Первородный Грех Савла

Сегодняшнее утро началось как всегда с того, что мама читала мне лекции о моём поведении. Хотя если так подумать, её беспокоило больше то, что приходится постоянно ходить в школу к классной руководительнице и выслушивать её нотации. Особенно мою маму раздражали слова, что она никудышная мать и не может воспитать ребёнка.

Я как всегда оделся и отправился в путь, по пути встречая всех своих друзей. Компания у нас, пожалуй, небольшая, но общаюсь я со многими и считаю их своей семьёй. Войдя в школу, мы как всегда разошлись по разным сторонам и классам, а я зашёл в кабинет математики. Сев за последнюю парту, зачем-то начал разглядывать наш без того малочисленный класс. Среди всех людей заметил одного неприметного парнишку, которого раньше не замечал. Потом решил отвести взгляд и обратил внимание на окно. За окном играли друг с другом листья на деревьях, вокруг была тишина.

Весенние каникулы закончились, и я не был особо этому рад: мне не интересна была учёба, да и спорт тоже, больше хотелось проводить время в компании, окружая себя людьми. Начался урок, и я как всегда разлёгся на парте, ожидая его конца, выслушивая иногда замечания в свою сторону от учителя. Физику вёл старичок лет шестидесяти, явно двинутый на своём деле. Его речь всегда была упоением, а не рассказом темы. Так и проходили дни всей моей школьной жизни.

После звонка я отправился как всегда на задний двор встретиться с друзьями по несчастью. Мы как всегда говорили о том о сём. Пока речь не зашла о новом ученике в нашем классе, на которого я не обратил внимания.

— Эй, Сеньолис, ты видел уже нового парня? Кажется, он в твоём классе.

— Да ну, а ты не врёшь? — переспросил я на всякий случай.

— Правду говорю! Ты его рожу видел? Ха-ха, оборжаться. Он ещё это, через графический планшет общается! — говорил мой друг, немного заливаясь смехом.

— Тогда может проверим его на прочность?

— А давай.

Это последнее, что сказал мой друг, и мы разошлись по классам, ожидая конца дня. В действительности я заметил его в классе истории. Парень сидел тихо и даже не пытался ни с кем контактировать.

Лёжа на парте, я не мог дождаться конца дня и начал свою «проверку на прочность». Вырвав листок из тетради, я бросил его прямо в голову тому парню. В классе начали хихикать, а учитель так и не понял, кто это сделал.

— Сеньолис!

— Да, учитель. — Нехотя встав из-за парты, я изобразил показное уважение.

— Ты в него бросил? — Голос учителя был раздражённым, будто листок бросили в него самого.

— Нет, вы что? Я вообще паинька-заинька. — После моих слов класс разразился хохотом, и повисла неловкая атмосфера, которая очень разозлила преподавателя.

— Да вы что, охренели? — Всегда спокойный историк не выдержал и заорал на нас. В классе воцарилась гробовая тишина, тяжело давящая, как казалось, на всех присутствующих.

— Учитель! — окликнул я его, пытаясь отмахнуться и поскорее сесть.

— Да, Сеньолис, говори.

— Да не кидал я в него! Нечего мне делать!

— Ладно. Садись. — Лицо учителя говорило само за себя. Он знал, что это скорее всего сделал я, но доказать не мог, поэтому смирился.

Я лёг обратно на парту и стал вновь слушать очень неприятный и убаюкивающий голос преподавателя. Уснул, даже не заметив, как это произошло, хотя урок был последним. Меня разбудил звонок, бесцеремонно ворвавшийся в мой сон, где царили спокойствие и умиротворение от мирской суеты.

Встав из-за парты, я отправился к потайному месту возле школы, где меня ожидал друг с ещё несколькими крепкими парнями постарше. Увидев этого парня со смешным красным рюкзаком, мой друг первым рванул к нему и поставил подножку. Паренёк грохнулся на землю, а его белая рубашка потихоньку становилась бело-жёлтой от песка. Первый удар нанёс я: подбежал к нему и со всего размаха ударил в живот. Скрючившись от боли, он начал ронять небольшие капли слёз. Не знаю, я не знаю, что такое совесть. Действия для меня подобные были механическими, не несли в себе особого смысла, который бы меня тяготил. Лицо парнишки превратилось в месиво, и мы убежали далеко и прочь от места избиения.

Мы отбежали всё же далеко, как могли, в ближайшие дворы.

— Ну и круто получилось! — говорил какой-то крепкий тип рядом со мной. Его я не знаю, может, его привёл мой друг.

— Согласен. — Скорее констатировал, чем ответил ему.

Не знаю, просто делаю, что делаю. Хотя удовольствия от этого мало, скорее сам факт будоражит содеянного. Мои туфли, скорее всего лакированные, откидывали небольшие блестящие лучи солнца. Единственное, что им мешало, это пожалуй кровь на туфлях, которую я успешно взмахом ноги откинул в ближайшую траву. Зелёная трава покрасилась в красный цвет, который явно ей подходил.

Так мы и продолжили путь, провожая каждого домой, и вот так я пошёл один. Колыхание листьев на деревьях от тёплого весеннего ветра надоедало мне. Ненавижу и солнце, и эту красивую пору года. Под сопровождением солнца дошёл до дома и поднялся на свой этаж. Ключ в замке щёлкнул, дверь распахнулась, выдувая из квартиры приятный, родной аромат дома. Матери нет, поэтому до вечера буду здесь один. Как ни крути, отца всё равно нет в живых.

Обувь соскользнула с ног, и я, сам не заметив, полностью одетый плюхнулся в кровать, источающую тепло. Положив руку на глаза, стал думать о прошедшем. Никаких лишних эмоций в голове не было совсем, только размышления. О вечном, плохом и хорошем — они не имели за собой смысла, просто были. Так и утекало моё время сквозь пальцы. Кажется, сегодня можно ничего не делать, потом так день, два, и так до бесконечности. Я уверен, что когда-нибудь замечу, что не прожил как надо жизнь.

Так и прошло время до вечера. Ничего не изменится, сколько ни думай, ни делай. Факт есть, и этого не более. Всё проходило дома вокруг меня механически: еда, телефон, а далее сон, который как всегда мог и не посетить меня в чёрном забвении тёмной комнаты. Я ещё не знаю, буду ли спать. Но всё же получилось заснуть, и проснулся я аж на два часа раньше будильника.

Лицо в зеркале, отражавшее скорее мой лик, чем что-то полноценное, выглядело не измученным, а просто присутствующим, что подтверждало факт моего существования. Сходив в душ, я заметил лёгкие ссадины на ногах и облепил их пластырем, ибо не знал, может сегодня повторится то же самое, что и вчера, предварительно одев дополнительно более плотную пару носков. Очистив туфли до блеска от вчерашних последствий и пригладив рубашку, отправился в школу обычным путём, собирая друзей.

— Круто мы его вчера да?

— Да. — Легко согласился я, будто это было обыденностью, уже почти подходя к школе.

— Может повторим?

— Что?

— То же самое, что и вчера. Сеньолис, ты витаешь сегодня в облаках?

— Не думаю. Ты за кого меня держишь?

— Ха-ха, понял. — Ехидно усмехнулся друг и ушёл в сторону своего класса. Учёба — показуха, это пожалуй единственное, что разделяет безбашенных нас.

В классе химии я заметил, что вчерашней жертвы нет. На самом деле всегда после подобного было как будто мучительно не видеть того, над кем насмехался или издевался. Будто бы такое сжимающее чувство в груди, которое нельзя взять и описать словами и даже передать ощущениями. Такое непонятное, выходящее за рамки человеческого.

Выходящее за рамки чувство покинуло меня только спустя почти четыре урока, когда всё же он появился. Это чувство уже было более отчётливо и понятно мне. Удовлетворение, которое чувствует всякий, когда наконец-то увидел итог своих действий. Парень, точнее Чак — имя, которое я узнал, когда учитель его допрашивал. Чак не ответил ему ничего, не знаю, может это в силу его мягкого характера, который был отражением его внешности. Парень что-то писал ему на своём планшете, но тот лишь вздыхал и приговаривал, будто умолял рассказать.

Его вид был ужасный, по крайней мере так думалось мне. Весь в пластырях, обмазанный чем-то, источающий зловонный запах, который мог отравить, наверное, весь класс. Сев на место, он стал что-то записывать в свой планшет. Не знаю, что он там записывал, мне до этого дела нет. Закинув ногу на ногу, я продолжил спать дальше, пропуская урок за уроком, ожидая, что со мной или где-то случится что-то интересное. Ожидание продолжалось долго, но сегодня, видимо, не предвещало.

Выйдя из класса, я отправился на задний двор, где мы и договаривались собраться, как всегда. Там меня ожидал только мой друг. Стоял и прикурил какую-то сигарету, зажав её между пальцев. Обтягивающая рубашка подчёркивала и без того большой живот. Волосы на немытой голове развивались по ветру, от чего противно становилось даже мне, просто смотрящему на него.

— Ну и скоро он будет, не знаешь? — спросил он и пустил изо рта сигаретный дым.

— Да не знаю я. Думаю, скоро, ибо я не видел, чтобы он задерживался надолго.

— Понял. Тогда стоим. — Коротко прокомментировал мой друг и бросил сигарету в мусорку, даже не затушив её.

Так текло время только вокруг нас двоих, и мы просто стояли и ждали в тени где-то в углу. На заднем дворе некоторые ребята бегали, играли в футбол, а палящее солнце согревало их от раннего весеннего ветра.

Тут показалась фигура Чака, который осторожно оглядывался, будто искал волка рядом. Друг подошёл в этот раз спокойно, без лишней спешки, и начал с удара по лицу. Очки слетели с его ушей, и тут Чак что-то пытался изобразить жестами. Мой друг не дал ему достать планшет и прямо сказал только одно:

— Братан, не обессудь. Теперь будешь скидывать нам деньги за своё здоровье.

Его слова жгли как лёд об голую кожу. Но не меня, а Чака, лежавшего на земле с очень испуганным видом, который ожидал скорее новую порцию ударов, нежели денег за своё здоровье. Он молча кивнул. Встав с земли и отряхнувшись, отправился домой зализывать раны.

Моя совесть где-то далеко, её возгласы безразличны и не интересны мне. Отправившись домой, я шёл всё тем же путём, только одно было отличимо от всех остальных дней — я один. Не замечаю своих друзей рядом, а пустота, находящаяся рядом, тянет меня вниз. Куда-то так далеко и глубоко, что, может, и мама не знает, куда тянет меня, лишь бы подальше. Эти ощущения не сравнить ни с чем, что можно было бы описать в нашем людском мире.

Войдя в дом, меня уже ожидала мама, стоявшая с пакетом мусора и заготовленными заранее деньгами в магазин. Проходя мимо мусорки, я заметил одну вещь, наверное впервые поразившую мою грудь как кинжал. Котёнок, весь израненный, скорее всего осколками, лежал на горе мусора. Моё сердце дрогнуло, и я, наверное, впервые смог признать одно: что ненавижу себя.

Уйдя прочь, я выполнил последнее поручение мамы и зашёл обратно, игнорируя её присутствие. Думается на уме только одно — это лежащее на горке мусора тельце котёнка, которому я мог бы помочь хотя бы чем-то, но я просто ушёл мимо, будто этого и не было.

Так и закончился этот день, конец которого я ждал больше, чем какой-либо другой, ибо надеюсь, что время лечит даже такое. Сон пришёл, и я смог отправиться в забытье.