Первый Бог Пустоты

— История получилась невероятно яркой и длинной, верно, Ичиго? –поинтересовался Эмма-Дай-О, сидя в своём кабинете и смотря на призрака, стоящего перед ним. Призрак призрака, отголоски некогда великой сущности, которая явно не понимала, что происходит. Эмма предвкушающе усмехнулся. — Ответь мне, ты хочешь поставить точку.

— А у меня есть выбор? — Ичиго сложил руки на груди. Не было на нем больше доспехов. Не было и маски-шлема. Даже занпакто отсутствовал. Лишь черный балахон окутывал разбитую сущность, оставляя открытыми лишь голову и ладони. От былой мощи не осталось и следа, крохи реацу расходовались лишь на то, чтобы сохранять форму.

— Выбор… Выбор есть всегда. Ты можешь уйти, я не стану тебя удерживать. Вот только… От твоей сущности остались одни осколки. Твой Сон Души полностью уничтожен, даже найдись способ восстановить твою душу, ты никогда не сможешь восстанавливать свою силу пассивно, тебе придется поглощать других, словно адьюкасу. Вот только не на поводу у бесконечного голода и страха регресса. Без хотя бы капли реацу ты просто развеешься, исчезнешь. Сама твоя оболочка пострадала не меньше, один легкий удар и ты перестанешь существовать. Лишь маленький фрагмент Звена Цепи, что из-за твоей огромной силы обладал большой прочностью смог уцелеть. Говоря проще, Куросаки, тебя ждет Пустота. Абсолютное ничто. Твоя душа не сможет пройти через Круг Перерождений, она просто раствориться в нем, исчезнув навсегда, — развел руки в сторону Король Джигоку, на лице-черепе играла легкая улыбка. Он прекрасно знал, что стоящий перед ним «человек» не захочет уходить вот так. Слишком уж он привязан к жизни, чтобы не говорил.

Может быть в этом мире действительно не осталось угроз и такой как он больше не нужен. Просто не найдется той силы, что сможет заставить его вновь выложиться на полную, защищая родную вселенную. Однако, кто сказала, что Куросаки не хотел бы остаться в созданном собственноручно раю начевно, вместе со своей кицунэ и статусом истинного Бога Пустых? Стать третьей Высшей Сущностью в этом мире?

— Но ты хочешь предложить мне иной вариант? — прищурился Ичиго, чувствуя что где-то его пытаются обмануть. Каждый чертов раз, когда он подходил к концу, появлось нечто, что заставляло его вновь продолжать путь. Будь то почти забытое бытие временным шинигами или его новая жизнь в виде пустого.

— Именно. В моих силах… Вернее, что я, что Ками, можем путешествовать по мирам. Я сейчас не о Джигоку, Генсее, Обществе Душ и Нуэво Мундо. О нет. Я про совсем иные миры. С иными законами, правилами и Богами. И я могу забросить тебя в один такой, — улыбка Властителя Грешников стала чуть шире, а в глазах мелькнул адский огонек. И это не укрылось от карамельно-золотых глаз.

— В чем подвох? — еще сильнее нахмурился Ичиго, сложив руки на груди и чуть отлетев.

— Хм… Не сказать, что я преследую цель тебя обмануть. Мне в этом нет смысла. Но пара оговорок все же есть. Тот мир намного более сильно завязан на материальном. Даже энергетически сущности там принимают физическое воплощение или занимают его. Благодаря этому, ты получишь возможность прожить подольше, чем здесь. Однако, ты по прежнему не сможешь восстанавливаться сам по себе. Я не знаю что именно с тобой произойдет, но есть парочка предположений. Ты можешь остаться духом, это станет самым быстрым путем к возвращению сил. Сама твоя сущность пустого будет втягивать в себя любого непривязанного хоть к какой-то оболочке духа. А при большом желании или же скачках негативных эмоций, какие-нибудь слабаки помрут, лишившись своих сущностей. Если ты конечно не найдешь того, кто будет делиться с тобой силой. — начала вещать Эмма-Дай-О, встав с кресла и подойдя к витражному окну.

Там, за разноцветным стеклом, по черным тучам пробегали алые молнии.

— Второй вариант — ты можешь занять пустую облочку. Будь то труп или достаточный мощный артефакт.

— Пока что выглядит слишком хорошо, пусть тот факт, что я могу кого-то случайно убить или стать подобием занпакто, мне не нравиться, — хмыкнул Куросаки, подлетев ближе. Даже ступать по полу он сейчас не мог, паря в воздухе, словно облако. Про силу и говорить нечего, даже у обычного рядового реацу будет в разы больше, хоть она и будет в тысячи раз менее плотной.

— Хах! Ты даже сможешь вернуться, если достигнешь того же уровня, какой обрел в бою с Яхве. Ведь в моменте, на пике, вы двое были сопаствимы со мной и моим братом, сопастовимы с Богами, — оскалился Эмма-Дай-О, смотря на удивленное лицо пустого.

— Валяй, отправляй, пока ты не сказал что-то, что заставит меня передумать. Не верю, что смогу уйти из этого мира на лучших условиях, — чтобы Куросаки не говорил Яхве, умирать ему, все же, не сильно хочется. После боя он бы в любом случае погиб, даже не тратя остатки энергии на пробуждение Уэко Мундо. Слишком страшные раны получила его душа, она начала распадаться еще до того, как Яхве испустил дух. Если бы у Ичиго было больше времени, чтобы медленно «переварить» силу Матери Пустых, то, возможно, он бы смог пережить эту баталию. Но увы, история не терпит сослагательных наклонений.

— Как скажешь, — щелчек серых пальцев с острыми когтями породил трещину в самом пространстве. Это было совсем не похоже на гарганту, больше на разбитое зеркало, за которым была не стена, а сам космос. Мощный поток начал втягивать в себя воздух, но предметы оставались неподвижны. Даже стопка серых листов на столе не пошевелилась.

Куросаки смело подплыл ближе, чувствуя как его начинает затягивать. В последний момент, за его спиной, прозвучали слова Эмма-Дай-О, который он не смог расслышать за гулом воздуха.

— На основе того, что я принес из этого мира, Смерть создал Её…

Азерот. Королевство Штромгард. К югу от Лесопилки Восточной Долины. Деревня Речная.

Полдень.

Солнце стояло в зените, беспощадно палящее и отражающееся в спокойных водах реки Наззерити. Воздух над песчаным берегом дрожал от жары, смешивая запах нагретого песка и речной сырости. Берег был пустым и широким, без единого кустика, где могла бы затаиться засада. Идеальное место для того, чтобы увидеть приближающуюся угрозу. Или быть увиденным.

Элден стоял, слегка согнув колени, топор покоился в его руках, привычно лежа в ладонях, натруженных за недолгую, но тяжелую крестьянскую жизнь. Его длинные рыжие волосы, собранные в хвост, все равно лезли в лицо, мешая обзору. Он их смахнул, не отрывая взгляда от пятнистой зеленой массы на песке.

Их было пятеро. Они уже давно выползли на берег и теперь копошились у самой кромки воды, переворачивая камни в поисках ракушек или мелкой рыбешки. Зеленовато-серая, склизкая на вид кожа блестела на солнце. Тусклые, огромные глаза, широкие рты, усеянные рядами мелких, острых зубов. В лапах — обломки копий, заостренные палки, одна тварь даже тащила за собой старую, ржавую скобу. Самый крупный, видимо вожак, вдруг поднял голову и уставился на одинокую фигуру парня. Его горло вздулось, и раздался пронзительный, булькающий вопль.

— МЫЫЫЫРГЛ! МЫГЛ-МЫГЛ!

Остальные тут же подхватили, залопотали и, бросив свои занятия, неуклюже, но быстро побежали в его сторону.

— Ничему вас не учат трупы ваших собратьев… — вздохнул сквозь зубы Элден. Раздражение, легкое и быстро исчезающее, подкатило к горлу. Каждый раз одно и то же. Ровно до тех пор, пока эти твари не нападут на кого-нибудь из деревни у реки. Пока охотники не начнут находить у воды тела с перегрызенными глотками. А потом матерям, сёстрам, детям придется хоронить очередного добытчика, прошитого убогими копьями. Не в этот раз. Он пришел сюда именно для этого. Очистить берег. Пусть мать потом и будет ворчать, что он полез один.

Она ведь не знает… И никогда не узнает, что ее сын даже не рождался.

Крупный мурлок, видимо решив, что перед ним одинокий и глупый детеныш сухопутных, рванул вперед, шлепая перепончатыми лапами по песку. За ним, с гиканьем и воплями, неслась остальная четверка.

Элден не стал ждать. Он выдохнул, и тело отозвалось знакомым ощущением силы. Увы, далеко не той что была раньше, однако этого было более чем достаточно. Мышцы наполнились силой, став плотнее, отзывчивее. Реакция обострились до предела, позволяя замечать, как каждая песчинка взлетает из-под лап тварей, как брызги слюны летят из их глоток. Обычному человеку такое бы сильно мешало. Но его разум давно умел игнорировать столь мелкие детали, сосредотачиваясь на более важных вещах

Он шагнул навстречу. Тело смазалось, песок под ногами взметнулся фонтанчиком, и он оказался в полуметре от вожака, потратив крупицу драгоценной энергии на рывок. Жалкое подобие, не сминающее пространство, а просто позволявшее ускорить свое тело. Мурлок даже не успел опустить дубину для удара. Топор, тяжелый и надежный, со свистом рассек воздух и вонзился в место, где шея твари переходила в ключицу. Раздался хруст, больше похожий на звук ломаемых веток. Зеленоватая, густая кровь брызнула на песок и на простую холщовую рубаху Элдена. Вопль оборвался, превратившись в хриплый булькающий звук.

Не выдергивая топор, парень рванул в сторону, используя тот же рывок. Копье второго мурлока, метившее ему в спину, пронзило только воздух. Элден, сделав очередное перемещение, развернулся на пятке. Его правая ладонь, свободная, взметнулась вверх. Между пальцами, из ничего, родился сгусток энергии. Он не был алым, как в той, прошлой жизни. Здесь, в этом мире, его сила проявлялась иначе — сгустком чистой, необузданной маны, переливающейся холодными фиолетово-синими искрами. Он гудел, как разъяренный шмель. Размером с два кулака.

— На, — хмыкнул Элден и швырнул сгусток в морду мурлоку с копьем.
Тот даже не успел закрыться. Магический снаряд ударил ему прямо между глаз с глухим, влажным шлепком. Не было оглушительного взрыва, только шипение, будто раскаленное железо опустили в воду. Кожа, плоть и кость на лице твари буквально расползлись, испаряясь и обугливаясь под воздействием чистой энергии, что сама по себе была достаточно агрессивна ко всему живому. От головы осталось полусгоревшее месиво, от которого повалил едкий сизый дым. Тело беспомощно рухнуло.

Остальные трое замерли на секунду, их примитивные мозги пытаясь осознать потерю половины отряда за два мгновения. Но голод и злоба взяли верх. С визгом, уже не таким уверенным, они бросились на него с трех сторон.

— Наглые твари… — Элден вырвал топор из тела вожака, чувствуя, что от резерва энергии осталось чуть больше половины — выстрел, рывок. Еще три, четыре таких действия — и его настигнет забытое еще в прошлой жизни истощение. Но даже без магии… Он был Ичиго Куросаки, пусть ослабленным, с поврежденной душой, но бывшим Богом Уэко Мундо. И пусть сейчас, он был лишь Элденом, сыном крестьянки, это нисколько не умоляло его навыков и опыта. У жалких прямоходящих рыб нет ни единого, даже самого призрачного шанса.

Мурлок справа, с корабельной скобой, занес свое импровизированное оружие. Элден не стал уворачиваться или тратить силы. Он встретил удар топорищем, приняв его на крестовину. Древесина даже не треснула, выдержала. Одновременно он пнул монстра, сапог с толстой подошвой пришелся твари прямо в мягкое, не защищенное чешуей брюхо. Раздался отвратительный хлюпающий звук, мурлок захрипел и сложился пополам, выпуская из лап скобу. Не давая опомниться, Элден опустил топор вниз, обухом — прямо на вытянутую, покрытую слизью шею. Позвонки с хрупом поддались, и тварь затихла.

Поворот, и он уже лицом к следующему, который пытался зайти сбоку. Тот, увидев смерть собратьев, завыл от страха и ярости и бросился в отчаянную атаку. Элден просто отступил на полшага, позволив копью из заостренной палки пройти в сантиметре от его груди, и нанес короткий, рубящий удар топором по вытянутой руке твари. Кость хрустнула, конечность повисла плетью. Еще один удар, горизонтальный, — и голова мурлока, отделившись от тела, улетела в песок, оставив фонтан грязной крови.

Последний, увидев это, запищал и бросился бежать обратно к воде. Паника затмила все инстинкты.

— Так я тебя и отпущу, — пробормотал Элден. Он сжал обе ладони перед собой. Внутри все горело, резерв маны был на исходе, кричал от напряжения, но на последний сгусток еще хватало. Маленький шар сине-фиолетовой энергии, размером с яблоко, сгустился у его пальцев и сорвался в полет. Он догнал беглеца как раз в тот момент, когда тот уже почти нырнул в воду. Сгусток ударил ему между лопаток. Раздалось все то же шипение, плоть испарилась, оставив после себя дымящуюся черную дыру. Мурлок дернулся, забился в конвульсиях на мелководье и затих, окрашивая воду вокруг себя в мутно-зеленый цвет.

Тишина.

Тишина, нарушаемая только легким плеском реки и ровным, чуть учащенным дыханием Элдена. Он стоял, опустив окровавленный топор, и оглядывал поле боя. Пять тел. Пять угроз для его новой, тихой жизни. На его рубахе были брызги грязи и крови, на сапогах — песок, перемешанный со слизью. На левом предплечье красовалась тонкая царапина от какого-то острия — даже не помнил, откуда. Все. Никаких серьезных ран. Битва была не сражением, а методичной, жестокой зачисткой. Резней.

Он вздохнул, ощущая пустоту внутри. Мана была практически истощена, сил на еще один рывок не осталось. Но физически он был почти цел, лишь мышцы ныли от непривычного после долгого перерыва напряжения.

— Ладно… — прошептал он, вытирая лезвие топора о песок. — Теперь мать… Ох, как же она будет недовольна…

Он уже видел ее перед глазами– строгую, уставшую за день работы, со скалкой в руках. Увидит его, перепачканного в крови мурлоков, и начнется: «Опять один! Опять без Дарена, без Торвальда! Ты думаешь, ты уже большой? Ты думаешь, ты бессмертный, как в твоих странных историях, которые ты рассказывал Лине?!»

Элден усмехнулся, но в усмешке было больше усталости, чем веселья. В этой раздраженной досаде, в этом почти детском страхе перед материнским гневом было что-то на удивление… простое. Что-то от этой новой, человеческой жизни, которую он пока что так и не научился проживать спокойно. Душа существа, прошедшего путь длинной в тысячелетии, пролившего столько крови, что хватит на целое море, не верила в эти тишину и покой.

Он закинул топор на плечо, в последний раз окинул взглядом берег, убедившись, что больше ничто не шевелится, и медленно побрел в сторону деревни, оставив за собой на песке лишь темные пятна и тихих, неподвижных мусорщиков речного берега.

Деревня Речная встретила его запахом дыма из печных труб, мычанием коров из-за плетней и ленивым лаем сторожевых псов. Небольшая площадь, больше похожая на расчищенный и утоптанный участок земли, была пуста в этот послеполуденный час. Посреди нее стоял колодец с тяжелым воротом, а напротив — самый большой в деревне дом с аккуратной, покатой крышей из темной дранки. Это было жилище старосты.

Под окном, на скамье, прислонившись к стене, сидел Борм. Тонкая струйка сероватого дыма тянулась от его глиняной трубки, сливаясь с запахом сухой травы и старого дерева. Он был худощав, жилист, лицо изрезано морщинами глубже, чем колеи на дороге. Но глаза, серые и ясные, смотрели на подходящего парня с теплым, оценивающим интересом.

— Ну что, мальчишка? — голос у Борма был суховатый, как осенняя листва, но беззлобный. — Опять на прогулку к речке сходил? Без попутчиков, само собой.

Элден остановился перед ним, опустив топор к ноге.

— Пять штук, — коротко ответил он. — У самой кромки, подбирались к деревне. Надеюсь, больше в том районе не потревожат.

Борм медленно, с наслаждением затянулся, выпустив кольцо дыма.

— Пять… — протянул он. — В одиночку. И жив, и даже, погляжу, на ногах. Отец твой, да упокоится его душа, гордился бы. Он хоть и не охотником был, а лесорубом, но характер у тебя — весь в него. Упрямый, как горный баран.

Старик откашлялся и полез засунутой за пояс кожаной кисой. Достал несколько мелких, потускневших серебряных монет и одну медяшку.
— За саму работу, — положил он монеты в протянутую ладонь Элдена. — И за головы. По обычной цене. Ты у нас, выходит, самый прибыльный добытчик, юнец. Только мать твоя… Элли… Она мне уши протрещит, опять узнает, что ты один рыскал.

— Она всегда протрещит, — вздохнул Элден, пересыпая монеты в свой поясной мешочек. Звон был тихим, но приятным. Уж на количество денег парень не жаловался. Разве что пришлый торговец мог быть богаче. В этом мире, в отличие от прошлого, деньги играли куда большую роль в жизни. Роль защитника была в нем вшита глубже костей и возможность обеспечить своих родных было не менее важной составляющей. Удовлетворение от сделанного было спокойным, почти бытовым. Как выкосить поле. Потенциальная угроза устранена. Тупорылые рыбы получили по заслугам.

— Ладно, ступай, — махнул трубкой Борм, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отеческую заботу. — Отмывайся да от матери прячься. А то скалкой огреет — пеняй на себя.

— Постараюсь, — усмехнулся уголком губ Элден и кивнул. Уважение между ними было тихим и обоюдным. Старик видел в парне не просто сироту, а настоящую опору деревни, а Элден ценил в Борме его справедливость и то, что тот никогда не лез с глупыми расспросами.

От площади до его дома было рукой подать. Небольшой, но крепкий домик под соломенной крышей, с аккуратным палисадником, где Элли умудрялась выращивать немного цветов и, что важнее, лекарственных трав — роскошь для простой крестьянки. Дымок из трубы говорил, что ужин уже на подходе. И у порога, сложив руки на груди и отстукивая носком простого, но чистого башмака по ступеньке, его ждала сама буря.

Элизабет. Элли. В свои тридцать с небольшим она сохранила ту природную, здоровую красоту, которой не смогли стереть годы труда и утраты. Русые волосы, собранные в тугой узел, чистый, без морщин лоб, яркие, словно летнее небо, глаза. Но сейчас в этих глазах бушевал ураган.

— Ну-ка, подойди поближе, мой храбрый охотник, — произнесла она тихим, ровным голосом, от которого у Элдена похолодело где-то внутри. Такое спокойствие вот ни разу не давало повода подумать, что его пронесло.

— Мама, я…

— Я что, не просила тебя ходить с кем-нибудь? Дареном? Торвальдом? — она перечислила имена, и с каждым ее голос становился на полтона выше. — Я что, не говорила, что у мурлоков бывают засады? Что они могут затащить в воду и утопить? Что ты не бессмертный герой из своих же глупых сказок, а плоть и кровь, которую можно порвать, как твоего отца…

Она не договорила, губы ее задрожали, но тут же сжались в тонкую, решительную линию. Из-за ее спины, будто по мановению волшебной палочки, появилась знакомая, грозная скалка из твердого дерева.

— Ах ты, глупый мальчишка! — взрыв был неизбежен. Она ринулась вперед, и скалка со свистом рассекла воздух там, где мгновением раньше была голова Элдена.

Он отскочил с привычной, отработанной легкостью, даже не задумываясь.

— Мам, четвертая в этом году! — попытался он вставить разумный, как ему казалось, аргумент. — Сколько можно? Мне опять заказывать новую?

— Будешь еще считать! — рявкнула Элли, делая новый замах, на этот раз целясь в плечо. Элден снова уклонился, и скалка со стуком ударилась о косяк двери.

Из-за плетня соседнего дома раздался хриплый, добродушный смех.

— Отстань ты от парня, Элли! — крикнул Торвальд, высунув лохматую голову. Крепкий мужчина лет сорока, с лицом, обветренным, словно дубовая кора, и усами, в которых, казалось, навсегда застряли крошки хлеба. — Глянь на него! Целый, невредимый. А мурлоков, либо, на берегу полегло штук пять. Такого пацана скалкой пугать — только портить хороший инструмент. Он тех тварей, вон, и вдесятеро больше перебить сможет, коли что!

— Твое дело — за ним по пятам не ходить, Торвальд, а не давать советы! — парировала Элли, но на мгновение отвлеклась, бросая сердитый взгляд на соседа.

Этой секунды хватило. Из-за ее спины, из темноты сеней, вылетела, словно маленькая, пушистая торнадо, восьмилетняя Лина. Ее темные, непослушные кудри развевались, а глаза сияли безудержным восторгом.

— Элден! — взвизгнула она и, не обращая внимания на грязь и бурые пятна на его одежде, вцепилась в него мертвой хваткой, обвив руками его талию. — Ты их всех? Правда всех? Я слышала, как мама ругалась! Ты большой молодец!

Элден, застигнутый врасплох этой атакой, невольно рассмеялся, машинально обняв сестренку за плечи. Удовлетворение от боя, легкий стыд от материнской тирады — все это растворилось в тепле этого маленького, беззаветно верящего в него существа.

— Лина! — в голосе Элли прозвучала уже настоящая тревога. — Отойди от него немедленно! Он же весь в… в этой слизи! В крови! Ты испачкаешь свое платье!

Но было уже поздно. Лина прижалась к брату еще сильнее, а Элден, встретив взгляд матери, увидел в нем знакомую смесь ярости, беспокойства и… бессильной любви. Буря еще не утихла, но ее центр сместился. Теперь ему предстояло отмываться до скрипа, терпеть ворчание за испорченную рубаху и, возможно, все же выслушать долгую лекцию за ужином.

Но дом был цел. Семья — здесь. И на берегу реки было на пять потенциальных угроз меньше.
Он вздохнул, поднимая на руки визжащую от восторга Лину, и через порог, под испепеляющим взглядом Элли, шагнул в тепло и запах домашнего хлеба.

Несколько часов спустя.

Тишина в маленькой комнатке под самой крышей была густой и почти осязаемой. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь единственное небольшое окно, создавая длинные тени от простой деревянной кровати и грубого табурета. Дневная суета — крики Лины, ворчание матери, запахи еды — остались внизу. Здесь, на своем чердаке, Элден был один.

Он сидел на краю кровати, держа в руках кожаный мешочек. Монеты внутри слегка позванивали, глухо и богато. Он развязал шнурок и высыпал содержимое на грубое шерстяное одеяло. Серебряные диски, потускневшие от времени, но чеканки Штромграда, и медяки с профилем какого-то забытого короля. Он пересчитал их механически, не глядя. Потом прикинул в уме, как это переводили на рынке в последний раз. Серебро к золоту, медь к серебру… Получалось около десяти золотых. Десять целых, круглых, тяжелых золотых монет.

Десять золотых. Сумма, о которой в деревне Речной можно было только мечтать. За эти деньги можно было купить добрую лошадь с телегой. Запастись провизией в дорогу. Добраться до столицы. Штромгард. Каменные стены, высокие башни, шумные улицы, рынки, где торгуют со всего света. Там его мать, Элли, с ее золотыми руками и знанием хлеба, могла бы снять небольшую лавку. Пекарня «У Элли»… Звучало бы. Она бы расцвела там, без вечной борьбы с глинистой почвой огорода и страха перед зимой. А он… Он мог бы найти там кого-то. Настоящего мага. Не деревенского знахаря, ворчащего над травами, а того, кто понимает саму суть маны, кто может объяснить, почему его сила так скупа и привередлива. Научить контролировать ее, а не просто выжимать до капли, как губку, заставляя двигаться под прессом воли.

При каждом использовании своей силы Элден ощущал, что делает нечто неправильно, слишком прямо, будто бы местная энергия требовала иного подхода, нежели… реацу.

План складывался в голове четко, почти как план перед боем. Логично. Практично. Шанс на лучшую жизнь для тех, кого он… кого он должен был защищать.

Он аккуратно собрал монеты обратно в мешочек, туго затянул шнурок и сунул его под тюфяк, прямо под изголовье кровати.

И вот тогда, в этой внезапной тишине после подсчетов, на него накатило. Не чувство — его не было. Накатила память.

Она была вся здесь. Каждый миг, от первой встречи со Рукией на его кровати в Мире Живых до последнего, разрывающего душу удара по Яхве. Он мог прокрутить в голове любой эпизод, как серую, беззвучную киноленту. Вот битва с Улькиоррой в Лас Ночес. Вот Гриммджоу, орущий о своем величии. Вот Неллиэль, смотрящая на него огромными, печальными глазами. Заэль Аппоро, спокойный и мудрый, в своей лаборатории. Старк, лениво развалившийся в кресле в библиотеке.

Он помнил их имена. Помнил их лица, голоса, способности. Помнил, что они значили для него тогда. Друзья. Союзники. Те, кто стоял рядом. Те, ради кого он рвал пространство и бросался в самую гущу боя.

Но сейчас, глядя на эти образы в глубине сознания, он не чувствовал ничего. Ни тепла товарищества, ни уважения, ни той странной, прочной связи, что рождается в совместно пролитой крови. Они были просто… фактами. Известными личностями. Не как Борм или Торвальд. Из другой истории. Любовь к Кимико, та всепоглощающая, тихая и яростная сила, что держала его в самые темные минуты, превратилась в сухую строчку в анналах памяти: «Была Кицунэ. Звали Кимико. Отношения: близкие». И все. Ни трепета в груди, ни боли от потери, ни тоски. Пустота. Бесцветная, беззвучная пустота, как в той самой Пустоте, куда его обещал отправить Эмма.

Именно за это. Именно за эту кражу, за это вытравливание самой сути из его прошлого, он и хотел вернуть свою силу. Не для того, чтобы снова стать героем. Не для защиты этого нового, хрупкого мира. А для того, чтобы однажды, когда чаша его мощи вновь переполнится, найти дорогу назад. Взять за горло Короля Джигоку, Эмма-Дай-О, и спросить тихим, спокойным голосом, полным обещания абсолютного уничтожения: «Зачем?». А потом прибить. Не как врага. Все же он действительно дал ему шанс вернуться, а не растворится в пустоте. Нет. Как ублюдка, который посмел покуситься на нечто очень важное.

Былым Богом Уэко Мундо он был, возможно, недолго. Но той ярости, что сейчас тихо тлела в нем на месте украденных чувств, хватило бы, чтобы спалить целый мир. И он направлял ее в одно русло — в дисциплину, в ежедневные тренировки, в попытки выжать из нового тела и скудного резерва маны хоть каплю больше. Каждый выстрел маны, каждый рывок, каждый удар — был шагом к этой цели.

Элден лег на кровать, уставившись в темноту под потолком. Внизу давно стихло. Лина, наверное, уже спит, обняв какую-нибудь тряпичную куклу. Мать, уставшая от дневных забот и тревог, тоже уснула.

Он закрыл глаза. Внутри не было ни мечтаний о столице, ни страха перед будущим, ни теплых воспоминаний. Была только холодная, стальная решимость и тихий, безэмоциональный счет: десять золотых. Один шаг. Один из многих. Дорога назад будет долгой. Но другого пути у него не было. Потому что без чувств к прошлому не было и настоящего. Было только существование. А Ичиго Куросаки, даже будучи Элденом из деревни Речной, на простое существование не соглашался.

Лунный луч сместился, скользнув по его лицу, но золотые глаза, отражавшие холодный свет, уже не видели его. Они смотрели куда-то далеко, сквозь крышу, сквозь небо, в другой мир. В прошлое Бога Уэко Мундо.