Пески Аргоны Книга 1: Раб

Сознание возвращалось медленно, будто пробиралось сквозь густой туман. Первым пришло ощущение жары. Она была везде — в теле, в воздухе, под кожей. Всё горело. Дышать было тяжело: каждый вдох словно опалял изнутри. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, губы растрескались. Я попытался сглотнуть — без толку. Во рту не было ни капли слюны. Только пыль. Горячая, горькая, как будто я съел пригоршню песка.

Где-то на краю сознания вспыхнула мысль: нужно открыть глаза. Я попробовал пошевелиться. Лицо будто закостенело — кожа стала толстой, грубой, как сухая кора. Песок въелся в складки, забился в глаза. Ресницы слиплись, всё болело, даже веки. Но я всё-таки заставил себя открыть их.

Первое, что я увидел, — небо. Странное, тусклое, с жёлтым, пыльным оттенком, словно его прикрыли мутной тканью. Прямо надо мной висел гигантский шар — газовый гигант. Он казался нереальным. Огромный, буро-зелёный, с закручивающимися полосами и медленными кругами штормов. Он заполнял почти всё небо, и всё вокруг казалось блеклым на его фоне.

Чуть в стороне я заметил тёмную конструкцию. Сначала не понял, что это, но потом разглядел — станция. Огромная, разрушенная. Куски её корпуса торчали наружу, другие — медленно вращались рядом. Они не падали, просто зависли в небе, будто подчинялись другой гравитации.

Я посмотрел вниз. Моё тело... Оно было не моим. Худое — до ужаса. Не просто истощённое — выжатое досуха. Кожа натянута на кости, живот ввалился, рёбра торчали, как палки под пледом. Руки — чужие: длинные, сухие, запылённые. Пальцы дрожали. Ногти — обломаны, обгрызены. На коже — ссадины и въевшаяся грязь, настолько глубоко, что не отмыть. Всё тело пересохло, как старая тряпка, покрытая сетью трещин.

На мне были обрывки тряпья. Они ничего не грели, не защищали — только прикрывали срам. От них пахло гнилью, потом и чем-то тухлым. Я поднял ногу. На лодыжке — металлический обруч. Кандалы. Цепи были перебиты, но след остался: ржавчина, кровь, засохшая в складках кожи. На другой ноге — такой же. Настоящие. Не бутафория. Тяжёлые, сделанные, чтобы держать.

Я не знал, откуда они. Не помнил, чтобы меня сковывали. Не вспоминал, чтобы тащили. Вообще — как оказался здесь? Ни дороги, ни событий до. Только жар. Боль. И тишина.

Я пошевелился. Тело откликнулось глухой, вязкой болью, словно что-то внутри застонало: «Зачем ты это делаешь?» Каждая мышца, каждый сустав тянулся, как проржавевшая пружина. Я попытался встать, но ноги подломились. Колени врезались в раскалённый песок — тот жёг, цеплялся за кожу, лез под ногти, в глаза, в уши. Я рухнул обратно — на локти, на бок. Внутри сжалось не от страха, не от боли — от чистой, всёпоглощающей слабости. Хотелось просто лечь. Остаться. Пусть жарит. Пусть испарит. Но я не остался. Я снова поднялся — медленно, с усилием, дрожащими руками, как древний старик. Колени дрожали, но я упёрся ступнёй в землю и выпрямился. Мир качнулся, будто я стоял на палубе во время шторма. Но я устоял. Сделал шаг. Ещё один. Ноги тряслись, сердце билось где-то в горле. Я не знал, куда иду — просто шёл. Инстинкт вёл. Подальше от света. Прочь от той стороны, где в небе висел газовый гигант — как кара небесная. Его сияние пекло хуже, чем любое солнце.

Я искал тень. Хоть что-то: камень, обломок, вмятину в земле. Любое укрытие. Просто не свариться тут, как мясо в котелке. Вокруг — пустота. Ни следов, ни деревьев, ни домов, ни людей. Только бескрайняя красная пустошь. Сухая. Безжизненная. Над ней — небо, гигант, и я. Один. Голый. Сломанный. Без прошлого, без памяти. Я даже не знал, какой сегодня день. Месяц. Год. Всё, что было «до», казалось сном — чужим, несбывшимся.

Я провёл ладонями по телу. Кожа — горячая, шершавая, пересохшая, как старая бумага. Всё внутри ныло. Мышцы болели, будто меня сжимали, тянули, били. В каждом движении отзывалась тупая боль. Я коснулся плеча — вздрогнул. Ниже — синяк. Под рёбрами — гематома. На боку — ещё одна. Я скривился: что-то внутри будто набухло. Не сломано, но явно повреждено. Может, палками. Может, ногами. Потрогал шею — откликнулась тягучей ноющей болью. Мышцы не просто ныли — они будто начали портиться, как залежалое мясо. На ногах — кандалы. На теле — грязные лоскуты. По коже — следы побоев. Ну, блядь. Тут и думать нечего. Не просто потерянный. Я — бывший раб. Или беглый. Или просто выкинутый. Какая теперь, по сути, разница?

Я провёл рукой по голове. Волосы — короткие, срезаны наспех, словно ножом или ржавым осколком. Не стрижка — паника. Или попытка стереть кого-то до основания. Под пальцами — бугры черепа, царапины, пыль, пот. Дальше — уши. Коснулся одного. Странная форма: вытянутое, тонкое, тянущееся вверх. Я тронул другое — такое же. Чужие. Без фэнтезийного пафоса, без остроконечных понтов. Просто… не мои. Я никогда раньше не думал о форме ушей, но теперь чувствовал — не то.

Что-то кольнуло внутри. Я поднял локоть, посмотрел на внутреннюю сторону — там, где всегда было родимое пятно, круглое, тёмное, ближе к кости. Пусто. Чистая, сухая, пыльная кожа. Я замер. Нахмурился. Проверил другой локоть. Тоже ничего. Будто всё тело — не моё. Будто кожу заменили. Будто меня... перелили. Пересыпали. Поместили в чужую, изношенную, уставшую оболочку и сказали: «Вот теперь — ты.»

Я опустился обратно на корточки, прислонился спиной к тёплой каменной стенке ямы и медленно выдохнул.

— Дааа… попал ты, Вася Пупкин, — пробормотал я. Голос вышел сухой, хриплый, как будто из чужого горла. От этого внутри стало только тише. Глубже. Глуше.

— Ни тебе волшебства... Ни грудастых эльфиек… Ни портала, ни магии, ни книжных приключений, — выдохнул я в пустоту. — Да и не Вася я.

Я прикрыл глаза.

— Алекс. Если точнее — Рипович Александр Артёмович. Двадцать девять лет. Стабильная работа. Техник. Электроника, ремонт, диагностика. Сломалось — я соберу. Платы, провода, дисплеи, моторы. Вентиляция, кофемашины, промышленные линии — всё через руки прошло. Всё — сам.

На вдохе кольнуло под рёбрами. Я затаил дыхание. Пульс бился в висках, как молот. Песок лез в нос, зубы скрипели.

— Один. Почти всегда один. С работой повезло — не в нищете, не богато, но стабильно. Хватало на квартиру и сигареты. Девушки... Бывали. Временами. Ненадолго. Я и сам не держался. И они были не те, за кого стоит цепляться. Хотя… одна всё-таки была.

Я открыл глаза. Посмотрел вверх — на чужое небо.

— Неважно. Всё это осталось там. За чертой. В другом мире. В другой жизни.

Я умолк. В голове гудело, как в пустом железном баке. Я сидел в яме, изломанный, с ободранной кожей, в кандалах, в теле, которое мне не принадлежало, посреди мёртвой пустыни, на непонятной планете, где даже солнце — не настоящее.

Сдохнуть здесь? Просто вытянуться, закрыть глаза и отдать всё обратно... не звучало так уж плохо.

Я позволил себе представить это. На секунду. А потом отодвинул. Внутри что-то сжалось. Маленькое. Живое. Упрямое. Как крыса. Оно цеплялось. Оно не соглашалось.

Я просидел в яме какое-то время — не знал, сколько. Минуты растягивались в часы. Или часы — в минуты. Упасть и остаться было бы просто. Даже правильно. Это солнце — или то, что его здесь заменяет — довело бы дело до конца. Песок бы поглотил. Через пару дней от меня осталась бы только грязная тряпка и сломанные кандалы. И тишина.

Но что-то внутри не позволяло. Не надежда. Не воля к жизни. Просто скребущее, упрямое нечто. Оно не шептало «живи», не поднимало знамён. Оно просто грызло изнутри, цеплялось когтями за каждую мысль, не позволяя лечь и спокойно исчезнуть.

Я медленно поднялся. Колени дрожали, мышцы ныли, в голове шумело. Мир качнулся — небо, песок, собственная тень слились в круг. Я сделал вдох, выдох… Второй шаг дался легче. Поднялся из ямы, цепляясь руками. Песок жёг ладони, но я выбрался.

Наверху всё было тем же. Красная пустошь. Чёрные камни. Высохшие кусты, будто опалённые молнией. Горизонт — плоский, выжженный, как старая карта. Ни дороги. Ни следов. Ни намёка на жизнь.

Я пошёл. Просто вперёд. Там, где было чуть темнее. Не тень — но нечто менее яркое. Газовый гигант всё так же висел над головой, как глаз. Неподвижный. Вездесущий. Свет от него бил в глаза, заставлял щуриться. Я опустил взгляд и смотрел под ноги. Иногда оборачивался. Зачем — не знал. Может, надеялся. Что кто-то будет. Кто-то… хоть кто-то. Но сзади было только пыльное безмолвие.

Шёл долго. Сколько — не понять. В какой-то момент начал замечать странности. Сначала — пятна. Мелькают сбоку, как мошки. Потом — тени. Камень? Нет, куст. Или человек? Я щурился, подходил ближе — и они исчезали. В один момент я услышал голос. Женский. Тихий. Где-то за спиной.

Я замер. Обернулся. Пусто.

Сердце заколотилось. Грудь сжалась. Жажда перестала быть ощущением в горле — она ушла глубже, в кости. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Ноги дрожали, подкашивались. Песок под стопами стал каким-то мягким, вязким, будто я начинал утопать. Не физически — в голове.

Я двигался. Без цели. Просто туда, где было хоть чуть менее ярко. Хоть какое-то укрытие. Хоть мгновенье тени. Хоть тень собственного тела. Мир расплывался, и я уже не различал, что реально, а что — плод перегретого мозга.

И тогда, сквозь марево, я заметил движение.

На горизонте кто-то шёл. Или ехал. Или плыл — как по воде. Сначала — одно пятно. Потом — несколько. Силуэты. Вытянутые, колеблющиеся. За ними — громады. И шум. Глухой, низкий, как ворчание старого дизеля. Я моргнул. Силуэты не исчезли.

Я замер. Потом поднял руку. Вторую.

— Эй… — прохрипел я. — Ээээй!

И пошёл — шатаясь, спотыкаясь, с вытянутыми вперёд руками, как призрак.

Силуэты становились чётче. Они двигались. Не мираж. Не игра воздуха. Это были существа — огромные, тягучие, ползущие по песку. За ними тянулся глухой ритмичный рёв, не мотор, не дыхание — что-то промежуточное. Незнакомое. Нехорошее. Но живое. А значит — шанс. Хоть какой-то. Хоть любой.

Я поднял руки. Медленно, тяжело — словно они были не мои. Одна дрожала, вторая повисла, и я вцепился в неё пальцами, чтобы удержать. Рот пересох, но я попытался крикнуть:

— Эй!.. ЭЭЭЙ!.. ПОМОГИТЕ!

Выходило слабо. Хрип. Обрывки звука. Но я продолжал идти — шатаясь, спотыкаясь, как пьяный. Не думал, что скажу. Не думал, кто это. Просто шёл. Туда, где не одиночество.

От колонны отделились два всадника. Они шли не как патруль — как хищники, учуявшие добычу. Быстро, уверенно, с каждым шагом приближаясь. Животные под ними были проворные, покрытые жёсткой тёмной бронёй. Короткая, широкая шея, узкие бока, один горб. Вместо зубов — перемалывающие пластины, как у мясных жуков, только в десятки раз крупнее. Каждый шаг — упругий, быстрый, точно выверенный. Ни массивности, ни тяжести — только натянутая пружина. И скорость.

Я замер, не сводя с них глаз. Где-то внутри, будто щёлкнул тумблер. Без причин, без логики — я знал, как называются эти твари. Те, на которых они ехали. Шаары. Просто всплыло. Слово. Образ. Знание. Я не знал, откуда оно. Но оно было. Как будто мозг выдал обрывок из чужой инструкции. Как будто кто-то однажды это уже показывал. Шаары. Быстрые, выносливые, зловонные. И почему-то — знакомые. Хотя я точно видел их впервые.

Воздух дрожал от приближения. Меня качало. Я снова крикнул, сорвался на кашель. Всё плыло. Глаза заливало потом, лицо облеплял песок. Но я шёл. Как идиот. Как зверь. Махал руками, будто мог этим что-то объяснить.

Всадники остановились в десятке метров. Один сказал что-то громко, резко. Голос — как скрежет металла по кости. Я не понял слов. Но смысл… понял. Это было странно — будто не уши услышали, а что-то внутри уловило заранее. Как будто смысл проскочил вперёд, выжженный напрямую в мозг. До перевода. До осмысления.

— Смотри, глянь... — донеслось от одного из них. — Твари к нам идут сами.

Я застыл. Перевёл взгляд. Губы пересохли, но я слышал каждое слово. Не просто слышал — понимал. Не знал как. Просто… знал.

Второй усмехнулся. Голос у него был низкий, хриплый.

— Дырка на заднице Гружля, — бросил он. — Глянь, ещё и руками машет.

Я не сразу понял, о чём речь. Но слова врезались в мозг. Дырка. Задница. Гружль. Последнее было чужим — незнакомым — но я сразу почувствовал: в этом слове есть вонь. Что-то мерзкое. Тягучее. То, что местные знают с детства. И меня только что с этим сравнили.

Один спрыгнул на землю. Второй поднял копьё.

Я уже не шёл. Стоял. Просто стоял и смотрел. И не знал — смеяться мне или плакать.

Всадники приблизились. Оба — в одинаковых тёмных плащах с капюшонами. Лица скрыты масками — чёрными, с нарисованными хищными оскалами. Зубы, языки, изогнутые клыки — как у демонов на старых гравюрах. Один шел с копьём наготове. Второй сидел спокойно, почти лениво — но в каждом его движении сквозила сила.

Маска закрывала лицо, но под плащом угадывались очертания тела. Слишком плавные, чтобы быть мужскими: линия шеи, бёдра, изгиб плеч. Женщина? Сложно сказать. Но когда она заговорила — по спине прошёл холод. Голос был хриплым, с лёгким баском. Почти мужской. Но в интонации было нечто… ощупывающее.

— Шахир, — протянула она. — Ты только посмотри.

— Уши? — спросил второй. Грубый голос. Отрывистый.

— Вытянуты. Волосы светлые. Череп правильный. Худой, но всё при нём. Это Шахир. Сто процентов. Я вижу.

— Мало ли, — хмыкнул он. — Подделка. Или грязь.

— Нет. Они все такие. Универсальные. Гибкие. Привлекательные. Их выводили под обслужку. И мужчин, и женщин. Особенно — таких.

Сквозь маску чувствовалась её улыбка. Не добрая. Не весёлая. Хищная. Взвешивающая. Как приценка на мясном рынке.

— Только не сломай его, — лениво бросил напарник. — За такого дадут хорошие деньги.

Я дёрнулся назад. Или попытался. Нога соскользнула по песку, и я чуть не рухнул сам.

Шаар рванул вперёд. Всадница двигалась, как змея — резкий толчок, выверенный прыжок. Копьё ударило мне под колени тыльной стороной — не остриём. Я не успел среагировать. Ноги подкосились, и всё тело рухнуло в песок. В глазах полыхнули искры. Грудью я врезался в землю. Изо рта вырвался сухой, срывающийся кашель. Губы треснули, будто снова порвались по старым швам. Я застонал и попытался перевернуться — но тут же почувствовал, как тяжёлая нога опустилась мне на спину, вдавливая в пыль.

— Вот и всё, — прошипела она сверху. — Привет, красавчик. Добро пожаловать домой.