Первый Клинок

547 г. от конца Благословенных лет.

7 лет со Второй Катастрофы при Мирровых полях.

Где-то на «Вечных» Равнинах Пенташа (Ранее Пентос).

Палящее летнее эссосийское солнце давно закатилось, когда посреди бескрайних опустошённых множеством войн и приграничных конфликтов равнин возникла тонкая вереница силуэтов, что медленно, но верно приближалась к сгоревшему остову некогда процветавшего в этих местах андальского поселения. Тени, кои отбрасывал упорный караван, находившийся в пути уже не один десяток дней словно стремились обогнать своих хозяев на несколько шагов вперёд, впрочем, то был скорее причудливый морок, вызванный игрой мерцавших на безоблачном небосводе молочно-белых звёзд. Да и, пожалуй, игру сию могли наблюдать разве что сторонние наблюдатели, коих нынче в этом пока ещё безжизненном крае не водилось.

Наконец процессия из нескольких десяток повозок достигла пункта своего непосредственного назначения, остановившись на почтительном удалении от практически полностью сожжённых дотла деревянных и отчасти каменных строений, что почти десятилетие тому назад являлись ничем иным, как окраиной бурно развивавшегося поселения очередных колонистов из Нового Андалоса. Правивший одной из самых первых пребывающих к удручающему и не в меру мрачному этой ночью месту повозок путник, с осторожностью, но и в месте с тем отчаянной решимостью, обвёл глазами их намеченный губернаторским представителем ещё несколькими месяцами ранее «дом». Не то, чтобы он ожидал увидеть что-то иное, чем представшая его усталым, покрытым первыми морщинами и мешками глазам картина. И всё же опыт жизни в Западной или же, как с пренебрежением отзывались на Востоке, «Андальской» части Эссоса, подсказывал мужчине не торопиться с выводами, а сперва точно убедиться, что среди опустошённых руин не притаилась группа диких зверей или же и вовсе нежданных бродяг, кои могли представлять серьёзную угрозу прибывшим колонистам и их семьям среди которых имелись, как женщины, так и дети.

Несколько минут мужчина выжидал, пытаясь уловить хоть малейший шорох, хоть самое слабое движение средь, казалось бы, застывших теней «мёртвого» по своей сути поселения, при этом также стараясь не обращать внимания на редкое, но довольно активное перешёптывания поселенцев расположившихся не снаружи, но внутри крепких и мастерски сложенных для довольно долгого наземного перехода повозок-фургонов, также крытых выцветшей под палящим жарким солнцем восточных земель парусиной. Так и не выявив с первого взгляда возможную опасность, мужчина сделал медленный, но продолжительный вдох уже как несколько часов ставшего прохладным воздуха, словно бы проверяя тот на соответствие ожиданиям, меж тем подобное действие было призвано и для того, чтобы собраться с мыслями. «Перестроиться» после долгой дороги и наметить хоть какой-то план дальнейших. Создавалось ощущение будто бы тот и не верил в то, что путешествие, начавшееся за множеством километров от этих удручающих своим однообразным и вместе с тем гибельно-покинутым пейзажем мест наконец подошло к своему логическому концу, знаменующему новое начало. Для него, его друзей, товарищей, братьев по оружию, и наконец – семьи.

Да, семьи. Взгляд мужчины резко стал мрачнее тучи, стоило тому бросить взгляд за спину на собственную повозку. В отличие от других из неё не доносилось практически ни звука, только лишь шелест лёгких, но практичных одеяний, да сдавленное, почти что охрипшее дыхание его супруги. И так уже седьмой по счёту день. Цифра по многим причинам
сакральная для всего андальского рода, даже для тех, кто не причислял себя к шибко суеверным или тем паче набожным. Знаменующая собой чудо рождения, возрождения, воскрешения и далее, далее, далее. И всё же мужчина больше не уповал на чудеса, а скорее готовился к неизбежному, разрываясь меж долгом и собственной семьёй. Для него этот день без преувеличения станет тем, о котором он захочет поскорее забыть раз и навсегда, а путь в семизвёздный храм для него и его супруги будет заказан. Он знал это уже практически наверняка.

Из мрачных мыслей мужчину вывело настойчивое поскрипывание и шорох с остановившейся рядом с его собственной повозки. Знакомый уже не первый день товарищ по путешествию что-то активно искал на правящем фургоном месте, а вслед за ним активно тянулись и остальные главы семейств, будущие обитатели «новой» колонии. Отбросив последние сомнения и сосредоточившись на ещё не оконченном деле, мужчина и сам потянулся рукой вниз своего мест, силясь как можно скорее нащупать необходимое в ночи приспособление. На удивление справился он самым первым, опытным хватом руки поднимая на уровень своей груди вещицу похожую на ручной фонарь, правда наглухо закрытый со всех сторон. Ни отверстий, ни сколько-то видимых на первый взгляд щелочек или углублений. По сути, простая наглухо забитая коробка с ручкой, так ещё и полностью сделанная из дерева.

И всё же относился мужчина к данной вещице бережно и вместе с тем знающе. Нащупав что-то чуть сбоку на одной из сторон, тот настойчиво надавил на это. Послышался едва уловимый слуху не то щелчок, не то скрип. В мгновение фигуру одетого в лёгкий, но хорошо скроенный походный плащ мужчины осветил бледный молочно-белый словно сияние звёзд на небосводе свет. Через пару секунд тоже самое произошло с ещё одним, а затем и с третьим представителем поселенческой группы. Началась цепная реакция. На короткие секунды тени стали разом длинней, а ночь светлей. Продлилось это действо ровно до той поры пока движением фонарного рычажка на слепящих вещицах, люди не прикрыли ставшие как никогда зримыми небольшие деревянные ставни, регулируя освещение до уровня достаточного, чтобы подсвечивать объекты и местность в нескольких метрах от себя, но при этом и не сжигая собственную сетчатку глаз.

На первый взгляд столь удобный и при этом регулируемый источник света ставил в тупик многих, особенно видевших их впервые чужестранцев. Почему тот был сделан из дерева, что легко воспламенялось? Для чего были столь плотными ставни? И конечно же почему у них самих не имелось чего-то подобного, да и не магия ли то была? Однако все эти вопросы легко испарялись стоило лишь вопрошавшим на свой страх и риск заглянуть внутрь плотного деревянного короба, что таил внутри себя неизвестное, пожалуй, кроме как уроженцам запада растение. Андалы не любили огонь. По многим причинам. Точнее не любили без крайней необходимости в нём. А вот всё, что было связано с дарами природы ещё как, и данное приспособление, требовавшее в обслуживании лишь полив раз в месяц, да отсутствие прямых солнечных лучей, было живым, без всякой иронии доказательством.

- Ну и жуть. – прокомментировал находившийся рядом с мужчиной товарищ по путешествию, скорчив гримасу отвращения и тревоги, вызванную уже довольно-таки хорошо подсвеченной картиной давно выгоревших руин, коим оставалось не так уж и долго до окончательного превращения в труху и пепел. Свет фонарей едва проходил через то, что некогда было оконными ставнями, но пока что не проникал далее, создавая ощущение будто бы в руинах клубится сама тьма, не иначе. А может так и вовсе души бывших жильцов всё ещё не покинули свои дома и сейчас молча наблюдают за теми, кто пришёл им на смену. Подобные мысли, пожалуй, были чем-то естественным в подобной ситуации, даже если и вызваны игрой воображения, как правило не способной пройти проверку реальностью. – Храни нас Семеро, Зигфрид. Может, ну его? Лучше засветло пойдём? – обратился тот к мужчине, с уважением и по имени. Не со страхом, как можно было бы подумать сгоряча, но с суеверной опаской.

- Не знаю, как ты, Льюис, но я предпочитаю спать уверенным в своей безопасности и том, что меня окружает. – не глядя дав ответ, первым ступил на обильно покрытую пеплом и золой даже спустя семь лет землю названный Зигфридом мужчина. – Да и помяни моё слово – бояться всегда стоит живых, а не мёртвых, друг мой. – со знанием дела добавил тот, свободной рукой прикасаясь к рукояти меча, что до сей поры был сокрыт дорожным плащом тёмного-зелёного оттенка, являвшегося своеобразным маркером на дорогах Западного Эссоса, сигнализирующем о принадлежности владельца к представителям андальского рода. – Впрочем, ты всегда можешь подождать моего возвращения. – дал он выбор
без особого выбора, прежде чем решительно направиться в сторону бывшего поселения, кое в пору было назвать пепелищем.

Упомянутый Льюис не горел желанием соваться посреди ночи в сие богами забытое место, но ещё меньше ему хотелось сделаться трусом в глазах товарища, а потому тому оставалось лишь спешно сорваться и засеменить следом, отставая лишь на пару шагов. На удивление тот оказался единственным, не считая Зигфрида, кто осмелился отправиться на разведку, при том, что особого боевого опыта у него не водилось, а единственным оружием, имевшимся в его распоряжении, являлся молоток для работы по дереву, как у одного из представителей ремесленной, но как никогда востребованной среди колонистов профессии. Будь тот чуть посмелее, да и в другом месте, то непременно бы осудил товарищей за малодушие, однако, умом он прекрасно понимал – оставлять семьи без защиты не хотел никто из присутствующих. Для разведки их двоих вполне хватит, тем более что Льюис был единственный холостяк на весь
караван, да и вообще почти что вольнонаёмный рабочий в отличие от большинства, коим по разным причинам не было возможности куда-либо податься кроме как сюда. Что же до Зигфрида, то тот всегда проявлял недюжинную ответственность с самого начала их путешествия, имея за спиной, как военный, так и скитальческий опыт.

«Да и если быть совсем честным терять ему почти что уже и нечего». – подумал про себя Люис, глядя в прямую спину товарища и негласного лидера их относительно небольшой группки переселенцев. Впрочем, в тот же момент ремесленник едва не вздёрнул себя за такие крамольные мысли по отношению к тому, кого уважал. Надежда ещё была, даже если ни он, ни уж тем более сам Зигфрид в неё не верили.

- Слушай, Зиг… - почти по-дружески позвал Льюис товарища, имея на то вполне прямое разрешение от самого владельца сокращённого имени. Он старался говорить полушёпотом, прекрасно зная, что вооружённый мужчина в данный момент слышит почти что всё, что творится вокруг него на расстоянии многих шагов. Проверено, опять же, им самим неоднократно, при том, что части инцидентов хотелось бы забыть и не вспоминать.

- Что? – коротко и, по существу, отозвался мужчина, что был старше Льюиса на добрый десяток лет, приближаясь к первому остову дома на окраине бывшего населённого пункта. Под ногами хрустел деревянный уголь некогда бывший частью окрестных строений. Сам же ремесленник едва не кривился от усиливающегося с каждым шагом запаха гари и похоти, что будто бы въелся в руины и уже никогда бы покинул сии места, оставь их люди в покое. Не сказать, чтобы тот был удивлён, ведь о свойствах драконьего пламени известно всем, как на западном, так и на восточном континенте. Впрочем, знать и видеть своими глазами его последствия совсем разные вещи.

- Я… не знаю уместно ли сейчас об этом спрашивать, но… - не мог правильно подобрать слова Льюис, пожалуй, впервые с момента их знакомства.

- Если сам не знаешь, то ответ – однозначно нет. – как отрезал мужчина диалог с пытавшимся проявить сочувствие и участие товарищем, переходя к следующим на очереди руинам на их пути. Дважды повторять ремесленнику не стоило, он мог разве что представлять, что же сейчас твориться у воина на сердце.

С каждым проверенным обгоревшим остовом суеверный страх перед покинутым поселением Льюса сходил на нет. На его смену приходили печаль, тоска, отголоски праведного гнева, да неловкое молчание. От следов пребывания людей в этом покинутом богами месте к моменту их прибытия уже ничего не осталось, только труха, оплавленные бесформенные остатки металлических изделий, да редкие останки практически чёрных, как и всё окружающее двух людей костей. Изредка они натыкались на представителей Эссоской фауны, что выбрали руины своим временным пристанищем, ведь как известно ни одно дикое животное не станет селиться возле пропахших драконьим смрадом и огнём мест ещё много-много лет. Исключением являются разве что совсем отчаявшиеся или откровенно болеющие чем-то смертельным и заразным звери, как тот же дикий койот одиночка, коего Зигфрид не мешкая пришиб к земле мечом стоило тому лишь оскалиться на их дуэт с пеной у пасти. Тоже самое касалось верно и стайки диких кошек из самца и самки, примостившихся на чудом уцелевшем втором этаже полуразвалившегося здания со своим выводком. Судя по всему, самка окотилась не в самый подходящий момент, выбрав наименьшим из зол пребывание в относительно вонючей, но всё же безопасности, чем потерю детёнышей.

Естественно, применять к тем силу Зигфрид не стал, лишь молча посмотрел на вздыбленный загривок и прижатые уши самца, да пошёл далее, прекрасно зная, что больше никогда не увидит сие семейство. Не любили дикие кошки людей в этих краях, да и вообще на всём континенте. Невольная встреча сразу же заставила Льюиса искать изменения на лица товарища, но тот оставался всё также молчалив и хмур, ни взглядом ни уж тем более лицом не показав, как сильна надавила та на него. Не могла не надавить. Последняя же их находка этой ночью, так и вовсе заставила ремесленника усомниться в том, а имеется ли у его друга сердце, или же то замерло подобно неисправному часовому механизму.

- Это… - не мог связать и двух слов ремесленник, наблюдая за множеством разбросанных по деревенской площади рёбер, черепков и других частей человеческого скелета. Естественно, угольно-чёрного цвета. На удивление, массово не такая уж и неожиданная находка тянулась из не особо глубокой раскопанной в земле ямы, кою и язык не поворачивался назвать братской могилой, коя явна не от большого ума задумывалась таковой её творцами. – Разве так и должно быть? – решил спросить у старшего товарищ Льюис в надежде прояснить ситуацию и не вернуться к своему недавнему состоянию суеверного ужаса и предрассудков.

- «Чашники». – словно бы выплюнул слово мужчина, говоря им, казалось бы, абсолютно всё, что следовало знать.

- Но разве они могут так поступать? – не силясь поверить в услышанное переспросил ремесленник. – По процедуре следует, что необходимо делать места захоронения не менее чем в семи километрах от места гибели и на глубине не менее семи… - словно по заученному стал повторять Льюис, осеняя себя привычным для всех верующих знаменем Семерых.

- Что им до процедур, когда сказано «фас»? – оборвал товарища на полуслове Зигфрид, словно бы желая поскорее закрыть данный вопрос. – Скажи спасибо, что они вообще стали что-то закапывать. Впрочем, не удивлюсь, если это была кучка дезертиров, среди которых нашлась парочка упёртых фанатиков. – опустившись к земле, найдя для себя явный и
вместе с тем не в меру странный интерес в одном из разбросанных останков, отозвался мужчина.

- И такое бывает? – со смесью неверия и вместе с тем полностью доверяя суждениям старшего товарища, как-то уж совсем потеряно вопросил во мраке ночи ремесленник.

- В жизни бывает всё. Даже такое вот «невозможное». Не этому ли учит нас церковь? – цинично и вместе с тем горько ухмыльнувшись приподнял и позволил Льюису хорошенько рассмотреть мелкий черепок явно принадлежавший младенцу Зигфрид. – Понадобится лопата. – как нечто само собой очевидное произнёс воин, возвращая останки на место к остальным.

- Зиг… - не в силах больше молчать, в столь мрачной и покинутой атмосфере, ощущая как что-то от взгляда и действий товарища в нём подает на самую глубину его собственной души, вновь позвал того ремесленник. – Может… обойдётся? Шансы ведь есть пока…

- Нет. Нет их, друг мой. – с горечью покачал головой воин, стараясь не смотреть младшему товарищу в глаза. Хотевший было настоять на своём Льюис тут же умолк, стоило Зигфриду продолжить. – Он умер. Пару часов тому назад. Может ещё даже до заката. – словно ставя точку в затянувшемся спектакле, заставил мужчина юношу едва ли не отшатнуться от себя.

- Но… но как же… так? Почему ты… - не находя слов и даже собственных мыслей, запинаясь через каждое слово не мог понять откуда берётся стойкость мужчины ремесленник. – А госпожа Серена? Она?

- Сорвала голос. От плача и молитв. Пару дней тому назад, если помнишь. Я не смог забрать… его. Решил, что закончу всё здесь, раз осталось недолго, нечего время терять. Как видишь даже лишний повод есть. Словно в насмешку. – почти что злобно хмыкнул мужчина, так и не подняв голову с земли.

У Льюиса больше не нашлось слов или же вопросов. Как и всегда старший товарищ высказался чётко и ясно, отчего у ремесленника даже пробежали по телу мурашки. Если бы ему когда-либо дали спросить у Семерых что угодно, то он, не раздумывая бы спросил об этом мужчине. Почему из всех, кто был с ними в пути именно он один должен был потерять в пути долгожданного первенца от вспыхнувшей у того словно из неоткуда горячки? Он, тот кто сделал больше всех за время их, как уверяли септоны, богоугодного пути? И отчего даже после этого, всё с чем они столкнулись продолжало резать несчастного человека словно бы ножом по сердцу?

Но, как и всегда Семеро молчали. Не по чину по всей видимости тем было отвечать на молитвы простых людей, а не жрецов и верховного короля. Впервые за жизнь столь цинично и вместе с тем крамольно подумалось Льюису в этот момент. Пожалуй, за это он будет корить себя до конца жизни. Ведь, как известно Семеро действительно не говорят со своими последователями на прямую. Вместо них с ними говорят звёзды и в этот раз всё случилось именно так. Ведь стоило Льюису поднять глаза к небесам, как в ночи ярко устремилась вниз падающая и мерцающая ярче всех других звезда. Вроде бы и что с того? Ему, и уж тем более убитому горем отцу и мужу? Пожалуй, что и ничего, если бы послышавшийся позади них спешный звук приближающихся походных сапог.

- Зигфрид! – словно и позабыв о том, где и в каких условиях они сейчас находились выбежал на площадь взмыленный и почти что ошалелый от столь стремительного бега их общий товарищ по путешествию.

- Что случилось, Хамфри? – мгновенно собрался и подскочил с места названный мужчина, что имел с новоприбывшим практически один возраст. – Нападение? Кто? – собираясь уже было сорваться с места вопросил воин, принимая вид собранный, хотя и по-прежнему мрачный.

- Нет… ха… нет… там. – глотая ртом воздух, а забрел дуэт из Льюиса и Зигфрида довольно-таки далёко вглубь обгоревших руин не самого маленького поселения пускай и в прошедшем времени, сбивчиво отозвался новоприбывший, одновременно успокаивая вспыхнувшую у дуэта тревогу, но и вместе с тем вызывая приличную долю недоумения на лицах. – Твой сын… он… он дышит. Живой и…и… и кричит чуть ли не на всю округу. Жена проверила. Это чудо какое-то, честно слово, я… - подавился собственными словами муж бывшей владелицы лекарственной лавки, но уже, пожалуй, не от стремительного бега, а от того, что был взят и поднят за грудки над землёй практически равным ему по габаритам Зигфридом.

- Ты совсем из ума выжил, ублюдок?! – практически рыча от гнева, чего Льюису ни видеть, ни слышать за время знакомства уж точно не доводилось, со всей силой встряхнул мужчину вышедший из себя воин. – Да я, тебя, собаку, за такие шутки прямо здесь удавлю, не понимаешь, что ли?! Кишки выпущу и не поморщусь, чтобы затем смотреть как тебя
жрут койоты подобны падали, коей ты и являешься! – явно уже собираясь перейти от слов к делу, продолжал яриться Зигфрид.

- Семерыми… клянусь… Зиг… Чудо это… как пить дать… мне не веришь, так сам посмотри… Коль брешу, так и сделаешь, что… обещался… - стараясь донести голос разума, до почти полностью поглощённого иступлённой яростью сознания товарища, через силу и боль отозвался Хамфри. Льюис, как более здравомыслящий в этой ситуации не мог не вмешаться, тем более что сейчас ему уж очень хотелось поверить в чудо, не говоря уже о человеке коего он уважал всем сердцем.

- Он дело говорит, Зиг. – стараясь осторожно, но настойчиво ослабить хватку и заставить старшего друга опустить мужчину на землю, вклинился в конфликт ремесленник. – Если хочешь я останусь здесь и прослежу, чтобы он никуда не делся. Только не делай глупостей. В конце концов ты сам сказал, что в жизни нет ничего невозможного. – припомнив их недавний разговор, но в совсем ином, чем можно было ожидать после него ключе, впился Льюис глазами в затянутый гнев, ненавистью и робкой надеждой взор товарища.

Сколько они так простояли ремесленник не знал. Минуту, может быть две. Тогда для них это казалось вечностью. Особенно для Хамфри, висящего в нескольких десятках сантиметров над землёй. В конце концов первым не выдержал Зигфрид. Со звуком шмякнувшегося на землю тела, Зигфрид скрылся в ночи, оставляя двух друзей далеко позади, в весьма мрачном, но в данным момент не имеющем никакого значения месте.

Ноги несли воина подобно ветру. Прошло не более часа с момента начала осмотра обгоревших руин опустошённого недавней войной поселения, когда как для мужчины пройденное обратно до каравана расстояние слилось в одну не в пример длинную и однообразную дорогу. В голове билась только одна мысль: «Пусть это будет чудом». Пусть будет.

Когда же издалека он увидел собравшуюся возле его повозки-фургона толпу переселенцев без всякого страха, высыпавших посреди ночи из своих надёжных убежищ без всякой на то рациональной причины сердце его пустилось вскачь так быстро, как ещё никогда в его жизни. Ни на полях сражений, ни в моменты самой искренней радости. Только в тот миг, когда надежда и отчаянье стали чем-то целым, чего на его языке и ему знакомых не было даже близкого аналога. И только тогда, когда толпа расступилась перед ним подобно исчезнувшему в раз миражу, а его взору предстала счастливая супруга, что ещё недавно была похожа на иссушённую с покинутой душой оболочку себе прежней, сжимающая свёрток в коем размеренно дышал здоровой малыш с налитыми розовым румянцем щеками, при том что ещё час тому назад тот представлял собой хладный и безжизненный трупик. Только тогда Зигфрид понял ради чего жил, жив и будет жить. Ради того, чтобы больше никогда не позабыть этого мгновения.

Меж тем никто из впечатлённых событиями той ночи людей, так и не заметил ни взгляда, что с недоумением и какой-то удрученностью взирал на обступившую его толпу людей, принадлежавшему буквально вернувшемуся с того света малышу. Ни уж тем более истаявшую во мраке едва ли сохранившегося оконного проёма одного из уничтоженных домов сгорбленную фигуру, что ещё какое-то время неустанно наблюдала за маленьким представителем андальского рода в чьих голубых глаза нет-нет, да иногда отражались звёзды, коих не было на небосводе. Но разве требовалось людям чудо на небе в те моменты, когда оно уже было на земле?