Первый, второй

Он родился и не кричал. Часть его уже шла вдоль стены, поднялась к плафону в дальнем углу, а другая часть лежала на родильном столе. Первая часть оглядывалась и с надеждой смотрела на суетившихся людей. Вот все уставились в ожидании на него лежащего. Они говорили хором:

— Прочистила дыхательные пути.

— Реанимацию…

— Биокамеру готовьте.

— Шлёпни его, Пётр Ильич, шлёпни.

— Да шлёпнул уже…

Они все продолжали что-то делать. А пожилая акушерка вдруг ткнула легонько младенца костяшкой пальца в лоб, дунула в нос и шепнула:

— Дыши, дурачок.

Тот, который уже растёкся по плафону облачком, подсобрался. Настороженно прислушался, как если бы в доме, куда его не пускали, приоткрылась дверь от сквозняка.

И пошёл назад…

Тот, который сидел тогда на плафоне, тоже звался Никитосом, тоже Ефимовым. И вечно он знал чуть больше, будто побывал там, впереди. Ефимов злился на это его насмешливое:

— Лучше не лезь, она тебе не по зубам.

Или:

— Ну ты не видел, как он двести раз от пола на кулаках делает, уходи, лавируй…

Будто он брат близнец, просто родился вперёд и был теперь сам по себе.

«А на самом деле его нет ведь, — злился Ефимов и огрызался раздражённо: — Сам и лавируй!»

Но никто не лавировал, не откликался.

«Может, я уже сам с собой разговариваю», — думал Ефимов.

И смотрел на одноклассницу Машу Ляпину. Она повернулась к нему и говорила про вчерашний фильм.

Они встретились случайно возле метро и пошли через парк. Ефимов думал, что слопал бы сейчас что-нибудь, Маша собиралась позвонить подруге. Голос раздался вдруг, прямо во время этого «слопать бы сейчас что-нибудь»:

— За Машкой смотри, из-за угла Тойота идёт… Молодца…

Тойота выскочила как раз тогда, когда Ляпина выдернула рукав своей куртки из рук дёрнувшего её на себя Никиты:

— С ума сошёл?! Чуть не оторвал!

Провизжала тормозами серая Тойота, въехала на тротуар, зацепив светофор и рекламный столб. Когда раздался скрип тормозов и удар по столбу, Маша растерянно замолчала, посмотрела на Ефимова. Потом весь вечер таинственно улыбалась и шла притихшая, благодарно спрятав руку в его руке. С Машей они быстро расстались, через две недели.

Но помнилось это «молодца» и злило.

«Да кто ты такой?!» — возмущался Ефимов.

«Я — ты».

«Я сам!»

«А если я сам?»

«Попробуй», — Ефимов подумал это тихо, как если бы сказал сквозь зубы.

Тот, другой, замолчал, но всё время был здесь. И Ефимов ругался с ним, вёл монологи. Монологи оставались монологами, то злыми, то унылыми, но тот, другой, не отвечал…

Сейчас он ехал рядом, тоже на коне, тоже по дороге вдоль городского парка, ехал и молчал. Машины, троллейбусы тянулись и тянулись. Только вот слон шёл очень медленно.

— Слонам запрещён въезд на главную дорогу, какого чёрта! — прокричал водитель автобуса впереди, он кое-как объехал процессию.

— Нигде не записано! — крикнул в ответ погонщик и долбанул со всей силы слона палкой с колючкой на конце.

«Да зачем же, такая зверюга славная, замечательный слон», — возмущённо дёрнулся Ефимов. А погонщик опять огрел слона палкой.

— Чёрт, — прошипел Ефимов и пришпорил коня.

Конь помчался мимо машин, фургонов, повозок. Словно ветер. В ушах свистело, или это сигнализация… Рядом не отставал тот, который перестал отвечать. «Это он… он специально мне слона подсунул… чёрт бы тебя побрал!»

Но Ефимов уже не мог остановиться и не хотел. Он видел только слона и колючку. Обошёл повозку с кричащим господином в клетчатой кепке, жокея в гоночной тележке, фургон с табличкой «Ежи», фургон с табличкой «Медведи». Все сигналили. Вот уже и нога огромного серого зверя рядом, ещё одна. «Нет… только не наверх… мне не взобраться никогда в жизни», — подумал Ефимов, цепляясь за хобот.

Опять мелькнула палка с колючкой на конце. Ефимов перехватил и долбанул ею со всей силы по ноге погонщика. Погонщик крикнул что-то сверху, махнул кулаком Ефимову.

А Ефимов не слушал. Он только держался за хобот, что было силы, и бормотал слону:

— Не маши головой, мой хороший, не маши ты так, паразит, ну чего размахался… лучше посади меня обратно… инструктор убьёт, если я своего росинанта потеряю…

Вскоре загорелся красный свет, все встали. Слон посадил Ефимова на коня, загорелся зелёный.

И слон свернул с главной дороги. Он пошёл направо, а остальные налево. «Наверное, цирк в город приехал», — с улыбкой вспоминал слона Ефимов. И точно, через пару кварталов встретилась афиша «Цирк приехал! Слоны и дрессированные ежи и медведи!..»

А Ефимов тем временем наломал дров, как возмущалась и тихо говорила мама по телефону своей лучшей подруге:

— Конечно, наломал, ведь он её не любит… Или очень любит. Ох, я уже запуталась. Видишь ли, у Оленьки будет малыш, но не от Никиты, — краснея, говорила всё тише мама по телефону. — Просто так сложилось… не говори ерунды, Вера…

Ну да, женился на однокурснице. Он её не любил. Наверное, не любил. Она уж точно не любила его и собиралась выйти замуж за другого. Тот, другой, уехал работать в другой город, а Оля не поехала. Не срослось, так бывает. А вскоре всем стало известно, что Воропаева Олька, эта симпатяга и умница, готовится стать матерью одиночкой. «Вот бедолага», — трещала за спиной на лекциях староста Иванова…

Тогда Ефимов и бросил писать диплом.

Они с Олей были давнишними друзьями, жили в одном доме, и когда Ефимов сказал:

— Оля, выходи за меня замуж.

Она грустно усмехнулась:

— Пожалел.

— Хочу быть вам нужным, — ответил он.

Оля промолчала. И вдруг кивнула согласно.

Пока она молчала, Ефимов смотрел на неё и думал: «Тишина. Он ничего не говорит вот уже три года. Может, и нет его вовсе, а я придурок… всё сражаюсь с ветряными мельницами…» Худющая, независимая. Пушистые волосы, резкий взгляд, будто наотмашь, и вдруг улыбка, мягкая открытая, такая, всем ветрам навстречу… Оля всегда ему нравилась очень, но, значит, она нравилась и ему второму. Или первому? А какая разница… это нельзя… И он вёл к себе новую девицу.

Оля почему-то всегда странно злилась, посмеивалась:

— Ефимов, ты, наверное, романтик… или тайный злодей. Сколько их у тебя уже было.

— Я дурак, Оля, ты даже не знаешь, какой я дурак. Вот такой…

Он корчил дурашливую физиономию и шёл на Ольку, раскинув руки, смеялся, обнимал, и она смеялась…

Вечером он опять шёл домой. И тот, второй, тоже шёл. Шёл так близко, что казалось, это тень. Но у тени было лицо, его Ефимова лицо, шебуршала куртка, встряхнулся и раскрылся зонт, щёлкнул один в один с его собственным зонтом. Было темно, моросил дождь. На дорогу выскочил заяц. Гнал наперерез, прижав уши к спине. «Лапы задние длинные-предлинные…» — думал Ефимов. Тот, кто шёл рядом, еле слышно чертыхнулся и свернул.

«Что за бред, заяц… Почему здесь… Из цирка?» И Ефимов не свернул. А заяц бежал из леса. Весна. Люди жгут траву. Горят берёзы, ёлки, палки, всё горит… И он бежал. В городе прохладно, гарью тянет, но не жжёт лапы. Зайцу было хорошо бежать и грустно, бросать родной лес всегда грустно…

Ефимов бросил свой журналистский факультет, уже наполовину написав дипломную работу, устроился в обычную газету под названием «Очевидное невероятное» и собрался в командировку на край света, опять же по словам расстроенной мамы.

Перед отлётом поехал прогудеть отходную на даче у друга Сапрыкина Коськи. Попарились в бане, выпили за встречу, за что-то ещё, кажется, за сжигание мостов. Потому что кто-то тогда воодушевлённо сказал:

— Мосты, их надо сжигать время от времени!

Ефимов усмехнулся. Мосты они такие, сначала строишь, потом сжигаешь, потом жалеешь и начинаешь строить, как идиот, опять. Пока он всё время сжигал, и получается, определённо будет потом жалеть. Все такие Нострадамусы. Вот эта определённость бесила.

— Горит, что ли?! — вскинулся вдруг Коська. В окне, напротив него, заплясали красные отсветы.

Все повскакали, побежали на улицу. Горел угол соседнего дома. Зарево разлилось в черноте ночи. Огонь трещал, искры разлетались в стороны. Кто-то принялся вызывать пожарных, кто-то гремел вёдрами. Встали цепочкой, стали передавать вёдра из соседнего бака с водой.

— В доме никого жильцов нет?

— Нет! Вроде бы ещё с зимы не появлялись!

Огонь стихал, дымило теперь только по левому углу дома.

— Кухня там!

Распахнулось окно в чадившем доме. Ещё одно. Мелькнул мужик в окне, выкинул что-то, опять исчез.

— А Степаныч-то дома!.. Чё-ёрт!!!

С левого угла дома вырвался столб пламени. Ночь разломилась от грохота. Словно дало огромными руками по ушам. В звенящей тишине Ефимов услышал гулкие слова Коськи:

— Газ, похоже, у них был! Степаныч! Ты живой?

Коська и Ефимов полезли в дом через окно. Чернота и дым, где-то внутри дома гудело пламя, что-то трещало и лопалось.

— Здоровый мужик, мне не вытащить, — твердил Костя где-то в дыму, сзади. — Но здесь ещё не горит, не дошло!

Ефимов вдруг понял, что ткнулся ногами в мягкое. Раздался протяжный жуткий стон.

— Здесь он, — крикнул, — Коська, хватай… да он весь в крови, похоже. Я не вижу ничего… Скорую вызывайте!

— Да сети нет же.

— Потащили как есть, уходить отсюда надо.

Ощупав в темноте лежавшего, обхватил и со страхом потянул за собой. Кажется, целый. Хоть бы успеть. Прошептал:

— Ты как, мужик?

В ноги Степаныча вцепился и тащил Коська. До окна было недалеко, пара метров, показалось, что тащили вечность. Нашли плед, стали заворачивать, чтобы можно было спустить с окна. Ефимов, высунувшись, заорал опять:

— Скорую вызывайте!

Упёрся в стену спиной, подтягивая Степаныча на подоконник.

Голос в голове рявкнул вдруг. Голос растерянный и злой, один в один похожий на его собственный: «На другую улицу скорая заехала! Гони туда!!!»

Скорую обнаружили на соседней улице. Кто-то дозвонился всё-таки.

Степанычу здорово порвало осколком от взорвавшегося баллона плечо и левую руку, но на свежем воздухе он оклемался. Пока его укладывали на носилки, он тихонько матюкался и рассказывал анекдоты.

— Шок плюс глубокое АО, но так даже лучше, а то ловили бы его сейчас по всем огородам, бывает и так, больно шустрый, — посмеивался, поглядывая на него, врач.

Когда Степаныча уложили на носилки, он Коське пожал руку и тихо сказал:

— Дурак я, выпил маленько, заспал. Потом, думал, ещё время есть… если бы не вы, братцы…

Уже днём, еле успевая на самолёт, Ефимов добрался до дома. Закопчённый и шумный он поднялся к себе на седьмой этаж — заскочить на минуту и в аэропорт.

Схватив рюкзак, Ефимов нелепо и самонадеянно расцеловал жену, коснулся пальцем кончика её носа и сказал:

— Олька, приеду, устроюсь, позвоню. Или напишу. Хотя… это наверное тебе не нужно.

Он не знал, что говорить, не знал, нужны ли ей его слова, смотрел в Олины грустные глаза и молотил языком просто, чтобы что-то сказать, про пожар, про скорую, заехавшую не туда… Потоптался в прихожей, схватил рюкзак и ушёл. Ещё в подъезде его догнала смс-ка: «Позвони. Или напиши».

Пять часов на самолёте, шесть часов ожидания, два часа в пустом вагоне электрички. Перрон встретил тишиной и нахохлившимися воробьями в прорехах на крыше одноэтажного вокзала. Ветер весенний, знобкий, сырой от дождя, налетел, окатил брызгами с соседних берёз.

Сквозь серую морось за полем виднелся гребешок леса. Лес виднелся и справа, и слева. До автобуса ещё целый час. Ефимов покружил, покружил, да и пошёл вдоль поля, надвинув капюшон, сшибая ладонью капли дождя с ветвей придорожных кустов…

Но шёл он так недолго. Притормозил Ниссан, мужик выглянул и крикнул, что может подвезти, «если двигаетесь в Мухино». Ефимов двигался в Мухино, и радостно забрался в машину. Оказалось, дачники. Рассада помидорная мела по голове разлапистыми ветками. Мужик водитель кивнул на дорогу, крикнул: «Цирк!» Впереди машины шёл слон… Фургон с табличкой «Ежи», фургон с табличкой «Медведи»… Слон шёл и щипал молодую траву на обочине, протянул пучок травы в открытое окно. Мухино уже виднелось домами. Ефимов сидел с пучком травы и улыбался, видел впереди огромные, мокрые от дождя, уши, а на слоне ехал тот, другой. Он снял цилиндр и махнул. Слон свернул направо, и дачники свернули направо.

Достав телефон, Ефимов быстро написал: «Долетел. Еду с дачниками и рассадой. Всё хорошо. Как вы там?»

Быстро отправил, будто знал, что может передумать. Как у Сапрыкина тогда передумал всё-таки возвращаться домой, «да кому я там нужен», и остался ночевать на даче…

А сети не было. Тянулось поле. Заморосил дождь.

Вдруг смс-ка ушла.

Ответ пиликнул сразу: «Хорошо».

Будто кто-то ждал, ждал, дождался и сразу ответил. Ефимов отвернулся к окну и рассмеялся. «Чёрт… Обрадовался как дурак. Ведь ночь у них уже, а она сразу… И не понятно, что хорошо-то, а хорошо…»