Пешка Зари

— Ну и подумаешь, ночь на чердаке, — фыркнула Ника, с легким пренебрежением оглядывая запыленное пространство. Воздух был густым и сладковатым, пах старым деревом, сухими травами и годами, застывшими в паутине, что серебрилась в отсветах единственной керосиновой лампы. Она плюхнулась в потрепанное бархатное кресло, с которого облаком взметнулась пыль, и небрежно перебросила через плечо прядь своих золотистых, будто спелая пшеница, волос.

— Мир, ну что ты там ищешь, как сыч, одна в углу? — обратилась златовласка к подруге.

Мира, с обычным для нее сосредоточенно-хмурым выражением лица, молча изучала содержимое картонных коробок, составленных на старом комоде с отвалившейся фанерой. Ее пальцы скользнули по потрепанным углам и пожелтевшим наклейкам.

— Ищу, чем заняться. В шахматы играть будешь? — не поворачивая головы, бросила она и, наконец, извлекла из груды хлама истонченную коробку, обтянутую потертым зеленым сафьяном.

Она обернулась к подруге. Ника скептически, исподлобья, посмотрела на находку.

— Там хоть фигуры все есть? А то, боюсь, тут вместо ладьи окажется прадедушкин носковый запас.

— Вот и проверим, — коротко ответила Мира, подходя к креслу. Места рядом не было, и она устроилась на широком дубовом подлокотнике, чувствуя под собой шершавую, облупившуюся краску. Ника придвинула ближе покосившийся прикроватный столик, на котором дремал восковой огарок. Подруги высыпали на расчерченную картонную доску фигуры из потемневшего дерева. Они были теплыми и живыми на ощупь.

— Двух пешек не хватает, — констатировала Мира, пересчитав строевых. — Одной белой и одной черной.

Ника лишь фыркнула, отчего ее курносый нос задорно вздрогнул.

— Ерунда! Это всего лишь пешки, самые незначительные фигуры. Сыграем без них. Ну что, по цвету волос?

Уголки губ Миры дрогнули в легкой усмешке. В отличие от сияющей Ники, ее волосы были черными, как смоль, и заплетены в тугую длинную косу — ее визитная карточка, придававшая и без того строгому лицу оттенок холодноватой отстраненности. Ходить ей предстояло второй.

— Ходи давай, Беляночка, — с вызовом произнесла она.

Ника с комедийной важностью надула щеки, сделала вид, что берет в руки недостающую белую пешку, и с торжествующим видом переместила невидимку на две клетки вперед. Мира, подхватывая игру, тоже решила избавиться от несуществующей черной пешки. Но стоило ей лишь якобы коснуться к призрачной фигурки, как мир перевернулся.

Доска под руками поплыла, распалась на частицы света и тени. Пропал узорчатый половик под ногами, запах пыли и воска сменился густым, пьянящим ароматом влажных трав, мха и цветущей липы. Подержанное кресло исчезло, и вместо твердого подлокотника под ней оказался замшелый, прохладный пень. Ники, чердака, коробок — ничего не осталось, лишь бескрайний, древний лес, уходящий в небо могучими кронами.

— Что за… —начала было Мира.

Она вскочила, сердце заколотилось где-то в горле. Лес тянулся во все стороны, непроходимой, первозданной стеной. Воздух дрожал от звенящей тишины, нарушаемой лишь шелестом листьев. В траве у ее ног лежал меч. Не просто кусок металла, а произведение искусства — клинок, казалось, был выкован из самого света звезд, а в его глубине переливалось мерцающее сияние. Рука сама потянулась к рукояти, обтянутой темной кожей. На гарде была выгравирована изящная вязь: «Кэйнарс». Имя пришло в сознание само, как приплывает по течению знакомая ветка: «Путь, созданный звездами». Меч лег в ладонь удивительно привычно, словно был продолжением ее руки, частью души, о которой она и не подозревала. И это тело… Мира с недоумением оглядела себя. Вместо школьной формы на ней было длинное черное платье из плотной, но невесомой ткани, струящейся при каждом движении. Только коса, та самая, длинная и черная, осталась прежней, якорем в стремительно уплывающей реальности. Солнца не было видно, его свет рассеивался в сплошной пелене высоких облаков, отчего невозможно было понять ни время суток, ни направление.

— Что за дурацкий сон… — прошептала она, но ущипнув себя за запястье девушка почувствовала вполне реальную боль.

Мира медленно побрела наугад, подгоняемая смутной тревогой. Вскоре с неба начал накрапывать дождь. С каждой минутой он усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Видимость упала до десятка шагов, деревья расплывались завесой, и когда между стволами внезапно возникла высокая фигура в длинном сером плаще, Мира вздрогнула и инстинктивно сжала рукоять Кэйнарса, когда впереди из-за пелены дождя показалась фигура в плаще.

— Вот вы где! Мы уже начали волноваться, что на ваши раздумья, госпожа палладин, вы потратите всю свою жизнь, — раздался мелодичный, полный беззаботной радости голос.

Незнакомка быстрым, уверенным движением накинула на плечи Миры второй такой же плащ. И случилось чудо: промокшее насквозь платье, волосы, кожа — все стало сухим и теплым в одно мгновение, словно она только что вышла на солнце.

— Хорошие Хэлдан чары наложил, вот пригодились, — продолжала болтать ее спасительница, и Мира смотрела на нее в полном недоумении. Кто она? Кто такой Хэлдан? Почему «палладин» и почему «вы»?

— Давайте вернемся в таверну. На Севере дожди лютые, не то что в Столице.

Спутница была права, дождь хлестал по лицу с силой, от которой немела кожа. Мира покорно последовала за ней. Девушка шла с удивительной уверенностью, ни на секунду, не замедляясь и не задумываясь о пути, будто читала лес как открытую книгу. Минут через двадцать мокрая пелена деревьев расступилась, открыв проселочную дорогу, утоптанную до глянцевой грязи, а за ней — потрепанное временем, но прочное двухэтажное здание с теплым светом в окнах-бойницах.

Едва они переступили порог, на них обрушился сердитый, прокряхтевший басок:

— Говорил же, дождь будет! Нет, надо благородной даме в самое ненастье по чащобам шляться!

Мира замерла, впиваясь пальцами в косяк двери. За барной стойкой, полируя массивную кружку, стоял гном с густой, заплетенной в косы бородой цвета меди. В полумгле за столиками она разглядела парочку фавнов, чьи козлиные ноги постукивали в такт нехитрой мелодии, а еще несколько существ, чьи расы ее мозг отказывался узнавать. Это не было похоже на сон. Это было наяву.

— Мистер Лоракс, не ворчите, мы уже вернулись, все хорошо, — звонко парировала ее спутница, сбрасывая плащ и встряхивая головой. Из-под капюшона высыпались огненные россыпи длинных рыжих кудрей. Она была эльфийкой.

— Госпожа Агата, вам нехорошо? — спросила эльфийка, заметив остекленевший взгляд Миры.

И тут в голове у нее что-то щелкнуло. Боль, тупая и давящая, пронзила виски, и хлынувший поток информации затопил сознание. Ее зовут Сиэль Она — бард и следопыт. Хэлдан — маг, который отправился с ними несмотря на явное нежелание, но по неизвестной ей причине. А ее саму, Миру, здесь, в этом мире, зовут Агата. Агата, палладин из Ордена Зари.

— Все… все в порядке, — с трудом выдавила она, встряхнув головой, пытаясь унять бурлящий водоворот чужих, но таких ярких воспоминаний. Не глядя ни на кого, она медленно побрела к лестнице, ведущей в комнаты. Сиэль, казалось, не заметила ее странного состояния. Она лишь бросила бармену-гному свою солнечную улыбку и направилась в другую сторону, легко и бесшумно скользя между столами.

Конечно, вот более подробная и атмосферная версия этого отрывка:

Дверь с тихим, заунывным скрипом захлопнулась, наконец-то отгородив Миру от оглушительного гомона таверны. Она прислонилась спиной к грубым, прохладным деревянным панелям, вжав ладони в шершавую поверхность, пытаясь унять дрожь в коленях и поймать ритм собственного дыхания. В ушах еще стоял гул голосов, но внутри царил настоящий хаос. Сознание разрывалось на части: вот она, Мира, слышит эхо собственного смеха, смешанного с Никиным, чувствует сладковатый запах пыли со старого чердака и воска от оплывшей свечи. А поверх этого, как набегающая волна, накатывало другое — влажный, пьянящий аромат первозданного леса, звонкая, как ручей, речь СиРАэль и тяжелый, испытующий взгляд гнома-бармена, полный немого вопроса. «Агата… Палладин Зари», — мысленно выдохнула она, и это имя отозвалось внутри странной вибрацией, словно кто-то ударил по натянутой струне, заставив содрогнуться все ее естество.

Оттолкнувшись от двери, она сделала несколько неуверенных шагов по комнате, ощущая под тонкой подошвой сапог неровности половиц. Пристанище, доставшееся ей в этом мире, было до безобразия аскетичным: узкая деревянная кровать с немудреным тюфяком, дубовый сундук с коваными уголками, простой глиняный умывальник в углу. Ничего лишнего, ничего своего. Словно комната ожидания между двумя реальностями.

Сердце заныло тоской по дому, но пальцы сами потянулись к застежке сундука. Под стопкой аккуратно сложенных сорочек и парой платьев из той же невесомой, струящейся ткани, что была на ней, ее руки нашли нечто твердое и упругое. Это был свернутый в тугую трубку лист пергамента, прошитый по краю шелковой шнуркой. Развернув его, она увидела карту, испещренную причудливыми вензелями горных цепей, извилистыми линиями рек и значками городов. Взгляд, привыкший выхватывать суть из конспектов, мгновенно нашел знакомую точку — «Северное королевство». А дальше, за зубчатым хребтом, напоминающим оскал исполинского зверя, простирались пустые, безжалостные земли, помеченные скупой надписью: «Дикие». Именно там, в самой сердцевине этой необъятной и пугающей белизны, алым кристаллом, подобно капле крови, горела одна-единственная отметка.

Рядом, в складках ткани, лежал сложенный в несколько раз плотный лист бумаги с оттиском сургучной печати. На ней был изображен снежный барс, застывший в готовности к прыжку. «Король Ульрик Севера взывает к тебе, палладин Агата, — гласили выведенные твердым почерком строки. — Мой сын, поражен недугом, что не поддается ни искусству магов, ни знанию целителей. Он угасает с каждым днем, и в его глазах гаснет свет. Твоя святая сила, дарованная самой Зарей, — последняя надежда короны и отца. Умоляю, явись в Снежный Пик при первой возможности. Награда не будет иметь значения, но моя благодарность — вечна».

Внезапный стук в дверь, резкий и не терпящий возражений, заставил ее вздрогнуть и выронить пергамент. Сердце болезненно колотясь, ушло в пятки. На пороге, залитая теплым светом из зала, стояла улыбающаяся Сиэль.

— Госпожа Агата, вы не спите?.. — начала она, но Мира уже смотрела не на нее.

В полумгле коридора, чуть поодаль, за спиной эльфийки, застыла другая фигура — высокая, прямая, закутанная в такой же серый дорожный плащ. Хэлдан. Он не сделал ни шага вперед, не проявил ни малейшего любопытства. Лишь на мгновение его пронзительный, холодный, как горное озеро, взгляд скользнул по ней, по комнате, по карте на полу. Казалось, в его молчаливом присутствии даже шумная таверна за его спиной на мгновение затихла, а воздух в коридоре стал густым и ледяным.

— Нашлась, — произнес он глухо. И в этом одном слове не было ни капли радости, лишь сдержанное раздражение и тяжелая, почти осязаемая усталость. Не дожидаясь ответа, не проявив ни к кому больше интереса, он развернулся и растворился в тенях коридора, словно призрак, которого и не было.

Сиэль лишь улыбнулась.

— Он не верил, что я нашла вас первой. Извините за беспокойство, спокойной ночи.

Эльфийка закрыла дверь так же быстро, как и появилась, оставив Миру или все же Агату разбираться в своих мыслях.

Утро в таверне было туманным и прохладным. Бледные лучи солнца с трудом пробивались сквозь запыленные стекла окон, выхватывая из полумглы грубые столы и спящие за ними фигуры постояльцев. Троица заняла стол в углу, и завтрак проходил в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о глиняные миски. Мира — Агата — с отстраненным видом ковыряла в овсяной похлебке, чувствуя, как тягостное молчание спутников сжимает ее со всех сторон, словно плотная ткань. Отложив ложку, она отодвинула тарелку. Звук громко прозвучал в тишине.

Она подняла взгляд, поочередно встретившись глазами с Сиэль, а затем с Хэлданом. В ее собственном голосе она с удивлением уловила нотки твердости, унаследованные от той, чье имя она теперь носила.

— Обращайтесь ко мне на «ты», — сказала Агата, и слова прозвучали четко, нарушая незримый барьер. — И, пожалуйста, без «госпожи». Я не люблю церемоний.

Реакция эльфийки была мгновенной и ослепительной. Рыжие кудри Сиэль встряхнулись, как медное опахало, а ее лицо озарила такая радостная улыбка, будто ей подарили не просто доверие, а целое королевство.

— Конечно! — воскликнула она, и ее звонкий голос заставил пару соседних гномов ворчливо повернуться. — Я так и знала, что ты не такая надменная, как кажешься с первого взгляда!

Хэлдан, в отличие от своей спутницы, не изменился в лице. Его внимание, казалось, было всецело поглощено кружкой с дымящимся травяным чаем, в глубине которой утопали сушеные ягоды. Он медленно, почти нехотя кивнул, не удостоив ее взглядом. Его молчание было красноречивее любых слов. В этот момент острая, как укол иглы, тоска пронзила Агату. «Где ты теперь, Ника? Что ты подумала, когда я исчезла?» — пронеслось в голове. Поделиться этой болью, этим страхом с этими двумя существами из другого мира она не решалась. Здесь не было места для школьниц с чердака.

Дорога на север оказалась долгой, однообразной и выматывающей душу. Бескрайние степи, простиравшиеся до самого горизонта, сменялись редкими перелесками с чахлыми, покореженными ветрами деревьями. Воздух становился все холоднее, и на горизонте уже вырисовывались сизые, покрытые вечными снегами вершины Спящего Хребта. Лицо Агаты, отмеченное внутренней бурей и грузом двойственности, казалось высеченным из мрамора — суровым, замкнутым и неприступным.

Когда их маленький отряд нагонял редкие торговые обозы, возницы почтительно склоняли головы, бормоча: «Света Зари вам, святая воительница». Но в их глазах, под слоем почтения, читался неподдельный, животный страх. Палладины в этом мире были не просто воинами; они были ходячими легендами, живым напоминанием о древних клятвах, утраченной мощи и временах, когда боги ходили по земле. Ее присутствие — внезапное и необъяснимое — одновременно вдохновляло и смущало людей, будто призрак славного прошлого явился судить настоящее.

Сиэль, казалось, была неуязвима для этой напряженной атмосферы. Она болтала с возницами, расспрашивая о ценах на пряности и слухах с окраин, ее звонкий голос разносил залихватские дорожные песни, заставляя даже самых угрюмых путников непроизвольно улыбаться. Ее смех, подобный перезвону колокольчиков, был самым ярким пятном в унылом пейзаже. На постоялых дворах она с легкостью заводила знакомства, узнавая последние новости и делясь историями, которые заставляли слушателей раскрывать рты.

Хэлдан же был ее полной противоположностью. Он двигался бесшумной тенью, его молчание было густым и почти осязаемым. Лишь изредка он вставлял едкие, отточенные как кинжал, замечания по поводу отвратительного состояния дорог, глупости «смертных, вечно лезущих не в свои дела» или недальновидности местных правителей. Но однажды, на привале у лесного ручья, Агата стала невольной свидетельницей другого его проявления. Сиэль, смеясь, пыталась научить подобравшегося к костру жалкого, тощенького щенка вставать на задние лапки, приговаривая что-то нежное на своем певучем языке. И тогда Агата краем глаза уловила, как угрюмые, жесткие линии лица Хэлдана смягчились, а уголки его губ дрогнули, сложившись в едва заметную, почти нежную улыбку. Он поймал ее взгляд и мгновенно отвернулся, его лицо вновь стало холодной маской, но эта тень тепла, это мимолетное проявление чего-то человеческого уже навсегда осталось в ее памяти. Щанка кстати взяли с собой и назвали Эль. Именно Хэлдан всегда укрывал щенка своим плащом, следил за его состоянием и кормил.

Через несколько дней изнурительного пути запыленный тракт привел их к подножию исполинских стен Рэйноса, крупнейшего города Севера. Каменные громады, прижавшиеся к самым склонам гор, внушали одновременно почтение и смутную тревогу. Они казались не просто укреплением, а последним рубежом, за которым начиналось нечто неизведанное и враждебное. Дальнейший путь лежал через опасные перевалы, и отряд решил задержаться здесь, чтобы пополнить припасы и — что было важнее — собрать сведения.

Сиэль с азартом, достойным лучшего применения, взялась за расспросы. Она болтала с торговцами на шумном рынке, обменивалась новостями со стражниками у ворот, подсаживалась к старикам в портовых кабачках. Она тащила своих молчаливых спутников в городскую библиотеку — царство многовековой пыли, где пахло пергаментом и временем, а затем — в музей при Совете Мастеров, где средь ржавых доспехов и потускневших украшений она с упорством искала следы странностей, артефактов или легенд, что могли бы пролить свет на их миссию. Воздух предгорья был холодным, густым и обжигающим легкие. Он пах снежной свежестью, смолистой хвоей и тайной, что витала где-то там, в заснеженных пиках, безмолвно взывая к ним, заманивая и предупреждая одновременно.

Слухи, которые Сиэль собирала по крупицам, оказались мрачнее самых пессимистичных ожиданий. В портовых тавернах, на задымленных рынках и в тени городских стен шептались об одном и том же: каждую четвертую неделю месяца, в ночь, когда луна скрывается за пеленой облаков, с кладбищ и заброшенных погостов раздается тихая, гипнотическая мелодия. Под ее чары мертвецы покидают свои могилы и безмолвной процессией уходят в сторону Диких земель. Следующий «Зовущий мертвых», как прозвали это явление, должен был прозвучать через две недели. Отряд принял решение задержаться в Рэйносе, чтобы стать свидетелями этого жуткого феномена и, возможно, проследить за шествием.

Параллельно с расследованием мрачных слухов о мертвецах, отряд с удвоенным рвением продолжил добывать крупицы знаний о Диких землях. Этот процесс напоминал попытку сложить мозаику из тумана: сведения были отрывочными, противоречивыми и зачастую окрашенными в суеверный ужас, словно сама непроницаемая тайна, окутывавшая те края, сопротивлялась любому любопытству.

В тишине городской библиотеки, пахнущей пылью веков и высохшими чернилами, Агата и Сиэль часами просиживали над ветхими фолиантами и потрескавшимися свитками. Картографы прошлого изображали территории за Скальным Хребтом как зияющую пустоту, украшенную устрашающими рисунками на полях: «Здесь водятся драконы», «Край света», «Тропы, ведущие в безумие». В одном из трактатов, озаглавленном «Хроники Забытых Теней», Дикие земли назывались «Местом, где время спит, а забытые боги и древнее зло все еще правят бал, не зная воли смертных».

Более живые, но оттого не менее пугающие истории исходили от седобородых охотников и закаленных проводников, что изредка, движимые отчаянием или жаждой наживы, заходили за Хребет. В дымном воздухе таверны «Прощальный привал», попивая крепкий эль, они с пониженным голосом рассказывали о гигантских грифонах, вьющих гнезда из костей и старых копий на совершенно неприступных, голых пиках, чьи крики могут разорвать сердце смельчаку. Шептались о ледяных червях Погибели — слепых, бледных исполинах, что чуют вибрацию шагов под землей и способны за секунды поглотить целый караван, оставив после себя лишь гладкий тоннель в вечной мерзлоте.

Самым загадочным и трепетным был рассказ о говорящих драконах. Не о диких зверях, а о древних, наделенных не только несокрушимой мощью, но и мудростью, что старше самых древних эльфийских династий. Говорили, что они когда-то были хранителями равновесия и их речь могла творить и разрушать миры. Но видели их в последний раз несколько столетий назад. Одни считали, что они покинули этот мир, устав от суеты смертных, другие — что впали в вечный сон в своих подземных чертогах, а третьи боялись, что пали жертвой какого-то забытого катаклизма. Их исчезновение, по словам старого охотника, стало «последней печатью на свитке, объявившем Дикие земли территорией, потерянной для надежды».

Но главной целью их поисков была информация о Печати Заката — легендарном месте, последнем пристанище Владыки Тьмы. Именно он, могущественный некромант и повелитель теней, когда-то почти полностью истребил орден палладинов, выступивших против его планов погрузить мир в вечную ночь. В летописях упоминалась великая битва при Багровом Рассвете, где палладины ценой невероятных потерь сумели сокрушить его физическую оболочку и изгнать дух, но не уничтожить окончательно.

Именно тогда Агату начали посещать кошмары. Не просто сны, а яркие, болезненные вспышки чужой, но такой знакомой памяти.

***

Она стояла на склоне, выстланном телами павших, и под ногами хрустели обломки доспехов и костей. Ее броня, отлитая из сияющего, словно перламутр, металла утренней зари, была невесомой, но прочнее самой закаленной стали. Каждая пластина была испещрена рунами, что слабо светились в клубящемся мареве битвы, отталкивая грязь и скверну. Вместе с ней, плечом к плечу, стояли десятки других палладинов. Их шлемы были сброшены, и на молодых, но испещренных шрамами лицах горела одна решимость, а глаза излучали тот самый внутренний свет Зари, что был их клятвой и проклятием. Их плащи, когда-то белые, теперь были пропитаны гарью и бурыми пятнами.

Перед ними, от горизонта до горизонта, колыхалась орда нежити. Это была не армия, а природное бедствие — шевелящаяся, лязгающая масса из скелетов, сшитых черной магией, и разлагающихся трупов, из пастей которых вырывался немой вой. Воздух гудел, как растревоженный улей, от сконцентрированной некромантии; его пропитывала сладковатая вонь тлена и озона. Свинцовое небо пронзали молочные вспышки священных заклинаний, сталкивающиеся с лиловыми сполохами темной магии. Звон клинков — чистый, высокий звон палладских мечей, сталкивающихся с костяными когтями и ржавыми лезвиями, — смешивался с хрустом ломающихся костей, криками ярости, предсмертными хрипами и оглушительными рыками боевых зверей Тьмы.

Она видела, как слева от нее молодой палладин с огненными волосами, Элиан, слишком далеко шагнул вперед. Лиловый луч энергии, вырвавшийся из клубка теней, пронзил его сияющий нагрудник. Свет в его глазах погас, как задутая свеча, и он рухнул, и его тут же поглотила серая волна мертвецов. Справа седовласый ветеран Орик, с мечом в каждой руке, рубился в окружении, выписывая в воздухе светящиеся вензеля, пока его не сбил с ног удар костяного великана. Свет палладинов гас один за другим, словно звезды на утреннем небе.

И тогда она увидела Его. В разрыве рядов нежити, в самом сердце бури, стоял Владыка Тьмы. Он не был просто человеком в черных одеждах — он был сгустком ночи, живой, клубящейся тучей теней, из которой на мгновение проступали очертания древних доспехов и мерцали два уголька вместо глаз. От него исходила волна такого леденящего душу холода, что иней покрывал доспехи даже на расстоянии. Он был могуществен, это чувствовалось каждой клеткой ее существа, но в этой мощи она, как опытный воин, ощущала зияющую пустоту, слабость, словно он и сам был лишь тенью своего бывшего величия, едва держащейся за реальность.

Их взгляды встретились сквозь хаос битвы. Не глаза, а сущности — свет Зари и бездна Тьмы. И в этом мгновенном контакте она почувствовала не слепую ярость и не ненависть, а нечто куда более страшное — холодную, безжалостную, всепоглощающую решимость. Жажду вернуть утраченную мощь, восстановить свою власть над миром. Любой ценой. Эта мысль, чужая и оттого отвратительная, вонзилась в ее сознание, как отравленный клинок, прежде чем видение исчезло, поглощенное кошмаром продолжающейся резни.

Агата просыпалась среди ночи, сердце колотиться, как птица в клетке, а по щекам катились слезы, пролитые не ею, а той, кем она была когда-то. Простыни были влажными от пота, а в ушах стоял отголосок боевых рогов. Она садилась на кровати, обхватывая колени дрожащими руками, и смотрела в темноту. Теперь она понимала с леденящей душу ясностью: та война не закончилась. Она была лишь отложена. И Владыка Тьмы, чей дух все еще тлел где-то в глубине Печати Заката, не просто выжидал. Он активно стремился вернуть свою силу, и зовущие мертвых мелодии были тому лишь первым, зловещим свидетельством.