Песец?

Зима. Холодная и долгая. Фермер Пустышкин выходил на крыльцо, щурился от мороза и шёл проверять, все ли на месте. Козы в сарае, олени в вольере, щенки спят у печки. Вроде всё тихо. Но было что-то не так. Взрослые собаки, что всегда лежали у калитки, последние дни вели себя странно. Вставали, принюхивались, тянули носы в сторону леса и глухо, предупреждающе рычали.

— Кого-то чуют, — сказал Пустышкин Асмаловскому, когда тот заехал проверить тропы.

— Может, лиса, — пожал плечами егерь. — У нас их в этом году много. Голодные, к людям тянутся.

— На участок не зайдёт? — спросил Василий.

— С собаками — нет. Но всё равно не стоит допускать. Мало ли.

Пустышкин проверил заборы, заделал щели. Собаки успокоились, но через день снова насторожились. Василий вышел вечером во двор — снег скрипел под ногами, луна висела над лесом, и в этом лунном свете, у самого забора, он увидел… призрак! Нет… Лису. Обычную, рыжую, с пушистым хвостом. Она стояла, смотрела на него, потом развернулась и ушла в сумерки.

— Эх, — сказал Пустышкин. — Ну и ладно.

Но через неделю Егор, приехавший помочь с дровами, сказал:

— Василий Павлович, вот вы про призраков шутите, а у вас там, в лесу, кто-то белый ходит. Я видел вчера, когда к солонцам ездил. Думал, заяц, а он крупный. И морда не заячья.

— Белый? — не понял Пустышкин. — Может… это лиса белая? Не, не бывает.

Однако другой егерь был иного мнения.

— Бывает, — сказал Асмаловский, когда ему рассказали. — Песец. Только он северный, у нас не водится. Может, сбежал откуда.

— Песец? — Пустышкин даже присвистнул. — У нас? В лесу?

— А что? — усмехнулся егерь. — Ты у нас нутрий держишь, выдр японских, лам. Почему бы и песцу не заявиться?

Так и началась история о белой лисе, которую все сначала приняли за песца. Пустышкин теперь каждый вечер выходил на крыльцо и смотрел в сторону леса. Егор, проезжая мимо, тоже поглядывал. Асмаловский, проверявший солонцы, взял за правило задерживаться у опушки. И однажды все мужчины её увидели. По очереди, в разное время, но все — одну и ту же.

Лиса выходила из леса на закате. Белая. Вся белая, от кончика хвоста до острого уха. Белая на белом снегу, только глаза — чёрные, внимательные — а еще нос. Лисица стояла, смотрела на ферму, на свет в окнах, на собак, которые лаяли, но не рвались со двора, и потом уходила обратно.

— Песец, — сказал Асмаловский, когда увидел. — Точно песец. Окрас зимний, пух, морда острая. Но откуда?

— Может, из питомника, — предположил Егор. — Или сбежал от кого. Кто ж знал, что так бывает.

— А может, и не песец, — задумался Пустышкин. — Слишком мелкий для песца. И хвост не такой пушистый.

Спорили до вечера, так и не решили. А наутро пришёл мороз, такой, что собаки отказывались выходить из будки. Пустышкин сидел в мастерской, грелся у печки, и вдруг в окно, в самое стекло, кто-то постучал, скорее поскребся. Фермер поднял голову и замер.

На подоконнике, снаружи, стояла белая лиса. Не песец, нет — лиса. Но белая. Она смотрела на него, на тёплую комнату, на печку, и в её глазах было что-то такое, отчего Пустышкин забыл про всё на свете. Пустышкин медленно, осторожно подошёл к окну. Лиса не убежала. Она стояла, смотрела и, казалось, ждала.

— Замёрзла, — понял Василий. — Совсем замёрзла.

Пустышкин хотел открыть дверь, но она уже ушла. Только следы на снегу — маленькие, аккуратные — вели от окна к лесу.

— Альбинос, — сказал Асмаловский, когда Пустышкин рассказал ему. — Белая лисица-альбинос. Такое редко, очень редко бывает. Не песец, а наша, обычная лиса, только без пигмента.

— И как ей в лесу? — спросил Пустышкин.

— А что? Живёт себе. Охотится. Белой зимой — хорошо, незаметно. А весной снег сойдёт, ей трудно будет. Белая на зелёной траве — как мишень.

Слух о белой лисе разлетелся быстро. Пустышкину звонили знакомые, незнакомые, просили показать, сфотографировать. Приезжали из райцентра, из города. А через неделю у его ворот остановилась машина, и из неё вышли люди в форменных куртках — охотоведы, кажется, или из комитета по природопользованию.

— Белая лиса у вас, — сказал старший. — Надо отловить. Редкое животное, альбинос. Её нужно в питомник, под наблюдение. В лесу она не выживет. Нам Николай Иваныч рассказал, мы приехали.

Пустышкин молчал. Он знал, что они правы. Весной, когда сойдёт снег, белая лиса станет лёгкой добычей. Но отдавать её было жалко. Пусть и не его, но… призрак! Кицуне!

— Не переживайте, — сказал старший, словно прочитав его мысли. — Будет жить в вольере, под присмотром. Тепло, сытно, безопасно. Изучать будут. Такие случаи — раз в сто лет.

— Раз в сто лет? — переспросил Пустышкин.

— Ну, может, и реже. Альбиносы среди лисиц — огромная редкость. А чтобы выжила в дикой природе до зимы — почти чудо.

Ловили белую лису долго. Она не попадалась в живоловки, обходила ловушки, пряталась от людей. Но голод взял своё. Через три дня её нашли в сарае, там, где раньше жил заяц Дикарь. Она сидела в углу, на сене, и смотрела на вошедших жёлтыми, внимательными глазами.

Пустышкин налил ей воды, положил мяса. Она ела, не поднимая головы, а когда насытилась, дала себя погладить. Шерсть была густая, мягкая, совсем не похожая на лисью.

— Красивая, — сказал охотовед, осторожно пересаживая её в переноску. — Совсем белая. Даже нос розовый, лишь точка черная. Таких мы ещё не видели.

Лису увезли. На полу осталась только белая шерсть — несколько волосков, зацепившихся за доску. Фермер собрал их, завернул в бумажку и убрал в стол. На память.

Весной он поехал в питомник. Проведать белую лису. Лиса жила в просторном вольере, была здорова, весела. Увидев Пустышкина, она подошла к сетке, понюхала его руку, но не узнала. Или сделала вид.

— Привыкает, — сказал смотритель. — Хорошо ест, играет. А вы не переживайте. Ей здесь лучше, чем в лесу. Особенно летом. Белая на зелёном — она же как пятно, каждая птица её видит.

Пустышкин кивнул. Он смотрел на своего зимнего призрака, на её белую, чистую шерсть, на розовый нос и чёрные глаза. Вот же, невозможное во плоти. И это невозможное живёт рядом с нами, прячется в лесу, стучится в окно холодной зимой. А потом исчезает. Но остаётся в памяти. И в маленьком свёртке, где лежит белая шерсть, похожая на снег, который никогда не тает.