Первые дни

Российская Империя

Омск — Волга — Москва

Война началась не в Омске. В Омске она просто перестала быть будущим.

В шесть часов утра полковник Пересветов получил депешу, которую ждал:

"Французские корпуса перешли в движение"

Не объявление. Не ультиматум. Движение. Это было честно — по-французски.

По всей линии Волги сработали телеграфы. Пехота отходила к заранее рассчитанным рубежам, бронекавалерия — глубже, за вторую линию, туда, где французская артиллерия не доставала. РИ не собиралась выигрывать первый день. Она собиралась выстоять.

Москва проснулась позже фронта. В ней ещё открывались кофейни, а на окраинах уже снимали вывески на французском и русском одновременно — нейтральный город не должен был выглядеть стороной. Но артиллерийские офицеры смотрели на Москву как на рану: она была слишком близко, слишком жива.

К полудню французская разведка столкнулась с первым сюрпризом - никакой генеральной битвы.

Русские отступали, но не бежали. Отход был медленный, вязкий, с короткими контрударами бронекавалерии — не для победы, а для счёта времени.

В Омске понимали: если Франция не сломает РИ за три месяца — она увязнет на годы. А годы — это уже не французская война.

Французская Континентальная Империя

Париж — Будапешт — Волга

В Париже война началась красиво. Газеты вышли с одинаковыми заголовками: «Восстановление европейского равновесия». Ни слова о нападении. Только порядок.

Император подписал директиву ровно в девять утра. Он не сомневался. Франция сто лет жила войной как системой управления. Война была её языком, её университетом, её карьерной лестницей.

Генеральный штаб ожидал другого. Русские должны были встать насмерть у Волги. Русские всегда так делали — в старых учебниках. Но вместо этого — пространство. Пустота. Снег, дороги, уходящие назад, и редкие удары, после которых французские батальоны пересчитывали людей.

Французская артиллерия била точно, но в пустоту. Французская авиация видела отход, но не цель. Русские не давали себя обнять — только уколоть.

К вечеру второго дня в штабах впервые произнесли слово, которое не входило в план: «Затяжная».

А это означало мобилизацию экономики. А это означало недовольство городов. А это означало, что война выходит из-под контроля эстетики.

Франция умела побеждать. Но она плохо умела ждать.

Империя Нипон

Токио — Циндао — Тихий океан

Для Нипон война началась раньше выстрелов. Она началась с радиомолчания.

В Токио не праздновали и не объявляли. Здесь войну воспринимали как движение потоков. Франция ударила по суше. Россия связана. Значит, море — свободно.

Флот вышел в океан без лозунгов. Нипонские адмиралы не читали газет — они читали карты поставок. Первый удар был не по людям. Он был по кабелям. Подводные станции связи в Тихом океане исчезли за одну ночь. Ни взрывов, ни сигналов бедствия — просто тишина. Мир узнал об этом через три дня.

Вторым шагом стало занятие портов. Не штурм, а «временная стабилизация». Нипон всегда предпочитал слова, похожие на бизнес-план.

Российская империя почувствовала это сразу: владения на Тихом океане вдруг оказались далёкими. Слишком далёкими.

Нипон не вступал в войну. Он входил в неё, как вода входит в трещины.

Через неделю стало ясно: это не война одной державы против другой. Это была ломка мира.

Россия держала пространство.

Франция давила массой и организацией.

Нипон резал коммуникации и время.

И где-то между телеграфными лентами, первыми братскими могилами и молчанием океана стало понятно то, что потом напишут в учебниках:

Большая война началась не потому, что кто-то хотел победить. А потому, что никто больше не мог отступить.