Песенка

Коробки стояли в прихожей с утра. Четыре штуки, картонные, из-под бананов. Двоюродная племянница Зинаиды Павловны привезла их вчера на багажнике мужниного «Логана» и расставила вдоль стены, как солдат на поверку.

Никита прошёл мимо них в кухню. Чайник ещё был тёплый - кто-то кипятил до него. На столе лежала записка: «Счётчики в коридоре, ключи от подвала на гвоздике». Почерк племянницы. Буквы круглые, школьные.

Он налил кипяток в кружку. Заварки не было - кончилась вчера. Пил горячую воду, стоя у окна.

Двор был пустой. Лавочка у подъезда, бельевые верёвки, синий «Логан» на парковке. Октябрь лежал на Узловой ровно, без ветра. Тополь у забора стоял голый - листья облетели за три дня, пока Никита ездил на кладбище и обратно, на кладбище и обратно.

Телефон гуднул. SMS.

Было десять с чем-то. Никита убрал телефон в карман.

В комнате Зинаиды Павловны всё уже разобрали. Шкаф стоял открытый, полки голые. Сервант выдвинут от стены - проверяли за задней стенкой. Занавески сняты, и комната выглядела как после обыска, хотя это просто наследство. Стулья составлены стопкой. На подоконнике - пустая ваза и таблетки в блистере. Нитроглицерин, три штуки из десяти.

Никита постоял на пороге. Запах ещё держался: корвалол, стиральный порошок, что-то печёное. Запах вмёрз в стены и не выветрится до ремонта.

Он вспомнил кухню - не эту, ту, прежнюю, когда ещё Пётр Андреевич был жив. Пирог на подоконнике, вечер, форточка открыта. Зинаида Павловна в фартуке. «Стоит остывает, не трогай, пусть дойдёт». Пирог с капустой. Тёплый край подоконника. Пар на стекле. Никита стоял на табуретке и дышал на окно, рисовал пальцем букву Н, потом стирал рукавом и рисовал снова. Ему было восемь.

Он отвернулся от комнаты и закрыл дверь.

Свою комнату он собрал за двадцать минут. Там было немного. Куртка, две футболки, штаны, бельё, носки - в рюкзак. Зарядка, паспорт, свидетельство о рождении. Пакет документов из верхнего ящика комода - Зинаида Павловна хранила всё в одном месте, в файле, подписанном «Никита». Никита открыл файл, пролистал. Медицинская карта, детдомовская. Выписка из решения суда об усыновлении. Справка из органов опеки. И ещё одна бумага, на которую он раньше не смотрел, потому что она лежала последней и приклеилась к обложке файла.

Справка ЗАГС. Жёлтая, хрупкая по краям. Дата: 12 марта 2007 года. Семнадцать лет назад.

Он прочитал адрес дважды. Ростов-на-Дону, улица Шолохова, дом 14, квартира 3. Цифры были чёткие, печатные. Всё остальное пожелтело, а цифры держались.

Никита положил справку обратно в файл. Файл - в пакет. Пакет - в рюкзак, во внутренний карман, застегнул на молнию.

Потом достал блокнот. Маленький, в клетку, с синей обложкой. Ручка - в спирали переплёта. Открыл чистую страницу и написал мелким почерком: «Ростов-на-Дону, Шолохова 14-3». Закрыл. Убрал в карман куртки.

Конверт нашёлся в серванте, за нижней дверцей, под стопкой скатертей. Белый, почтовый, без марки. Внутри - купюры. Никита пересчитал, сидя на корточках у серванта. Восемнадцать тысячных. Восемнадцать тысяч рублей. Деньги лежали по порядку, лицом в одну сторону. Зинаида Павловна была учительница математики, она и деньги складывала как тетради - ровно, аккуратно, по стопкам.

Никита сунул двенадцать купюр в нагрудный карман куртки, шесть - в задний карман джинсов. Конверт бросил обратно в сервант. Потом подумал и достал - пустой конверт выглядит хуже, чем отсутствие конверта. Смял, положил в рюкзак, в боковой карман, к мусору.

На кухне оставался каравай. Круглый, тяжёлый, в целлофановом пакете. Его принесли на поминки, но не доели. Три дня простоял на столе и зачерствел, но не заплесневел - октябрь, сухо, прохладно. Никита взвесил его в руке. Граммов семьсот. Поместится в рюкзак сверху.

Он положил каравай в пакет, пакет - в рюкзак. Застегнул. Огляделся.

Кухня. Плита с четырьмя конфорками, одна не работала с прошлого года. Холодильник «Бирюса», гудит. Табуретки. Клеёнка на столе, жёлтая, с подсолнухами. На стене - отрывной календарь, остановившийся на двадцатом октября. День, когда Зинаида Павловна не проснулась.

Никита выключил холодильник. Гудение оборвалось. Стало тихо - так, как бывает тихо в пустых квартирах, когда в них никто больше не живёт.

Племянница с мужем приехали раньше, к одиннадцати. Никита услышал, как хлопнул «Логан» во дворе, потом голоса на лестнице, потом ключ в замке. Он сидел в кухне с рюкзаком на коленях.

Племянница была крупная, с красным лицом и в пуховике не по погоде. Муж - за ней, в кепке, молчаливый. Они остановились в дверях кухни.

— Ты ещё здесь, - сказала племянница. Не вопрос.

— Ухожу.

— Ключи?

Никита достал связку из кармана и положил на стол. Два ключа: от подъезда и от квартиры. Брелок - пластиковая рыбка, Зинаида Павловна привезла из Анапы лет десять назад.

Племянница взяла ключи и убрала в сумку. Муж прошёл мимо Никиты в комнату, стал проверять коробки.

— Документы все забрал? - спросила племянница.

— Свои - да.

— Ну и всё тогда. - Она посмотрела на рюкзак. - Далеко?

— В Тулу.

— А потом?

Никита встал, надел рюкзак.

— Разберусь.

Племянница хмыкнула. Повернулась к мужу, который вышел из комнаты, и сказала громко, как будто Никиты уже не было:

— Слепили из него что хотели, а он даже спасибо не скажет. Двадцать лет - и вот, пожалуйста.

Муж ничего не сказал. Никита тоже.

Он прошёл мимо них в прихожую, мимо коробок из-под бананов, открыл дверь и вышел. Дверь закрылась за ним на пружину, медленно, с шипением.

На площадке пахло борщом из соседней квартиры. Никита спустился по лестнице, не оглядываясь. Три этажа, бетонные ступени, перила в облупившейся краске. Подъездная дверь ударила в стену, и он вышел на улицу.

До вокзала было двенадцать минут пешком. Никита знал точно - ходил тысячу раз. Мимо школы, мимо «Пятёрочки», через сквер с памятником паровозу - Узловая, город железнодорожников, паровозы тут на каждом углу, как коровы в деревне.

Он шёл быстро, не торопясь. То есть шаг был быстрый, привычный, но внутри не гнало. Некуда было торопиться и незачем задерживаться.

Октябрь висел над городом одинаковый: серое небо, голые деревья, асфальт в трещинах. Машин мало. Люди попадались по одному - женщина с коляской, мужик в спецовке, бабка с авоськой. Никто не посмотрел на Никиту. Двадцать лет он прожил в этом городе, и город не запомнил его, а он - город.

У «Пятёрочки» курили двое подростков. Никита прошёл мимо. Один из них мог быть его бывшим одноклассником. Никита не стал проверять.

Привокзальная площадь. Ларёк с шаурмой закрыт. Ларёк с сигаретами открыт. Расписание электричек на щите, буквы выгорели, но время разобрать можно. Электричка до Тулы - в 12:47. Билет - 289 рублей.

Никита купил билет в кассе. Кассирша не посмотрела на него. Он прошёл через турникет, поднялся на платформу и сел на лавочку.

Платформа была пустая. Рельсы уходили в обе стороны, блестели на тусклом солнце. Провода гудели. Слева, за путями, виднелись гаражи и частный сектор. Справа - промзона, трубы, заборы. Между ними, маленький и серый, лежал весь город.

Никита достал блокнот. Открыл страницу с адресом, посмотрел. Закрыл. Убрал.

Корнева Наталья Александровна, 1986 года рождения. Если жива, ей тридцать восемь. Справке семнадцать лет. За семнадцать лет человек может умереть, уехать, сменить фамилию, забыть. Адрес мог смениться шесть раз. Номера телефона в справке не было - только адрес.

Можно было позвонить в справочную. Узнать номер по адресу. Набрать. Услышать голос - или «абонент не существует».

Никита не стал звонить.

Если позвонить, она может сказать «не приезжай». И тогда не останется ничего - ни адреса, ни направления, ни повода сесть на электричку. Пока он не позвонил, адрес работает. Как билет, который действителен до компостера.

Электричка подошла в 12:44, на три минуты раньше. Зелёная, старая, с грязными окнами. Двери раскрылись с грохотом. Никита вошёл, сел у окна. Вагон был полупустой: женщина с сумками, дед в пальто, двое парней с наушниками.

Двери закрылись. Электричка дёрнулась и поехала.

Платформа поплыла назад. Потом ларьки, гаражи, частный сектор. Потом промзона, трубы. Потом поле. Серое, плоское, до горизонта.

Никита смотрел в окно. Узловая кончилась за три минуты - быстрее, чем он думал. Город просто оборвался, как абзац. Дома, забор, пустырь - и поле. Всё.

Укатился.

Он подумал это без интонации, как факт. Укатился из Узловой, из квартиры с клеёнкой в подсолнухах, от коробок из-под бананов, от таблеток нитроглицерина на подоконнике, от пружинной двери, от города, который за двадцать лет не узнал его в лицо.

Электричка набрала ход. За окном мелькали столбы, лесополосы, переезды со шлагбаумами. Никита прислонился виском к стеклу. Стекло было холодное.

В рюкзаке лежал каравай, тяжёлый и круглый. Восемнадцать тысяч в двух карманах. Блокнот с одной записью. Справка семнадцатилетней давности.

И больше ничего.