинул взглядом крохотную гостиную, совмещённую с кухней. Квартира была скромной, но чистой и уютной, с книгами на полке, парой комнатных растений и стареньким, но выглаженным кружевным покрывалом на диване.

— Ну, на зарплату медсестры большую не купишь и не снимешь, — пожала плечами Алёна, перекладывая бекон на тарелку.

— А так ты её снимаешь? — в его тоне промелькнуло лёгкое удивление, как будто он столкнулся с quaint, но любопытным обычаем.

— Да. А что?

— Ничего. Просто завтра же переезжаешь ко мне. Ты не против?

Вопрос прозвучал не как предложение, а как аккуратно сформулированный факт. Алёна на секунду замерла с кофейником в руке, потом повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. В них не было приказа — только спокойная уверенность и обещание чего-то большего.

— Нет, — выдохнула она, и её лицо озарила улыбка. — Я только за!

После завтрака они перебрались на диван. Стас сидел, откинувшись на спинку, а Алёна устроилась, положив голову ему на колени. Он рассеянно, почти медитативно водил пальцами по её волосам, распуская пряди и снова собирая их. Она лежала с закрытыми глазами, и это простое прикосновение было гипнотическим, стирающим все вчерашние страхи. В эту секунду не было ни демонов, ни пожаров, ни летающих гопников — только тепло его ладони, стук его сердца где-то выше и тихое гудение телевизора.

Тишину разорвал вибратор телефона. Резкая, назойливая трель. Стас вздохнул, словно возвращаясь из далёкого путешествия, и потянулся к аппарату. Звонил Макс. Разговор был коротким. «Срочное дело. Не терпит отлагательств. Приходи.»

— Ладно, я побежал, — сказал Стас, уже вставая, его голос снова стал чётким, деловым. Он наклонился, поцеловал её в лоб, а потом — в губы, уже без прежней неги, но с какой-то стремительной нежностью. — Целую. Желаю провести сегодня незабываемый вечер.

Он вышел из комнаты. Через минуту Алёна услышала, как в прихожей щёлкнул замок шкафа. Он надел свой любимый, безупречно сидящий костюм от Armani — тот самый, в котором появлялся в больнице и который, казалось, был его второй кожей. «Надо будет его почистить, — мелькнуло у неё в голове, — ходит в нём, не снимая, уже какую неделю.»

Проводив его взглядом, она ещё несколько минут лежала, прислушиваясь к неожиданно громкой тишине, которая воцарилась в квартире. Потом встряхнулась, взяла телефон и набрала номер Юли. Пора было договариваться о деталях на вечер. О вечере, который должен был стать для неё первым шагом в новую жизнь — или последним прощанием со старой. Она ещё не знала, что именно.

У входа в клуб кипела жизнь. Толпа жаждущих веселья, блеск нарядов, придирчивые взгляды вышибал. Юля и Алёна прошли фейсконтроль с лёгкостью, которую сама Алёна ещё не до конца осознавала — аура «своих» работала безотказно.

Внутри был привычный ад: грохот басов, выкрикиваемый поверх музыки смех, мигающие стробоскопы и пылающий под потолком зеркальный шар, разбрасывающий по залу осколки света. Девушки пробились к бару, заказали яркие, шипящие безалкогольные коктейли — Юля следила за трезвостью, это было негласным правилом.

Сидя на высоких стульях, они наблюдали за танцполом. К ним подошли ещё две девушки — «подружки» Юли, как она представила. Завязался оживлённый, громкий из-за музыки разговор. Потом подвалили парни — нагловатые, уверенные в себе. Пригласили на танец. Юля и Алёна вежливо, но твёрдо отказались, сославшись на негласное правило «только со своими» и срочную нужду в дамской комнате. Остальные четверо с радостным визгом ринулись в гущу танцующих.

Оставшись вдвоём, они заказали ещё по коктейлю.

— А тут ничего так, — прокричала Алёна на ухо Юле, осматривая зал.

— Это ещё так, серенько, — улыбнулась в ответ Юля. — Поверь, я видела получше. Вон, глянь, — кивнула она в сторону своих подруг, которые уже терялись в толпе с теми парнями, — похоже, у кого-то сегодня будет счастливая ночка.

Алёна вдруг побледнела и схватилась за край стойки.

— Я… что-то нехорошо себя чувствую. Пойду выйду, воздуху глотну.

— Подожди, я с тобой.

Они направились к выходу, протискиваясь сквозь тела. У раздевалки Алёна остановилась.

— Подожди меня тут, я быстро, — кивнула она в сторону двери с женским силуэтом и скрылась в коротком коридорчике.

Она не успела сделать и трёх шагов. Из ниши, где висел платный гардероб, выдвинулась тень. Чьи-то крепкие, обезличенные в полумраке руки схватили её сзади, одна — за горло, другая — за рот, заглушая любой звук. Её резко потащили вглубь, в тёмную, неосвещённую часть холла, где пахло пылью и старым пивом.

Не найдя Алёну в туалете, Юля вышла назад, в зал. Тревога, холодная и острая, кольнула под рёбра. Она стала искать: прошлась вдоль бара, вглядывалась в мельтешение на танцполе, заглянула в курилку. Нигде. «Может, вышла на улицу без меня?» — промелькнуло, но что-то внутри настойчиво твердило: нет.

Решив проверить туалет ещё раз, она уже поворачивала обратно, когда к ней подошёл мужчина. Он был в тёмной, немаркой одежде, лицо его было обычным, ничем не примечательным, кроме холодной, ехидной улыбки, которая казалась нарисованной.

— Ищешь свою подружку? — спросил он, и его голос был неприятно гладким.

Юля замерла, ощущая, как по спине бегут мурашки. Он знал.

— Да. Где она? Что с ней?

— Всё о’кей, — он сделал шаг ближе, и от него пахло дешёвым табаком и потом. — Мои друзья сейчас… поиграют с ней немного. А потом, — его взгляд скользнул по ней с головы до ног, — мы и с тобой развлечёмся. Весело будет.

Он внезапно схватил её за запястья. Хватка была железной, тренированной. Он потянул её за собой, туда же, в темноту.

— Не думаю, что так будет верно, — сквозь зубы прошипела Юля и резко, со всей силы, дёрнулась на себя, используя его же инерцию. Его пальцы на миг ослабли — ей хватило этого, чтобы вырвать одну руку.

Парень опешил. Видимо, он привык, что девушки в таких ситуациях цепенеют или плачут.

— Эй, кобылка! — его шёпот стал злым и грубым. Он рванулся вперёд, вцепился ей в волосы у самого затылка и грубо, с болью, дёрнул голову назад. — А ну-ка веди себя тихо! А то щас будет плохо… очень плохо.

Его лицо было в сантиметре от её. Юля видела жёлтые зубы, расширенные зрачки и ту самую, примитивную жестокость, против которой её уроки Каина о системах Ада казались бесполезной абстракцией. Здесь и сейчас правила диктовал грубая сила. И ей нужно было решить, как ответить.

Пройдя мимо дамской, нападавший втолкнул Юлю в подсобку у служебного выхода. Внутри, в тусклом свете, Алёна прижалась к стене. Её платье было разорвано, тушь размазана, на коже краснели синяки от пальцев. Трое парней стояли вокруг.

Вошли. И тогда вошедший парень резко дёрнулся вперёд и грохнулся на пол. Трое других обернулись — но было поздно.

Стас и Макс уже были в комнате. Они появились бесшумно, как сгустившаяся из мрака тень. Макс одной рукой вцепился в глотку одному, другой поймал второго. Стас обхватил сзади третьего, и тот замер, парализованный.

Юля рванулась к Алёне, накинула на неё свою куртку. Стас сбросил свой пиджак и укутал её, ткань пахла дорогим парфюмом и чем-то древним.

И тогда мир перевернулся. Давление в ушах, тошнота — и они уже стояли в глубокой, сырой подворотне на безлюдной улице. Гул клуба доносился издалека.

Юля держала Алёну, которая смотрела широкими, невидящими глазами. А над ними, в чёрном прямоугольнике неба, разворачивалось представление.

Макс и Стас больше не были людьми. Это были два силуэта из тьмы, с огромными, распростёртыми крыльями. Четверо нападавших висели в воздухе, и крылатые тени «играли» с ними: подбрасывали, хлопали, сталкивали.

Одно из существ — то, что было Максом — спустилось вниз, его форма потекла, сжалась, приняв человеческий облик. Он подошёл к девушкам.

— Каин услышал твой зов, — сказал он Юле, но смотрел на Алёну. Его голос звучал с металлическим эхом. — Он был занят. Велел нам разобраться.

— Не надо бояться того, что видишь, — произнёс он, и в его улыбке не было ничего успокаивающего. — Это и есть настоящий мир. Просто тебе раньше показывали только обложку.

Он оттолкнулся от земли — его подхватил и унёс вверх невидимый поток — и снова присоединился к Стасу.

Алёна задыхалась, её взгляд прилип к небу. И тогда в чистом, звёздном небе над ними рассеклась молния с глухим хлопком. Взвились клубы чёрного дыма.

И в центре, медленно взмахивая огромными, кожистыми крыльями цвета воронова крыла, возникло третье существо. Оно было больше, древнее. Два других мгновенно замерли, отпустили своих жертв и склонили головы в глубоком поклоне.

— Кай! — крикнула Юля, и в её голосе прозвучали радость и триумф. Она помахала рукой.

Существо в небе развернулось в их сторону. Алёна почувствовала на себе тяжесть его взгляда — всеобъемлющего, бесконечно старого. Оно медленно кивнуло в ответ Юле. Жест равного своему избраннику.

Алёна опешила. Её мозг, перегруженный невозможными образами, сдался. Она не понимала. Она только видела. И этого было достаточно, чтобы понять: её прежняя жизнь закончилась. Новая — только что началась здесь, в этой вонючей подворотне, под взглядом крылатого кошмара и в объятиях девушки, которая звала его по имени.

— Как?.. Как это всё возможно? — мысли кружились в голове Алёны, бессильные и обрывочные, пока она смотрела на крылатых существ в небе.

Неожиданно она почувствовала прикосновение — нежные, но твёрдые руки обняли её сзади, сомкнулись на её животе. Она обернулась и увидела Стаса. Настоящего, человечного, с той же знакомой улыбкой. Но теперь она знала, что это — лишь маска, натянутая на бездну.

— Как? — выдохнула она уже вслух, вцепившись в его руку. — Кто вы такие на самом деле?

— Думаю, пришло время тебе всё узнать, — сказал он тихо, и в его глазах промелькнуло нечто среднее между нежностью и безжалостной ясностью. Он обнял её крепче.

И тогда она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Легкие босоножки слетели и мягко шлёпнулись на асфальт. Алёна взвизгнула и инстинктивно вцепилась в его руки. Она посмотрела вниз — на удаляющуюся, грязную мостовую, потом — на того, кто её держит.

Стас снова изменился. Его человеческий облик растворился, как дым. Теперь её держало то самое крылатое существо — кожа, отливающая в темноте перламутром, мощные мышцы, ощутимые даже сквозь ткань её платья. Но его хватка была невероятно нежной, почти бережной. Её сердце, вопреки всему, подсказывало: не бойся. Но разум отказывался верить, наблюдая за происходящим внизу.

Там Каин парил в центре подворотни. Он одним движением, будто разрывая пергамент, разорвал пополам тело одного из нападавших и отшвырнул окровавленные части в разные стороны. Двое оставшихся, прижавшись друг к другу, в немом, животном ужасе наблюдали, как он плавно развернулся и схватил второго, подняв его за шиворот, как котёнка.

И всё это время другое, столь же чудовищное существо (Стас) нежно держало на руках девушку.

— Кто?.. — голос Каина прозвучал не как рёв, а как низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стены. — Кто из вас смел поднять руку на мою девочку?

— Мы не хотели! Мы не знали! — залепетали парни в унисон, их голоса сорвались в визг. — Мы не знали, чья она!

Стас плавно опустился, как пушинка, и передал Алёну в объятия Юле. Та приняла её, крепко прижав к себе.

— Всё хорошо, — шептала Юля, гладя её по волосам, но её взгляд был прикован к небу.

Освободившись, Стас взмыл вверх. Он схватил одного из оставшихся парней и начал подбрасывать его, как мячик, всё выше и выше, не давая упасть, превращая его тело в игрушку в жестокой, беззвучной игре. С противоположной стороны к нему присоединились Каин и Макс. Трое существ свили в воздухе смертельный хоровод вокруг последней жертвы.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось.

Тишина. Больше не было криков, не было хлопков крыльев. Только ночной ветерок в подворотне.

На грязной, залитой тёмными пятнами мостовой лежали то, что осталось от четверых парней. Картина была настолько сюрреалистично-жестокой, что мозг Алёны отказался воспринимать её как реальность. Это было похоже на декорацию к самому мрачному фильму ужасов.

Каин, снова в своём человеческом, безупречном облике, мягко ступил на землю. Он подошёл к Юле и Алёне. Его взгляд скользнул по лицу Алёны — оценяющий, проницательный.

— Теперь ты видишь, — сказал он, и его голос был странно спокоен. — Иногда чтобы защитить своё, приходится стирать чужое с лица земли. Без сожалений. Добро пожаловать в мир, где правила пишутся кровью.

Алёна смотрела на него, потом на Юлю, на Стаса, принявшего свой обычный вид и поправляющего манжеты. Она смотрела на кровавую мостовую и на спокойные лица существ, которые только что её устроили.

Её старый мир лежал там, в этих тёмных лужах. А новый — стоял перед ней, предлагая руку. И она понимала, что выбора у неё больше нет. Страх смешался с ошеломляющим, запретным облегчением. Они были монстрами. Но они были её монстрами. И больше никто никогда не посмеет её тронуть.

Самаэль сидел рядом с парнем на обочине, его поза была терпеливой, почти отеческой. Две реальности накладывались друг на друга: здесь, в их пузыре тишины, и там — где медики суетились вокруг разбитой машины и неподвижного тела.

— Ну что же ты, — голос Самаэля был мягок, но в нём вибрировала стальная струна нетерпения. — Давай решайся. Или всё остаётся как есть… или ты — цел и невредим — возвращаешься к своей невесте. Выбор прост, как выстрел.

— Я… я согласен на ваши условия, — выдавил из себя Игорь, и его «голос» был похож на шелест сухих листьев. — Где надо подписать?

Самаэль развернул перед ним пергамент, пожелтевший от времени, которого у него было в избытке. Длинный палец с идеально остриженным ногтем ткнул в пустую строку внизу.— Здесь.

Игорь потянулся, инстинктивно ища ручку. Вместо неё он получил молниеносное, точное движение. Лезвие небольшого, изящного клинка, который Самаэль держал в другой руке, блеснуло и чиркнуло по подушечке его большого пальца. Выступила капля тёмной, почти чёрной в этом свете крови.

— Кровью, мой друг, — прошептал Самаэль, и его глаза вспыхнули холодным огнём. — Только кровью подписывают такие договоры. Это скрепляет. Навеки.

Игорь, сжимая палец, прижал его к пергаменту. В тот же миг он почувствовал. Не просто вернулся в тело — его встретила волна боли. Острая, раскалённая спица в правой ноге — перелом. Тупая, пульсирующая боль во всём теле — ушибы. И гул, настойчивый, как шум моря в раковине, в голове — сотрясение.

Он открыл глаза. Над ним склонилось лицо врача в очках.

— Как вы себя чувствуете? У вас перелом ноги, множественные ушибы, лёгкое сотрясение, — голос доносился сквозь вату.

— Голова… гудит, — пробормотал Игорь, его взгляд искал в воздухе расплывающийся, улыбающийся образ Самаэля, который таял, как мираж.

— Это нормально, вы же ударились головой. Главное — вы живы.

— Ага… жив, — мысленно эхом отозвался Игорь.

И тут, прямо в его сознании, прозвучал голос. Чёткий, ясный и не принадлежащий ему: «Мы следим за тобой. Не забывай.»

Скорая, мигнув сиреной, уехала, увозя свою живую, но уже не совсем свою добычу.

Самаэль, оставшись один, подошёл к искореженному автомобилю. Рядом уже копошился водитель эвакуатора, цепляя трос. Из тени отделился Каин.

— Ну что, наш друг подписал? — спросил он. — Прости, что пришлось отлучиться. Юле и её новой подруге угрожала опасность.

— Пустое, — Самаэль махнул рукой. — Ты же знаешь, как мы все относимся к нашей дорогой Юлечке. Да, подписал. Правда, поёрзал немного.

— Это хорошо, — Каин кивнул, его взгляд скользнул по эвакуаторщику, который, насвистывая, возился с лебёдкой. — Я смотрю, ты нашёл себе… новую жертву? Не с пустыми же руками возвращаться.

Самаэль улыбнулся — широко, демонстративно. Он сделал несколько шагов к рабочему, сокращая расстояние с неестественной скоростью. Он подошёл так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Эй, мужик, — тихо сказал Самаэль.

Водитель эвакуатора поднял глаза от замка и увидел. Не человека. Страшное, искажённое лицо демона с горящими угольками глаз, кожей цвета пепла и слишком широкой улыбкой, полной игл. Он закричал — коротко, хрипло, всем нутром. Инстинктивно замахал руками, пытаясь отшатнуться.

Потом затих. Резко и окончательно. Его тело обмякло, по ногам потекли струйки, образуя на асфальте тёмное, позорное пятно.

— Ну надо же, — с лёгким сожалением констатировал Самаэль, глядя на пятно. — Обоссался. Какая неаккуратность.

Он наклонился, взял ещё тёплое тело рабочего, легко взвалил его себе на плечо, как мешок с углём. Потом оглянулся на Каина.

— Ладно, я пошёл. Отчитаюсь перед Повелителем о новом контракте. И… о пополнении запасов.

Он оттолкнулся от земли. Не было ни взмаха крыльев (хотя они, возможно, и были), ни яркой вспышки. Он просто исчез, растворившись в ночном воздухе, унося с собой свою бессловесную, случайную добычу.

Каин остался стоять один у разбитой машины. Он закурил, глядя на пятно мочи на асфальте. Очередной вечер. Очередная сделка. Очередная смерть. Всё шло по плану. Скучноватый, но безупречный план вечности.

Алёна сидела, обхватив колени, и слушала. Голоса Юли, Стаса и Макса переплетались, создавая картину, которую её разум отчаянно отторгал.

— Не может быть, — перебила она, когда пауза затянулась. — Это показалось. В клубе... эти коктейли... кто знает, что туда могли подмешать. У меня потом голова кружилась. Это были галлюцинации. Крылатые существа? Это — птицы. Или летучие мыши. Только и всего.

Она говорила быстро, с вызовом, почти моля их согласиться с этой простой, спасительной ложью.

— Хорошо, — тихо сказал Макс. — Тогда смотри.

Он откинулся на спинку стула, и его облик заколебался, поплыл. Кожа отлила тёмным перламутром, а со спины вырвались и распахнулись два мощных крыла, отбрасывающие на стены странные тени. Он легко поднялся в воздух, перевернулся и встал на потолок, как на полу. Потом спокойно уселся, скрестив ноги, и снова стал обычным Максом, который смотрел на неё сверху вниз с лёгкой усмешкой.

Алёна онемела. Воздух словно выкачали из комнаты.

— Ты... — она повернулась к Юле, и в её глазах читалась мольба. — Ты тоже такая же?

— Нет, — мягко ответила Юля. — Я — как ты. Обычный человек. Хотя они... — она кивнула на парней, — тоже когда-то были людьми.

— А мы и сейчас — люди, — в унисон произнесли Стас и Макс. — Просто иногда... меняем кожу. Как костюм.

Стас подошёл и присел перед Алёной на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Ты не должна нас бояться, — сказал он, и его голос был непривычно серьёзным. — Мы не причиняем вреда тем, кого... считаем своими.

— Это... правда? — прошептала Алёна, вглядываясь в его глаза, ища хоть капли лжи. — Ты не сделаешь мне ничего плохого?

— Правда.

Он обнял её, и это объятие было крепким, почти удушающим, но в нём была какая-то странная, нерушимая гарантия. В этом мире кошмаров это объятие стало её первым якорем.

— Ладно, нам пора, — сказали одновременно Стас и Макс, поднимаясь. — Скоро ещё увидимся.

Стас наклонился, поцеловал Алёну в губы — быстро, но с такой интенсивностью, что это ощущение осталось на её коже даже после того, как он... растворился. Не исчез — именно растворился, как тень на рассвете. И только тепло его губ и запах его кожи ещё витали в воздухе, как призрак.

В наступившей тишине Юля вздохнула и поднялась, чтобы заварить чай.

— Кстати, ты знаешь, — начала она задумчиво, — что граф Дракула — совсем не прародитель всех вампиров? Он просто основал один из древних кланов. А первым... был Иуда.

Алёна молча смотрела на неё.

— После смерти ему не было покоя. Рай закрыт. Ад... его не ждал — он же был учеником Христа. Так и стал тем, кто бродит в тенях двух миров. Не живой и не мёртвый. Это мне Каин рассказывал.

— Ого... — выдохнула Алёна. Потом спросила, цепляясь за ещё одну ниточку нормальности: — А твой Каин... и правда сын Адама и Евы?

— Правда. Я и сама поначалу не верила. Думала — красивый миф, чтобы произвести впечатление.

— Я... я всё ещё боюсь. Всёго, что видела и слышала.

— Забудь, — просто сказала Юля, ставя перед ней чашку. — Не пытайся это анализировать. Просто прими, как факт. Так легче. Пойдём, поможешь мне ужин готовить. Наши мужчины скоро вернутся, проголодаются.

— Скажи... — Алёна нерешительно потянулась за сахаром, — а ты видела... других? Монстров?

— Демонов, — поправила её Юля без упрёка. — Да, видела. Многих. Я даже там была. — Она ткнула пальцем вниз, в пол. — В гостях. У самого Люцифера. И знаешь, он совсем не такой, как его малюют.

Алёна смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас, недоверие и жадное, запретное любопытство.

И они пошли на кухню. Говорили о страшных, древних вещах — о демонах, о первых людях, о дьяволе — на фоне совершенно обычных звуков: стука ножа по разделочной доске, шипения масла на сковороде, бульканья воды в чайнике. И в этом абсурдном контрасте тайное начало потихоньку становиться частью повседневности. Рушилась стена. И на её месте, пока ещё шатко, вырастал мост. Мост между мирами и между двумя девушками, которых судьба (или чья-то воля) свела в одной точке этой новой, пугающей реальности.

Часть 4-я.

Алёна попадает за гранью реальности

Юля лежала под тёплым одеялом, уткнувшись лицом в шею Каина. Его пальцы медленно, гипнотически перебирали пряди её волос, и от этого простого движения по спине разливалось ленивое, сладкое тепло. У их ног, свернувшись в тёплый, мурлыкающий клубок, спала Эльза. Это был островок абсолютного, защищённого покоя.

— Кай, — прошептала Юля, не открывая глаз. — Алёна хочет побывать там. Где и я была однажды. Хочет всё увидеть своими глазами. Убедиться сама.

— Хорошо, — его голос прозвучал низко, прямо у её уха. — Попрошу Самаэля. Он проведёт её. У него талант гида.

— Можно мне с ней? Чтобы ей не так страшно было?

— Думаю, можно, — он поцеловал её в макушку. — Но ты будешь рядом только как свидетель. Не вмешивайся. Урок должен быть усвоен.

Юля задумчиво кивнула, потом потянулась и зевнула.

— Что-то я кушать захотела. Чай будешь?

— Буду. А с чем?

— Торт остался. Будешь?

— Буду, — он рассмеялся, и этот звук был таким редким и искренним, что она улыбнулась в ответ.

— Ну тогда вставай, пошли!

Они сбросили одеяло и, как дети, с дурацким смехом помчались наперегонки по тёмному коридору на кухню, стараясь не наступить на кошку, которая с негодующим «мяу!» шмыгнула в сторону.

Пока они пили чай с тортом, пришла и Эльза. Она села в позе сфинкса и уставилась на них своими ярко-жёлтыми, не моргающими глазами, беззвучно заявляя о своих правах на ночной перекус. Каин положил ей в миску свежего мяса, а Юля налила воды.

— Как тогда, в прошлый раз, — кокетливо сказала Юля, облизывая ложку. — Покатаешь меня? Хочу посмотреть на ночной город с высоты.

— Хорошо, — согласился Каин, допивая чай. — Дай мне хоть глоток сделать, а то я с тортом управляться буду.

Они вышли на балкон. Ночной воздух был прохладным и звонким. Юля обвила его руками за шею, прижалась всем телом.

— Крепче держись, — сказал он, и его руки обняли её крепко, но с той самой, отработанной веками аккуратностью, которая никогда не причиняла боли, только вселяла уверенность.

Она зажмурилась. Было не страшно — было предвкушение. Ощущение ветра, свистящего в ушах, чувство невесомости, когда земля уходит из-под ног… Она ждала этого.

Открыв глаза, она уже видела ночной город далеко-далеко внизу. Не с балкона. Они парили высоко в воздухе, и под ними расстилалось море тусклых городских огней, прорезанное тёмными лентами рек и магистралей. Ветер трепал её волосы, но в объятиях Каина было тепло и абсолютно безопасно.

— Красиво, — прошептала она.

— Да, — просто ответил он, и его крылья, невидимые в темноте, сделали один плавный, мощный взмах, унося их выше, к звёздам, которые здесь, над городским смогом, казались такими близкими и яркими. Это был их маленький, личный ритуал. Побег из ада — в небо.

Алёна проснулась от сладкого, густого запаха свежесмолотого кофе. Она потянулась в постели, нежась в тепле, и уже собиралась вставать, когда дверь приоткрылась. На пороге стоял Стас с небольшим подносом в руках. На нём дымилась чашка и лежала аккуратная яичница с тостом.

— Доброе утро.

— Доброе… — она села, всё ещё сонная, и приняла поднос.

— Вот тебе завтрак.

Позавтракав, она наконец встала и, совершенно нагая, с лёгкостью, которую давала новая, странная уверенность, прошла в ванную. Стас тем временем устроился в кресле и листал старый, потрёпанный школьный фотоальбом — артефакт из совсем другой, забытой жизни.

Выйдя из душа, Алёна, уже одетая, подошла к окну.

— Стас, пойдём гулять. Смотри, какая погода!

Они гуляли целый день. Парки, кафе с мороженым, набережная — обычные маршруты обычной пары. Возвращались поздно, через самый тёмный, глухой участок парка, где фонари не горели. Алёна не боялась. Рядом с ним — было нечего бояться.

Вдруг впереди, сквозь деревья, мелькнули отблески живого огня. Не фонари — именно костра. И не одного. Подойдя ближе, они увидели кружок людей в длинных чёрных плащах с капюшонами. Тихие голоса, монотонное чтение, странные символы, нарисованные на земле. Сектанты.

— Стас, мне страшно, — прошептала Алёна, вцепившись ему в руку.

— Не бойся, — его голос был спокоен, даже снисходителен. — Это всего лишь самодеятельность. Они думают, что поклоняются Тьме. Своими ритуалами могут разве что рассмешить Люцифера. Или, в лучшем случае, приманить какого-нибудь мелкого, голодного бесёнка.

Из тени прямо перед ними материализовался Самаэль в своём облике изящного старика. Он с интересом оглядел сцену.

— Миленькая у тебя девушка, — сказал он Стасу, не сводя с Алёны проницательного взгляда. — Прям хорошенькая. И сколько тут… свежего мяса. Глаза разбегаются. Эх, люди-люди… Ничему их жизнь не учит.

— Стас, кто это? — Алёна прижалась к нему сильнее.

— Самаэль. Не бойся.

— Не бойтесь меня, дитя моё, — голос старика звучал почти ласково. — Я не причиняю вреда… друзьям Каина.

— Дорогая, подожди меня тут. Я скоро, — сказал Стас, высвобождая свою руку. Его лицо стало пустым, сосредоточенным. Вместе с Самаэлем они вышли из-под сени деревьев на свет костра.

— Кто вы? — окликнул их один из «посвящённых», и в его голосе звучала не столько угроза, сколько испуг.

— Мы — то, о чём вы тут тщетно молитесь, — бархатно произнёс Самаэль и сделал шаг прямо в центр пылающего костра. Огонь лизнул его, но не спалил — он стоял посреди пламени, как в тёплой ванне, его силуэт колебался в жарком мареве.

— Мы — то, чего вы боитесь, даже не зная, — сказал Стас, и его облик поплыл, потемнел, вытянулся. Из спины вырвались крылья, а лицо исказилось в маске первобытной хищной ярости. Он молнией метнулся вперёд, схватил ближайшего сектанта и, не прилагая видимых усилий, разорвал его пополам, как тряпичную куклу. Тёплые брызги ударили в лица остальных.

— Мы — смерть, которую вы так наивно призывали, — закончил Самаэль, выходя из огня и сбрасывая с себя личину старика. В свете пламени предстало его истинное обличиье — кожистое, рогатое, с глазами, пылающими холодным адским пламенем.

В парке начался ад. Не метафорический — самый что ни на есть буквальный. Дикие крики, визги, рёв, хруст костей и тот самый, леденящий душу, нечеловеческий хохот, что не мог принадлежать ни одному живому существу на земле.

Один из сектантов, обезумев от ужаса, заметил Алёну, стоявшую в отдалении. Он рванулся к ней, как к последнему заложнику. Грубо схватил её за волосы и прижал к себе, приставив к её горлу длинный, загнутый ритуальный нож.

— ХВАТИТ! — закричал он, и его голос сорвался в истерический визг. — Я ей глотку вскрою! Кто вы такие? Что вам надо?!

Лезвие холодным леденком прижалось к её коже.

— Ох, парень, — с искренним сожалением покачал головой Самаэль, снова приняв человеческий вид. — Это ты зря.

Стас двинулся. Не побежал — исчез с места и появился рядом с ними быстрее, чем человек может моргнуть. Одним резким, чётким движением он отшвырнул Алёну в сторону — прямо в готовые руки Самаэля — и вцепился в руку нападавшего. Прозвучал громкий, сухой щелчок — перелом. Парень вскрикнул, нож выпал.

Но Стас не остановился. Его рука (или то, что сейчас было рукой) схватила сектанта за горло и сжала. Раздался хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки. Глаза несчастного буквально выперли из орбит и повисли на тонких, кровавых нитках нервов. Стас разжал пальцы, и безжизненное тело рухнуло к его ногам.

Он повернулся. Самаэль уже отпустил Алёну. Она стояла, бледная как смерть, дрожа, не в силах отвести взгляд от того места, где минуту назад были живые люди.

Стас подошёл и обнял её. Его облик уже снова был человеческим, но от него всё ещё веяло морозным дыханием абсолютной, безэмоциональной силы.

— Они сами виноваты, — сказал он тихо, гладя её по волосам. — Нельзя играть с огнём, не зная, кто его разжигал. Они звали монстров. Монстры пришли.

Алёна молча смотрела туда, где пылали костры. Теперь они освещали не ритуальный круг, а настоящую бойню. Море крови. Разорванные, искалеченные тела. Запах смерти, перебивающий дым.

Она поняла сегодня главный урок: её новые защитники были не просто сильными. Они были стихией. И буря, вызванная для её защиты, не щадила никого на своём пути. И в этом не было ни злобы, ни ярости. Только холодная, неумолимая эффективность. Домой они шли молча. А в голове у Алёны звучала только одна мысль: «А что, если однажды я окажусь по ту сторону их защиты?»

Самаэль, шагавший чуть впереди, остановился. Он медленно повернул к ней голову, и в свете далёкого уличного фонаря его лицо старика озарила широкая, беззубая, бесконечно древняя улыбка.

— Дитя… — прошептал он, и его голос прозвучал не в ушах, а прямо в самой ткани её сознания, будто кто-то провёл холодными пальцами по извилинам мозга. — Я слышу ваши мысли. Будьте осторожны в своих желаниях… они имеют свойство сбываться в нашем мире. Особенно тихие, дрожащие, страшные желания.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в самую душу. Потом кивнул, словно старый учитель, довольный сообразительностью, но предостерегающий от ошибки.

И начал растворяться. Не уходить — именно растворяться. Его контуры стали прозрачными, воздух там, где он стоял, заколебался, как над раскалённым асфальтом, а затем — ничего. От него остался лишь лёгкий запах серы, смешанный с дорогим табаком, и ощущение тяжёлого, всевидящего взгляда, который всё ещё висел в ночном воздухе.

Алёна застыла. Её собственная мысль, такая личная и уязвимая, только что была прочитана вслух древним демоном. Это было хуже любого физического насилия. Это было вторжение в последнее убежище — в её собственный разум. Страх сменился чистым, беспомощным ужасом. Не осталось ни одной тайной щёлочки, где можно было бы спрятаться.

Стас, почувствовав, как она вся напряглась, крепче обнял её за плечи.

— Не обращай внимания, — сказал он просто. — Он просто напомнил тебе правило: здесь мысли — это тоже поступки. Учись контролировать их. Или они начнут контролировать тебя.

Но его слова уже не могли утешить. Почва под ногами Алёны, которая только начала казаться твёрдой, снова превратилась в зыбкий, предательский туман. Она шла домой, держась за руку своего демона-любовника, и понимала, что самые страшные монстры — не те, что разрывают тела в парке. Самые страшные монстры живут внутри системы, которую она только что начала изучать. И они только что дали ей понять, что видят её насквозь. Игра началась по-настоящему. И первое правило было ясно: не думай о том, чего боишься. Потому что они это услышат.

Каин и Юля сидели на самом краю крыши, их ноги свисали в пустоту. Под ними расстилался гипнотический узор ночного города — бесчисленные огни, тихий гул, иллюзия спящей жизни. Он обнимал её за плечи, а она прижималась к нему, чувствуя под щекой прохладу его шерстяного пальто.

В двух шагах от них воздух сгустился, задрожал, и из этой дрожи материализовался Самаэль. Он подошёл бесшумно, как тень, и присел рядом, приняв облик мудрого старика.

— Вечер добрый, — произнёс он и, не дожидаясь ответа, начал рассказ. Голос его был ровным, будто он докладывал о погоде. — В парке, что неподалёку от дома вашего протеже Стаса, сегодня случилась… санитарная чистка. Самодеятельные поклонники Тьмы решили устроить шабаш. Мы вынесли мусор.

Юля почувствовала, как рука Каина на её плече слегка сжалась.

— Всех? — спросил Каин, и в его вопросе не было ни сомнения, ни осуждения. Был запрос о качестве работы.

— Всех. Будь уверен. Ни пылинки не осталось, — Самаэль улыбнулся уголками губ. — Хотя одна юная особа получила небольшой… практический урок.

— Это хорошо, — констатировал Каин.

Наступила пауза. Самаэль повернулся к Каину, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на ностальгическую усмешку.

— А помнишь, как я тебя всему учил? — спросил он тихо. — Как ты, весь в крови и ярости, пришёл тогда ко мне, решив, что служение — это просто меч и убийство? Как я объяснял тебе, что истинная сила — в терпении, в контракте, в порядке?

Каин медленно кивнул, его взгляд ушёл куда-то вдаль, в те самые, давние тысячелетия.

— Помню.

Он поднялся, отряхивая ладони. Юля потянулась за ним, сделав неловкое движение, и вдруг — край под ногой оказался ближе, чем она думала. Каблук скользнул по гладкому парапету. Она потеряла равновесие. Мир перевернулся.

Полет. Не тот, что с Каиным — падение. Ветер свистел в ушах, огни города превратились в молниеносные полосы. Перед её внутренним взором, с нелепой скоростью, пронеслась вся её жизнь. Она не испугалась. Не успела. Была лишь одна, странно спокойная мысль: «Даже если сейчас всё кончится… я всё равно буду с ним. Как-нибудь. Где-нибудь.»

Но конец не наступил. Падение резко, беззвучно оборвалось. Её подхватили крепкие, но удивительно мягкие руки. Она открыла глаза и увидела над собой лицо Самаэля — не старика, а то самое, древнее и безжалостное, но сейчас в его глазах светилась искра почти человеческой озабоченности.

Он не взлетел. Он просто поднялся обратно на крышу, будто падающее тело обладало отрицательным весом, и бережно, с почтением, передал её в объятия Каина. Тот принял её, прижал к груди так крепко, что у неё перехватило дыхание.

Самаэль отступил на шаг, кивнул Каину, а потом наклонился к самому уху Юли. Его губы почти коснулись её кожи, а шёпот был таким тихим, что больше напоминал мысль, вложенную прямо в сознание:

— Помни, дитя: в нашем мире мысли — не просто слова. Они — семена. Будь осторожна в том, что выращиваешь в тишине своего сердца. Они материальны.

Он выпрямился, улыбнулся им обоим своей загадочной улыбкой и начал таять. Не уходить — именно таять, растворяясь в ночном воздухе, пока от него не осталось лишь легкое помутнение в том месте, где он только что стоял.

Каин ещё несколько секунд молча держал Юлю, потом отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Не испугалась?

Она покачала головой. Искренне. Страх пришёл позже, уже от осознания произошедшего. А в тот миг было только абсолютное доверие к тому, что её не отпустят.

— Нет. Нисколько.

— Ладно, — он вздохнул, и в его голосе прозвучала странная смесь облегчения и усталости. — Пойдём домой. Эльза уже наверное заждалась. Надо её покормить.

Он взял её за руку, и они пошли прочь от края. Юля шла, чувствуя под ногами твёрдую поверхность, но в голове у неё звенели слова Самаэля. Она украдкой взглянула на Каина. Он смотрел прямо перед собой, но его пальцы были крепко сцеплены с её пальцами. «Будь осторожна в том, что выращиваешь», — эхом отозвалось внутри. Она сжала его руку в ответ. Возможно, некоторые мысли всё-таки стоит выращивать. Самые крепкие. Самые верные.

Алёна сидела на кухне, сжимая в ладонях уже остывшую чашку. За окном был день, но в её голове царила густая, беспокойная ночь. Кадры из парка — огонь, тени, кровь, голос Самаэля в голове — навязчиво прокручивались, не давая покоя.

Чему верить? Чего ждать? Что значили эти слова — «мысли материальны»? Кто он, этот парень, в чьих объятиях она засыпает? И стоит ли… вообще доверять?

Она допила чай, поставила чашку со слишком громким, обвиняющим лязгом и подошла к Стасу. Он сидел в кресле, смотря в никуда, но его поза была неестественно внимательной, будто он слушал не её, а что-то за стенами квартиры.

— Стас, — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Кто ты такой на самом деле?

— Как кто? — он повернулся, и в его глазах промелькнула привычная, лёгкая улыбка, но сейчас она казалась маской. — Человек.

— Стас, не пугай меня, — она сделала шаг вперёд, и в её тоне зазвучала тихая, отчаянная решимость. — Лучше скажи правду. Я всё видела. Я хочу знать.

Он откинулся на спинку, и улыбка сползла с его лица. Осталось усталое, почти пустое выражение.

— Ну, хорошо. Я, как и Макс, — человек. Был. Когда-то. Как и сам Каин когда-то. Мы были людьми, пока по своей глупости и юношеской беспечности не погибли под колёсами машины. В один миг. — Он говорил ровно, без эмоций, как будто пересказывал чужую историю. — Потом мы попали туда. И нам был предложен выбор. Мы его сделали. Теперь я — тот, кто есть. Не человек. Не демон. Что-то… посередине. Солдат. Инструмент.

— Ты что… мёртв? — выдохнула Алёна. — Но ты же… жив. Ты дышишь. Я чувствую тепло твоего тела…

— Жив? — он горько усмехнулся. — Думаешь, Макс — жив? Каин — жив? Я дышу, потому что так надо. Сердце бьётся, потому что так удобно для маскировки. Я живу только потому, что принадлежу Люциферу. И Каину. Хотя Каин… и сам принадлежит Ему. Это не жизнь, Алёна. Это — служба. Вечная.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Алёна подошла к окну, её пальцы сжали холодный корпус телефона. Она набрала номер Юли, поговорила о чём-то простом, договорилась о встрече — якоря нормальности в море безумия.

Потом вернулась и, не говоря ни слова, легла на диван. Через несколько минут её тревожное, прерывистое дыхание сменилось тихим, ровным. Не сон покоя — сон истощения.

Стас поднялся, подошёл, долго смотрел на неё глазами, в которых бушевала странная смесь: любовь, боль, вина и та самая древняя пустота. Он осторожно, будто боясь разбудить призрак, укрыл её одеялом. Потом присел на пол рядом, запрокинул голову на сиденье дивана и закрыл глаза. Он не спал. Он сторожил.

Алёна проснулась за полночь. Стаса не было. В квартире стояла звенящая, необъяснимо враждебная тишина. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и уставилась в звёздное небо, на далёкие, равнодушные огни города.

— Не спишь? — голос прозвучал прямо за её спиной. Она не вздрогнула. Уже привыкла к его бесшумным появлениям.

— Нет. Где был?

— Дела, — ответил он одним словом, и в нём было всё: долг, тайна, кровь.

— Я тут думала… над тем, что ты сказал, — она обернулась к нему. Её лицо в полумраке было бледным, но решительным. — Я… принимаю. Принимаю тебя таким, какой ты есть. Я не знаю, что это значит. Но я выбираю верить.

— Обещаю, — он шагнул к ней, и его голос стал низким, почти хриплым от сдерживаемой эмоции. — Ты не пожалеешь.

Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была вся её хрупкая, новая отвага.

— Надеюсь. Ладно, пойдём спать. Уже слишком поздно.

— Пойдём, — сказал он и, крепко, почти властно обняв её за талию, притянул к себе. Его поцелуй был нежным, но в нём чувствовалась вся тяжесть его обещания и вся опасность их общего выбора. Они шли в спальню в обнимку — два существа в ночи, связанные странным договором: она приняла его тьму, а он поклялся охранять её свет. Как долго продлится это хрупкое перемирие — не знал никто. Даже он.

Юля стояла в полупустом парке, на руках прижимая к себе Эльзу. Кошачьи ярко-жёлтые глаза были прищурены, а хвост лениво обвивал её руку. Уже вечерело, длинные тени ложились на аллеи. Она присела на скамейку, ощущая под пальцами прохладный, неровный камень. Ожидание было не томительным — предвкушающим.

Вскоре по дорожке появилась Алёна. Они встретились объятием и лёгким поцелуем в щёку, как старые подруги, которых связывает не общее прошлое, а общая, страшная тайна.

— А зачем нам кошка? — тихо спросила Алёна, гладя Эльзу по голове.

— Скоро сама всё увидишь, — загадочно улыбнулась Юля. — Каин сказал, что Самаэль лично будет твоим гидом. Стас не может — у них там дела. — Она сделала паузу, давая значимости словам. — Это даже к лучшему. Самаэль покажет тебе его мир так, как никто другой. Ладно, идём, время не ждёт.

Они свернули с освещённой аллеи и подошли к высокому, унылому жилому дому из серого бетона. Юля уверенно повела её не к парадному, а к тяжёлой, облупленной двери в подвал. Та со скрипом поддалась. Внутри пахло сыростью, плесенью и вековой пылью. Юля щёлкнула небольшим, но ярким тактическим фонарём, луч которого выхватывал из мрака груды старого хлама, паутину и струйки воды на стенах.

Они шли вглубь, пока не нашли относительно сухой и ровный пятачок бетонного пола, скрытый от входа поворотом. Здесь Юля остановилась. Она опустила Эльзу на пол, достала из сумки четыре толстые чёрные свечи, расставила их по углам схематичного круга, который начертила каблуком прямо в пыли. Зажгла их спичкой — пламя заколебалось, но не погасло в застоявшемся воздухе.

Затем она встала в центр круга, закрыла глаза и начала нараспев произносить слова на языке, которого Алёна не знала. Звуки были низкими, вибрирующими, они странно отдавались в тесном подвале, будто пробуждая что-то в самых камнях.

Алёна наблюдала, не выпуская Эльзу из поля зрения. Кошка сидела снаружи круга, её спина была выгнута, а взгляд был прикован к пламени свечей.

— Ты готова? — резко спросила Юля, открыв глаза. В них отражались пляшущие огоньки.

— Да… Готова.

— Тогда дай мне руку. И не отводи глаз от глаз Эльзы. Смотри внимательно. В самую глубину.

Алёна протянула дрожащую руку. Пальцы Юли сомкнулись вокруг её запястья — холодные и твёрдые. Алёна послушно уставилась в золотисто-зелёные, узкие зрачки кошки.

И тогда её ударило. Не болью — волной леденящего, электрического ужаса, который пронзил её с макушки до пят. По спине пробежали мурашки, а затем потекла холодная, противная струйка пота. Воздух вокруг сгустился, загудел. Очертания подвала поплыли, стали прозрачными. Сквозь них проступало другое место — такие же стены, но будто высеченные из чёрного, влажного камня, и вместо запаха плесени — тяжёлый, сладковато-гнилостный смрад.

— Где мы? — прошептала она, её голос сорвался. — Что это за место? Как тут… воняет!

— Мы — там, где ты хотела побывать, — тихо, но чётко ответила Юля. Её лицо было сосредоточенным, почти суровым. — Добро пожаловать в прихожую. Теперь иди. Смотри. И запоминай.

Она отпустила её руку. Свечи погасли сами собой. Эльза, словно ничего не произошло, потянулась и пошла вперёд, в новую, вонючую темноту, оставляя на пыльном полу слабые светящиеся следы, как маячки. Девушки, держась за руки, последовали за ней. Подвал кончился. Началось нечто иное.

Они шли долго. Время в этом месте текло иначе — тягуче, густо, и Алёне казалось, что прошли часы, а может, и дни. Впереди, в вечных сумерках, на горизонте материализовалась фигура. Она приближалась не шагами — скользила над самым грунтом, и вскоре её можно было разглядеть.

Самаэль. Но не в облике старика — в своей истинной, величественно-ужасной форме: высокий, с кожей цвета тлеющего угля, в плаще из сплетённых теней. Только глаза горели знакомым умным, проницательным огнём.

— Самаэль! Рада вас видеть, — поздоровалась Юля, и в её тоне сквозило уважение, но не страх.

— И я вас, юная леди, — он склонил голову, и его взгляд перешёл на Алёну. — А это, я полагаю, наша любопытная гостья?

— Я… я вас знаю! — выдохнула Алёна, делая шаг вперёд. — Я видела вас раньше.

Но Самаэль уже не слушал. Его взор упал на чёрный комочек в её руках. Золотисто-жёлтые глаза Эльзы встретились с его пылающими угольками.

— Кошка… — прошипел он, и в его голосе прозвучало не гнев, а глубокое, древнее неодобрение, смешанное с отвращением. Он сделал шаг назад. — Юля. Ты же знаешь правила. Никаких кошек. Никогда.

— Знаю, — ответила Юля, слегка прижимая к себе Алёну, будто защищая. — Но я думала… ты не будешь сильно гневаться. Тем более мы ненадолго.

Самаэль замер, оценивая. Потом медленно, неохотно кивнул.

— Только потому, что Каин — мой друг. И потому что сам Повелитель велел исполнить ваши… маленькие капризы. — Его взгляд снова скользнул по кошке, и в нём мелькнуло что-то нечитаемое. — Видно, у него на вас свои планы. Будьте осторожны, дамы. Даже здесь некоторые планы имеют когти и хвосты.

Он развернулся и пошёл вперёд, но теперь держался от них на почтительном, в метр, расстоянии, как от источника заразы. Его шипастые плечи были напряжены.

Их экскурсия продолжилась. Алёна шла, широко раскрыв глаза, пытаясь впитать непостижимое. И её поразило не столько устройство мест — поведение обитателей. Каждая тварь, каждый демон-чиновник за своим каменным столом, завидев Юлю, замирал и склонял голову, целуя воздух: «Приветствую вас, миледи». А потом их взгляды, полные смеси страха и ненависти, переходили на кошку в её руках. Иные откровенно шипели, обнажая клыки. Даже могучий Самаэль всякий раз, оказываясь сбоку от Эльзы, непроизвольно вздрагивал и издавал тихое, предупреждающее шипение, будто его древняя сущность не могла сдержать инстинктивного отторжения.

Они дошли до Водопада Страха — оглушительной, ревущей стены света и теней, где вниз непрерывным потоком летели души. Шум был таким, что мысли разбегались. Алёна стояла, оглушённая, и только крепче прижимала к себе тёплое, мурлыкающее тельце — единственный источник знакомого, живого тепла в этом мире ледяного ужаса.

Обратный путь в подвал промелькнул как сон. Юля снова зажгла свечи, произнесла слова. Мир снова перевернулся. Они вышли на поверхность. Была глухая ночь.

Всю дорогу домой Алёна молчала. Слова застревали в горле. Она переваривала увиденное: бесконечные коридоры, поклоны Юле, работу инфернальной машины… и всеобщий, животный страх перед маленькой чёрной кошкой. Этот страх, исходящий от самих владык страха, был самым необъяснимым и самым пугающим открытием за весь вечер.

Она шла, чувствуя на своей руке лёгкий след — будто от прикосновения чьего-то холодного, нечеловеческого внимания. И понимала, что видела лишь прихожую. И что у Повелителя этого места действительно есть на них «планы». И что в этих планах, кажется, нашлось место не только для неё и Юли, но и для той, что сейчас мурлыкает у неё на груди, свернувшись тёплым, таинственным клубком.

Часть 5-я.

Исповедь Каина.

Языки пламени неспешно облизывали поленья в камине. В мягком, уютном кресле сидел святой аббат, погружённый в чтение молитвенника. В комнате горело множество свечей, и от их света было светло, как днём. Аббат отложил книгу, подошёл к очагу, чтобы кочергой собрать угли в тлеющую пирамиду, и с удовлетворением наблюдал за новыми всполохами огня.

Дверь приоткрылась беззвучно. Служанка внесла серебряное блюдо с жареным цыплёнком и графином красного вина. Не проронив ни слова, она так же тихо удалилась. Аббат налил вина в бокал, отпил и мысленно похвалил винодела — напиток был прекрасен: терпкий, с бархатистым послевкусием и тёплым ароматом.

Вдруг ему показалось, что в комнате стало душно. Он подошёл к окну, распахнул его и сделал несколько глубоких вдохов ночного воздуха. Вернувшись к столу, он снова пригубил вино и только тогда услышал тихий, но настойчивый стук в дверь.

— Да-да, войдите. Кто там? — спросил аббат, слегка удивлённый поздним визитом.

Дверь открылась, и на пороге появился молодой человек в дорогом платье знатного горожанина. Его лицо было бледным и невероятно усталым, будто на нём лежала тень не одной, а многих жизней.

— Простите, святой отец, могу ли я просить у вас аудиенции?

— Вы желаете чего-то конкретного?

— Мне необходимо исповедаться, если это возможно.

— Конечно, сын мой. Спуститесь в часовню, я присоединюсь к вам через мгновение.

Молодой человек кивнул и вышел. Его шаги по каменным ступеням звучали отмеренно и тяжело. Войдя в исповедальню, он сел на жёсткую скамью и стал ждать, уставившись в темноту перед собой.

Вскоре с другой стороны заскрипела заслонка. За резной решёткой проступил неясный силуэт и послышался спокойный голос аббата:

— Ну что ж, дитя моё, я слушаю. Что так отягощает твою душу? Видно, ты совершил некий проступок, за который теперь стыдишься, и пришёл искать прощения.

— Вы правы, отец. Мне стыдно. Я совершил множество ошибок — не хватит пальцев на обеих руках, чтобы их счесть. Но меня мучает один-единственный вопрос. Смогу ли я когда-нибудь получить прощение и обрести покой, если… — голос в темноте дрогнул, — если я убил родного брата и предал доверие родителей?

За решёткой воцарилась тишина, настолько густая, что стал слышен треск свечи где-то вдали.

— Это… весьма тяжкий вопрос, сын мой, — наконец сказал аббат, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность. — Боюсь, на него нет простого ответа.

Они говорили долго. Незнакомец задавал вопросы, один сложнее другого, касаясь самых основ веры, справедливости и милосердия. Ответы аббата, прежде такие ясные и утешительные в устах пастыря, теперь казались ему самому хрупкими, как тонкий лёд над бездной. Они не достигли сердца исповедника, будто разбивались о невидимую, древнюю как мир, стену скорби.

— Святой отец, скажите, как давно вы служите церкви и управляете этой обителью?

— Довольно давно, сын мой. Боюсь, я уже и не помню, когда начал. А вы… мы раньше не встречались? Лицо ваше кажется мне до боли знакомым.

— Думаете? Дайте-ка вашу руку — и сами всё поймёте.

В открытое окошко боковой панели аббат, движимый странным любопытством, просунул пухлую, бледную руку. Молодой человек по ту сторону взял её в свою ладонь. Прикосновение было холодным, как плита склепа.

Перед внутренним взором аббата поплыли картины. Не воспоминания — чужие, древние, как само время. Бескрайние поля под палящим солнцем. Запах первой крови, едкий и медный. Глаза брата, теряющие свет. И скитание. Скитание длиною в цивилизации. Лица фараонов и цезарей, пыль крестовых походов, холод средневековых соборов — всё мелькало в одном огненном вихре.

— Мне… кажется… я знаю, кто ты, — выдохнул аббат, пытаясь вырвать руку, но пальцы Каина сомкнулись стальным обручем.

— И кто же?

— Ты… Каин. Сын Адама и Евы. Но… как? Они же миф! Библейская аллегория!

— Вы хотите сказать, мои родители для вас — миф? — голос за перегородкой потерял всякое подобие человеческого, в нём зазвучал скрежет тысячелетий. — Значит, и я миф? В таком случае, святой отец, вам нечего бояться смерти. Раз Адама не было — значит, и Ада с Раем не существует. Или вы всё-таки верите, что попадёте на небеса?

Каин рванул руку на себя — с сухим треском тонкая перегородка расщепилась, и аббат, вывалившись из своей кабины, рухнул к его ногам. Он поднял голову и увидел глаза, в которых отражалась пустота допотопных ночей.

Каин заговорил. Сначала на языке, старше самого Вавилона, — гортанные, тяжёлые звуки, на которых ещё не было лжи. Потом на латыни, от которой веяло холодом римских темниц. Слова впивались в сознание аббата, как раскалённые иглы.

— Я уже никогда не увижу Рая, — голос Каина был тихим, почти интимным, от этого становилось ещё страшнее. — А вы, отец, на что надеетесь? Всю жизнь вы грешили, прикрываясь рясой и благими намерениями. Думаете, Тот, кому служите, примет вас? Знаете, сколько таких, как вы, священников сейчас в недрах ада? Они молят о прощении, но слышат только собственные вопли.

Свободная рука Каина сжалась в кулак и со страшной, хирургической точностью ринулась вперёд. Удар, короткий хруст, ощущение разрывающейся плоти. Когда он разжал пальцы, в его ладони, обливая её тёплой кровью, судорожно билось сердце аббата.

Священник ещё несколько секунд смотрел безумными, налившимися кровью глазами на собственное, вырванное сердце. Из уголков его рта стекала алая пена. Потом взгляд помутнел, и тело обмякло в последней конвульсии.

Каин с отвращением разжал пальцы. Орган с глухим шлепком упал на каменные плиты. Он вытер окровавленные ладони о шерстяную рясу мертвеца, развернулся и вышел из исповедальни, не оглядываясь. За его спиной в темноте уже собиралась липкая, медленная тишина, которую не мог нарушить даже стук сердца.

Комната аббата и исповедальня вспыхнули почти одновременно — странным, яростным огнём, который возник будто из самого воздуха, без треска сухих балок и без копоти. Пламя было неестественно ярким и бездымным, словто пожирало не дерево и камень, а сам факт случившегося.

В монастыре поднялась паника. Разбегались, как испуганные муравьи, монахи, глухо бил набат, рваный и бессильный против ясного гула огня.

Каин стоял на самой высокой зубчатой стене, выше колокольни. Ветер трепал полы его плаща, но сам он был недвижим, как часть древней кладки. Он наблюдал. Не со злорадством, не с сожалением — с холодным, отстранённым вниманием мастера, оценивающего завершённую работу. Огонь внизу отражался в его глазах двумя неподвижными точками — не искрами, а именно что отражениями далёкого, уже не имеющего к нему отношения, костра.

Когда первый луч утра коснулся верха монастырской стены, его силуэт дрогнул, будто растворился в свете, и исчез. На камне, где он стоял, не осталось и следа. Только внизу, под стеной, продолжал бушевать странный, почти беззвучный огонь, стирая последние свидетельства ночной исповеди.

Юная особа сидела на автобусной остановке, греясь под ласковым весенним солнцем. В воздухе пахло почками и влажной землёй, а в небе, позабыв о суете, играли в догонялки первые бабочки.

На скамейку рядом мягко опустилась девушка в тёмно-зелёном платье, отороченном кружевом. Волосы её были собраны в небрежный хвост и заколоты изящной серебряной шпилькой. Но больше всего внимания привлекала не она, а существо на её коленях — пушистая чёрная кошка с огромными, полусонными глазами.

— Какая красавица, — не удержалась беременная девушка, её лицо озарила улыбка.

— Спасибо. Это Эльза, — голос незнакомки был тёплым и спокойным, как этот день.

— Можно погладить?

— Думаю, она только «за».

Девушка осторожно подвинулась ближе и протянула руку. Эльза благосклонно подставила голову, и тихое мурлыканье слилось с шелестом листьев.

— Я вижу, вам скоро рожать. Не страшно одной на автобусах ездить? — спросила незнакомка. — Сейчас, к сожалению, не всегда уступают место.

— Честно? Немного побаиваюсь, — призналась та, не переставая гладить кошку. — Раньше жених возил, но… он попал в аварию. Теперь за руль не садится. Говорит, что ему теперь «другие виды транспорта» больше по душе.

— А он сейчас как?

— Дома. Ногу сломал, восстанавливается.

Незнакомка кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее, почти родственное.

— Знаете, я сейчас на секунду отлучусь. Не могли бы подержать Эльзу?

— Конечно!

Беременная девушка бережно приняла тёплый, мурлыкающий комочек на свои колени. Кончики её пальцев погрузились в невероятную мягкость шерсти. Она закрыла глаза на мгновение, улыбаясь. А когда открыла — на коленях лежала не кошка.

Лежала небольшая барсетка из чёрного кожзама. А рядом — сложенный вдвое листок.

Сердце учащённо забилось. Она огляделась. Скамейка рядом была пуста. Ни девушки, ни кошки — будто их и не было. Только лёгкий, едва уловимый запах полыни висел в воздухе.

Дрожащими пальцами она развернула записку. Почерк был старомодным, витиеватым, но слова простыми:

«Это вам на рождение малышей. От новых друзей вашего жениха. Пусть растут здоровыми».

Она расстегнула молнию. Внутри, ровными, плотными пачками, лежали деньги. Не баснословная сумма, но именно та, которой хватило бы на первые, самые трудные месяцы.

Автобус, подъехавший к остановке, прогудел. Девушка почти машинально встала, крепче прижав к себе сумку. Всю дорогу она молча смотрела в окно, но видела не мелькающие дома. Она видела спокойные глаза незнакомки, ощущала под пальцами призрачную мягкость чёрной шерсти и пыталась понять одно: кто же эти загадочные друзья, чья помощь приходит так странно? И что это за девушка, которая умеет превращать живых кошек в тихое, материальное чудо?

Алёна сидела напротив Стаса в дорогом итальянском ресторане и наблюдала за гостями.

— Стас, это уже пятый шикарный ресторан в Европе за последние три дня.

— Разве это плохо?! Вот Каин недавно возил свою Юлю в средневековую Европу, где она своими глазами видела самого Леонардо да Винчи и многих других знаменитостей.

— Ты что, собрался соревноваться с ним, кто круче? Это глупо. Каин сильнее и могущественнее тебя. Но я всё равно люблю только тебя.

— Думаешь, он лучше меня только потому, что сын каких-то там Адама и Евы? Только потому, что ему помогает сам Дьявол и его слуги?

— Я намного лучше! — услышал он голос за спиной и почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо.

Стас увидел, как на лице Алёны застыла улыбка, а в глазах застыли страх и стыд. Резким движением он схватил за руку того, кто держал его за плечо, и дёрнул что было силы. Потом резко встал и повернулся лицом к незваному гостю.

— Глупец, разве ты ещё не понял, что жив только потому что нужен нашему Повелителю?! Это он наделил тебя силой, но я могу спокойно отнять её у тебя! — кричал Каин, нанося удары и ставя блоки.

— Почему тебе — всё, а мне так мало?

В ресторане началась паника. Люди кричали и выбегали на улицу, потому что внутри дрались два ужасных крылатых существа, круша всё на своём пути. Рядом с Алёной, как из ниоткуда, оказалась Юля и тихо утешала её.

Драка переместилась на улицу. Была уже ночь, улицу освещали фонари, но они погасли, как только из разбитого ресторана вылетели два монитора.

— Каин, не надо, пожалуйста, пощади его. Он сам не знает, что говорит. Не убивай его! — закричала Алёна, когда Каин уже занёс руку для последнего удара.

— Только из уважения к тебе, — сказал он и разжал пальцы.

Стас, снова в облике человека, упал на землю. Он лежал, хрипя, а над ним склонилась Алёна.

— Что… что тебе не хватало? — говорила она, держа его голову на коленях.

— За ослушание и попытку бунта я лишаю тебя силы на три года, — произнёс Каин. — Три года тебе придётся жить как смертному. Вспомнишь, что это такое. А теперь — домой.

Он сделал едва заметный жест рукой. Фонари зажглись, словно и не гаснут. Ресторан оказался цел и невредим, будто ничего и не было. Исчезла и пара, сидевшая на пыльной дороге.

— Не слишком жестоко? — спросила Юля.

— Нет. Он получил то, что заслужил. Ну что, домой?

— Да, домой. Я устала от всего этого. А где Макс? Давно его не было видно.

— Макс выполняет важное задание. Он в крестовом походе вместе со святой инквизицией — наводит порядок среди так называемых святых отцов.

Макс стоял, закованный в тяжёлые цепи, посреди зала суда. Напротив выстроились священники в сутанах, лица их были искажены не праведным гневом, а слепой яростью. Его судили по одному лишь доносу — за то, что лечил травами, за то, что в его умении видели колдовство и службу тёмным силам.

Зал был полон. Люди, охваченные стадным безумием, кричали в едином порыве:

— На костёр! Еретика на костёр!

— Вы — не служители церкви, — голос Макса прозвучал тихо, но ясно, перекрывая гул толпы. — Вы — религиозные фанатики. И ваша святотатственная комедия окончена.

Он глубоко вздохнул, и тяжёлые железные цепи, сковывавшие его, лопнули, словно были сплетены из гнилых нитей, со звоном рухнув к его ногам.

— Ко мне! — его крик прорвал воздух, как кинжал. — Самаэль! Габриэль! Белиал! Гарель! Вас ждёт кровавый пир!

Спина его распрямилась, и в разорванной одежде взметнулись вверх два огромных крыла с чёрным, как вороново крыло, оперением. Перья были острыми, будто отточенные клинки. Он парил над полом, прекрасный и ужасный, как падший архангел из самых кошмарных пророчеств.

И будто в ответ на его зов, воздух в зале заколебался. Из пустоты, из сгустившихся теней, из искажений самого света материализовались фигуры. Они не были рогатыми карикатурами — это были воплощения древнего ужаса. Самаэль в своём истинном облике, с крыльями, тёмными, как пепел, и кожей цвета потухшего угля. Рядом с ним — Габриэль, чьё сияние стало мутным и болезненным, а белоснежные перья почернели по краям, будто обугленные. С ними были другие — их формы были текучими и нестабильными, словто сама тьма принимала очертания для расправы.

Началась бойня. Не сражение — избиение. Существа двигались со сверхъестественной скоростью, хватали метавшихся в панике людей. Не было слышно ничего, кроме душераздирающих криков ужаса, хруста костей и влажного звука рвущейся плоти. Воздух мгновенно пропитался медным запахом крови.

Макс, паря на месте, обратил свой взгляд на возвышение, где сидел главный судья. Старик замер, безумный ужас застыл в его глазах.

— Добро пожаловать… в Ад, — произнёс Макс почти вежливо и спикировал вниз. Один взмах могучих крыльев — и он уже стоял перед судьёй. Он взял его за плечи и разорвал надвое, как ветхий пергамент.

Через несколько минут в зале воцарилась тишина. Грохот и крики сменились звенящей, мертвенной тишиной. Сотни тел, или то, что от них осталось, устилали пол алым, склизким ковром.

— Ну вот, — сказал Макс спокойным, деловым тоном, мягко опустившись на пол и складывая за спиной огромные крылья. — Задание выполнено.

Он махнул рукой, и его фигура задрожала, стала прозрачной и растворилась в воздухе, словно туман на утреннем солнце. Вслед за ним исчезли и его спутники, оставив после себя лишь сгусток леденящего страха, медленно рассеивавшийся в опустевшем зале.

Всё было кончено. Только горы растерзанных трупов да тяжёлый, удушающий запах смерти, повисший в неподвижном воздухе, свидетельствовали о том, что здесь побывало нечто большее, чем человеческая жестокость.

ЭПИЛОГ!

Макс, вернувшись в Преисподнюю, доложил Люциферу об исполненном приказе. Пыль крестовых походов ещё не осыпалась с его плеч, но в глазах Повелителя он прочёл молчаливое одобрение — высшую из наград.

Оттуда он направился к Каину. Не как слуга к господину, а как брат по оружию, пришедший просить за брата. Он просил за Стаса. О прощении. О возвращении силы.

Каин выслушал. Простил. Но наказание — осталось. «Два года, — сказал Каин, и в его голосе звучал не гнев, а тяжесть решения. — Два года на необитаемом острове, в сердце Тихого океана. Пусть вспомнит тишину. Пусть услышит, о чём кричат волны и звёзды. И кем он был, прежде чем стал тем, кем стал».

Юля училась. Её скрытая сила, которую когда-то провидел сам Люцифер, больше не была дикой рекой. Теперь это был управляемый поток. По прямому повелению Повелителя, Самаэль взялся за её обучение, как centuries ago наставлял в первых тёмных искусствах самого Каина. Теперь она могла без страха и усилий спускаться в самые глубокие бездны Ада, где каждое существо, от мелкого бесёнка до древнего хранителя порталов, склонялось перед ней в почтительном, немом поклоне. И она всё так же брала с собой Эльзу, свою чёрную кошку, — живое нарушение всех адских уставов, на которое Люцифер, скрепя сердце, закрыл глаза. Некоторые запреты отменяются для будущих королев.

Алёна, названная подруга и ученица Юли, делала стремительные успехи в чёрной магии. Там, где раньше её охватывал леденящий ужас, теперь рождалось понимание. Она научилась различать лики демонов, слышать шёпот духов. И, как когда-то Юля, нашла среди них не только слуг, но и… друзей.

Стас, получив прощение, принёс клятву. Не рабскую — осознанную. Клятву верности силе, которой он когда-то попытался бросить вызов, и величию, которое теперь признал безоговорочно.

И вот, в главном зале, под сенью вечного пламени, Самаэль представил собравшимся нового члена их странной, могущественной семьи. Это был тот самый молодой человек — что стоял на пороге смерти после аварии и в тот миг между светом и тьмой подписал договор. Он продал душу не за богатство или власть, а за шанс жить. Жить ради своей беременной невесты и будущего ребёнка. Его взгляд был твёрд, в нём не было страха, лишь решимость и бездонная благодарность.

— Нас ждут великие дела, — произнёс Каин, и его голос, тихий и весомый, наполнил зал.

Он обвёл взглядом всех: верного Самаэля, сурового Макса, прощённого Стаса (чьё присутствие ощущалось как дань), свою могущественную ученицу Алёну, нового союзника в лице парня чудесным образом выжившего в страшной аварии… И остановил взгляд на Юле. Он притянул её к себе, ладонь легла на её округлившийся живот, где спала новая жизнь — их дочь, будущее и самое драгоценное звено в этой цепи.

— Скоро наши ряды пополнятся, — в унисон прозвучали голоса всех собравшихся. Это была не реплика, а клятва. Обещание, данное грядущему дню.

Каин ещё крепче прижал Юлю к себе. Затем отступил на шаг. Его спина распрямилась, и в следующее мгновение его человеческая оболочка разорвалась, уступив место истинной форме: могучее существо с кожистыми, перепончатыми крыльями, затмившими собой своды зала. Он обхватил Юлю, бережно и взмыл вверх.

Они поднялись высоко в ночное небо, оставив под собой адское пламя и земную твердь. На мгновение, на самой вершине подъёма, их силуэты слились воедино и вспыхнули ослепительно яркой звездой — кратким, прекрасным свидетельством их союза.

А затем погасли, исчезнув из поля зрения тех, кто остался внизу, провожая их взглядами, полными веры, трепета и бесконечной преданности.

Наследие Каина было не в силе, а в тех, кого он собрал вокруг себя. И это наследие только начинало жить.