Песнь камня

Сегодня был хороший день. Из-за сезона дождей солнце давно не показывалось. Но сегодня оно радостно переливалось на полу разными цветами радуги, проникая сквозь витраж церкви. Илио очень нравились эти разноцветные картины. Утром оно пробивалось через стекло Флейты, днём — сквозь витраж Лиры, а вечером наполняло комнату тёплым светом Бубна. Улыбка не сползала с него всё то время, что он подметал пол. День был хорошим. Метла напоминала ему жезл отца для вечерних молитв. Илио двигал ею в ритме молитвы отца: подмёл — подождал, подмёл — подождал.

Людей сегодня не было, все были заняты на посевной, пока земля влажная. Только батенька сидел в углу, что-то тихо напевая у алтаря. Илио обычно пытался подражать ему, насвистывая похожую мелодию, но отцу почему-то это не нравилось. Поэтому в этот раз он просто тихо подхмыкивал в такт пению и шуму метлы. Отец закончил петь молитву и обернулся к нему.

— Сынок, скоро обед. Как закончишь — поднимайся в залу. Вчера Тихон пожертвовал рыбу, и сестра Ольга испекла рыбный пирог.

Батюшка смахнул пыль с рясы, подошёл к Илио, улыбнулся и погладил его по голове. Илио нравилось, когда отец его гладил. Остальные прихожане относились к нему по-разному. Кто-то приносил ему сладкое, пока отец не видел, кто-то крестился, глядя на него, и отводил взгляд, а кто-то толкал, пинал и сквернословил. Батюшка говорил, что они просто не понимают его, но Илио было грустно. Он не ходил ни в обычную, ни в воскресную школу. За пару занятий на него успели вылить ушат и подрезать лапти, так что отец забрал его и учил сам, когда заканчивались службы. Временами он чувствовал, как сердце сжимается. Отец говорил, что это нормально: люди иногда грустят, а иногда радуются. Это круговорот жизни, и в этом есть её прелесть. Не зная, что такое хорошо, а что такое плохо, люди не смогли бы ценить эти моменты.

Илио домёл у алтаря, посмотрел на переливы солнца от витража и улыбнулся. Всё же сегодня был хороший день. Убрав метлу в угол, шагом в припрыжку, как молитва Бубна, он двинулся в обеденный зал. Нащупав в кармане верёвочку, он помял её, убедился, что не потерял, и снова улыбнулся. Перед ступеньками он задумался, как правильнее будет прыгать по ступеням, чтоб не нарушать ритм и не упасть. Немного подумав, он сделал шаг, подпрыгнул, топнув обоими ногами по щербатой ступеньке, подождал и снова сделал шаг. Неторопливо добравшись на второй этаж, в прежнем ритме он продолжил идти к зале. У двери подметала сестра Ольга. Мило ему улыбнувшись, она показала пальцем на стол, за которым сидели батюшка, сестра Алессандра и какой-то пухлый мужчина, которого Илио видел впервые. Отец что-то тихо с ним обсуждал, похмыкивая время от времени. Батюшка всегда так делал, когда что-то не понимал. Увидев его в дверях, батенька поманил его рукой, приглашая к столу.

— Поставки вина в этом месяце задержатся. Неурожай винограда и война между Аллирией и Империей в прошлом сезоне сильно сказались на торговых поставках. Можем поставить только двадцать бочек, и это при моём глубочайшем уважении к вам, отец Александр.

— Двадцати и на сезон с трудом хватит. Что ж прикажете делать, монсеньор Сабриаль? Как причащать прихожан, что пить? Давеча Игорь отравился водой из колодца — три дня с горшка не вставал, — Александр потянулся к графину, жестом предложив Сабриалю ещё вина. Тот, кивнув, продолжил:

— Отец Александр, у меня есть опасения, что война закончится не скоро и с поставками всё станет только хуже. Мне поступали неутешительные донесения от моих знакомых на границах: на западе провинции бушует мор. Вся пшеница, ячмень, виноград и яблоки — ядовитые. Хутор отца Афонасия весь вымер. То, что они поставили как десятину, сжечь не успели, и нет-нет, да и слышно о том, что кто-то откинулся. Хотя выглядело всё хорошо, никаких признаков черни или паразитов. — Отхлебнув, он развёл руками. — Информация, увы, единственное, чем могу вам помочь. — Сабриаль вытер руки о лежащую на столе тряпку, поднялся из-за стола, перешагнул лавку и направился к двери.

— Уважаемый Сабриаль, — батюшка поспешно встал, направляясь за ним, — возможно, вы знаете ещё кого-то, к кому я мог бы обратиться? — и сказал что-то уже тише, что Илио не расслышал. Он заметил, как сестра Ольга вздрогнула и посмотрела на него, но мести не переставала. Сабриаль обернулся, оглядел комнату, лишь на миг зацепившись взглядом за Илио, утвердительно кивнул, приобнял батеньку и, о чём-то тихо беседуя, спустился вниз.

Сестра Алессандра положила Илио кусок пирога, налила вина и быстрым темпом направилась к сестре Ольге. Илио не совсем понял, о чём говорил батенька, но яркий вкус пирога быстро вымел из его головы все эти мысли. За окном было слышно, как бьют в бубен, возвещая о середине дня. С куском пирога в зубах он подошёл к окну, посмотреть, как девушки понесут еду на посевную. Ему нравилось наблюдать за ритмом шагов. У каждого был свой, но Илио чувствовал по шагам, какое у человека настроение. Бабка Лена шла медленно, шах-шах, Илио видел, что ей тяжело. Батенька говорил, что чем старше, тем тяжелее жить, и по бабке Лене он это видел. Молодые девчонки — Леся, Катя, Нина — шли в припрыжку, пум-пу-пум, и даже без улыбки на их лицах Илио знал, что им радостно. Ему нравилось, когда людям радостно. Когда он замечал улыбку на лицах людей, ему тоже становилось хорошо, даже если он не понимал причины их радости. Сейчас ему было очень хорошо. Девочкам на улице было хорошо, пирог был вкусным, и солнце светило ярко и радостно.

Ему очень захотелось сходить на улицу погреться. Батенька не разрешал делать это самому, так что Илио отправился на поиски отца. В припрыжку он спустился по ступеням и через молитвенный зал направился к кельям. Пум-пу-пум, напевал Илио, пока разглядывал витражи по дороге. Ему казалось, что они тоже разноцветно рады такому хорошему дню. Илио постучал по двери отца в том же ритме. Никто не ответил. Он постучал ещё раз громче, подождал несколько ударов сердца и приоткрыл дверь, ища взглядом отца.

В просторной келье не было никого. На стене над кроватью одиноко висел портрет Бубна. Напротив Илио, у окна, стоял массивный стол. На столе лежала куча бумаг, молитвенный бубен и красный камушек. Илио очень понравилось, как солнце играет лучами в камешке. Батюшка не разрешал трогать стол, но в этот раз Илио подумал, что это было о бумагах, а о камешках никто ничего не говорил. Он поднял камешек, взял его большим и указательным пальцем, направив на окно. Камень красиво переливался под лучами полуденного солнца. Достав верёвку из кармана, Илио обмотал её вокруг камня, завязал узел и повесил на шею, спрятав под одежду. «Так и верёвка не потеряется, и камешек красиво светиться будет», — подумал он. Отворив дверь, он поскакал дальше на поиски отца.

Илио обыскал зал, кельи и даже поднялся на чердак, но отца нигде не было. На улице была такая замечательная погода, что он всё же решился выйти ненадолго, без разрешения батюшки, всего на пару минут. Илио не пользовался главным входом. Через него ходили только на службы да к отцу. Проходя мимо кухни, он умыкнул ещё один кусок пирога. Сегодня был чудесный день. На выходе ему показалось, что промелькнула какая-то тень, но Илио часто такое виделось, поэтому придавать значения теням, да ещё в таком настроении, не хотелось. Чуть поодаль от входа сестра Алессандра выливала помои в компост. Ласково ему улыбнувшись, она направилась обратно. Сблизившись, она крепко-крепко обняла Илио и поцеловала его в лоб. Илио любил сестру Алессандру, она всегда была очень добра к нему.

Солнце приятно грело, Илио закрыл глаза, подставляя лицо лучам апрельского солнца. Вдалеке было слышно, как девчонки возвращаются с посевной, смеясь, обсуждая что-то и гремя вёдрами. Илио различил среди голосов смех Алины. Она ему очень нравилась. Она никогда его не обижала и иногда приносила вкуснейшие хлебные корки от батеньки. Только испечённые, иногда даже со сметаной. Илио приоткрыл рот, наполненный слюной, смакуя воспоминания о хлебных корках. Ему очень хотелось с ней поговорить или хотя бы дать что-то, что ей тоже будет приятно. Илио свернул за угол к главной дороге, направившись навстречу девчушкам. Увидев его, они притихли, только Алина помахала рукой. Другие что-то шепнули ей на ухо, но Алина лишь отмахнулась.

— Давай, Алин, вечером мой дядька будет первую пробу с сыров снимать, приходите с маменькой. Чехотошного чур не брать, — засмеялась Галя.

— Ой, девочки, хватит, — махнула рукой Алина. — Он не виноват, что его благословение Бубна стороной обошло. Случись у вас такое, чтоб сами делали?

— Ох, песне будет рада, начинай сначала. До вечера, Алин! — Галя с сестрой направились дальше, оставив Алину в компании Илио.

— Привет, Алин! Смотри, что сегодня сестра Алессандра спекла! Это тебе, — Илио протянул кусок рыбного пирога. Алина улыбнулась, взяла и откусила кусок.

— Это очень вкусно, спасибо, Иль, — сказала Алина, и её щека округлилась, как у мышки. Она быстро доела то, что оставалось, чмокнула его в щёку и сказала, всё ещё с немного набитым ртом: — Ты хороший, Иль, мне жаль, что ребята этого не понимают. Я побежала, а то бабка опять розгами выпорет. Вечером не смогу прийти проведать, сам слышал.

Илио стоял с руками, прижатыми к груди, всё ещё держа воображаемый пирог. Его ещё никто не целовал так, в щёчку. Это было очень приятно. Он не знал, что нужно делать, когда приятно. Пальцы у него подрагивали, будто что-то щекотало под ногтями.

Он смотрел, как белеет тропинка, как пылинки в воздухе кружатся, как муха села на край забора. У всего, что его окружало, был ритм, как удары бубна на батюшкиной службе. Шаг вперёд — пятка, носок, пятка, носок — как учили. Как он сам чувствовал, потому что так красиво. Каждое «бум» — невидимый бьёт в бубен у него внутри, складываясь в причудливый внутренний ритм.

Шаг — босиком по камням. Слева — куры, справа — ворота, на крыше — солнце. Всё в правильном ритме, как надо.

— Илио! — позвал кто-то издалека. — Илио-о!

Он моргнул, замер.

Церковь. Отец.

Когда он вернулся, солнце уже текло, как масло по стенам, прилипало к стеклу окон, как если бы само хотело в дом. У двери Илио ждал отец.

— Илио, где ж ты пропадал? Мы тебя обыскались с сёстрами, — он ласково потрепал Илио по голове. — Эх, сына, столько раз говорил не выходить без меня, ты же знаешь, что я хочу тебе только лучшего. Пойдём обедать, сегодня особый повод!

Отец не ругал его, как обычно. Когда Илио вприпрыжку пошёл дальше, он даже немного хлопал ладонями по рясе, вторя его прыжкам. Стол был накрыт. Горячий, парной запах жаркого ударил в лицо, и в ноздрях стало тепло и вкусно, как бывает только на праздник. От жаркого пахло мясом, луком, капустой и перцем — всё это вместе сдружилось, создавая ритм голода в желудке Илио.

За столом сидел Сабриаль. Он ел как зверь: медленно, но с каким-то масляным упоением. Вино струилось по краю его рта, а в глазах было будто что-то животное. Несколько сестёр уже были на местах — тихие, как иконы, с опущенными головами, с руками, сложенными на коленях. Перед ними стояла уже порезанная на мелкие части задняя часть порося и похлёбка. Только сестра Алессандра, не опуская взгляда, смотрела на Илио.

— Жаркое! — выдохнул Илио, глаза у него заблестели.

Отец подошёл, положил ладонь ему на плечо.
— Сегодня праздник. Но что за праздник — расскажу тебе завтра! Тебя никто не задирал сегодня?

Илио сел, засуетился. Взял ложку. Подул. Уронил. Поднял. Налил себе воды.
— А я сегодня… я… у меня была… Алина… — начал он, но сбился.

— Расскажи, — сказал отец, и взгляд его был мягкий, как печёная груша.

Илио заговорил:
— Я… подметал! Потом вышел… и там — солнышко, вот так, по стеночке. Потом — я шёл. Ну так — пятка, носок, пятка, носок. А в голове — «бум-бум», и я знал, что это я иду красиво… И метёлка… и кустик был, зелёный… как рёбра, только живые.

Он улыбался, и у него дрожала щека от радости. Отец слушал, кивал. Сабриаль не отводил взгляда всё то время, что Илио рассказывал. Ему даже было приятно, что папкин гость настолько заинтересован его рассказом. Отец подлил в чарку вина.

— Можно?.. — Илио дотронулся до чарки.

— Сегодня не можно, а нужно, сынок! И даже много, — сказал отец и налил следующую.

К третьей кружке Илио забыл, как звали ту девочку, но знал, что она «улыбалась, вот так». Ему нравилось, что язык стал мягкий. Он начинал фразу, и она выходила не сразу, а как будто ленилась, как кошка.

— А я сегодня искал тебя, а тебя нигде не было. Я не хотел без спроса, прости, батенька, а потом… потом у меня вот здесь — бум, красиво… бум-бум… как… по небу… — бормотал он и уронил ложку.

Отец встал. Сабриаль тихо ухмыльнулся, не прекращая есть.

— Всё, Иль. Теперь мы тебя уложим, — голос был добрый, это Илио запомнил наверняка.

Александр аккуратно взял Илио под мышки, и тот повис на нём, как большой тёплый ребёнок. Сестра Алессандра, всё это время сидевшая у стены, подошла бесшумно. Они вдвоём повели его в келью. На развилке Алессандра попыталась повести Илио в его келью, но отец резким рывком вернул её на траекторию своей.

В келье было темно, тихо, пахло рясой, камнем и чем-то кислым. Отец уложил Илио на кровать, поправил подушку. Илио хихикал — всё внутри у него вибрировало.

Отец выпрямился.
Из складки своей рясы он достал узкий нож. Неблестящий. Потёртый, с обмоткой на ручке. Он повернулся к Алессандре. Та стояла у двери, не шелохнувшись. Она сощурила взгляд и ткнула пальцем в грудь, а потом махнула рукой.

Отец улыбнулся.
— Сестра Алессандра, вы ведь с нами довольно давно, верно? — не давая ей сделать никакого дальнейшего жеста, продолжил: — Вы умная женщина, но, как помнится, были излишне болтливы. Вам уже должно быть прекрасно известно, к чему приводит излишняя болтливость, и дабы не подвергать вашу веру такому испытанию, я беру эту ношу на себя.

Он чуть повёл ножом — не угрожающе, скорее показывая.

— Для поклонения Бубну язык не нужен, это вы уже ясно поняли, а вот для игры на нём нужны руки. Надеюсь, мы друг друга поняли, — Александр медленно потянулся к ручке двери, подталкивая рукой с ножом сестру к выходу.

Алессандра ничего не сказала и просто вышла.

В коридоре свет был тусклый. Она прошла несколько шагов и подняла взгляд — прямо навстречу шёл Сабриаль. Он шёл медленно, утирая рот пальцами. Губы у него блестели от жира. Он улыбался. Галантно отвесив ей поклон, он вошёл в комнату отца Александра. И эта улыбка — кость внутри пирога.

Всё поплыло куда-то в сторону, размылось, закачалось, как будто лежишь на плоту, а вода мягко качает тебя взад-вперёд. Илио лежал, и тело его было тяжёлым и чужим, будто налитым чугуном, мягким, вязким, тёплым.

Кто-то зашуршал рядом, забормотал. Тихо, нежно, ласково. Руки потянули вниз штаны, и Илио только чуть вздохнул, улыбаясь, пробормотал:
— Спасибочки, батенька... спаси... — и слова расплылись, как капля в воде.

Он улыбался во сне, погружаясь глубже, как в мягкое болото, тёплое, уютное, но вдруг сверху пришла тяжесть. Что-то грузное, давящее, большое навалилось на него, сжало, как тяжёлый мешок с мукой, и дыхание стало трудным.

Илио дёрнулся, попытался поднять руки, они чуть приподнялись — и бессильно упали обратно, будто в них залили свинец. И тут же чьи-то пальцы резко захватили его руки за спиной, прижали, не дали подняться, не дали пошевелиться.

Он замычал что-то тихо, растерянно, ничего не понимая. Почему тяжело, почему больно?

А потом пришла боль — странная, чужая, жгучая, тянущая, где-то глубоко внутри, от неё стало страшно, как будто внутри натянули струну и дёрнули, и теперь она звенит и больно режет. Илио хотел закричать, сказать что-то, позвать кого-то, но рот тут же грубо уткнули в подушку, и всё, что вышло — это тихий, захлебнувшийся стон.

На его ухо что-то капало — тёплое, мокрое, липкое, и кто-то тяжело, с каким-то звериным удовольствием дышал прямо в ухо. Мокрый, горячий язык скользнул по его мочке, как у животного, и это было неприятно и щекотно, странно и чуждо.

И снова ритм, но совсем не тот, совсем не тот, что раньше. Теперь он был злой, тяжёлый, колючий, как стук топора о чурбан:

Бум... Бум... Бум...

От этого ритма у него внутри всё сжималось и ломалось. Илио плакал — тихо, беспомощно, ничего не понимая, только чувствуя боль, и что всё вокруг стало чужим и неправильным.

А ритм продолжал — бум-бум-бум.

— Папенька... — прошептал Илио хрипло, сел на кровати и оглянулся. Всё было знакомо: иконка в углу, лампадка едва светится, с потолка паутина свисает, как борода у старика. Камень — вот он, на месте, у груди, согрелся, примялся к телу.

Надо рассказать папеньке всё. Что вчера было, и как тяжело, и как он совсем не помнит ничего, но знает, что что-то нехорошее случилось. Только он подумал это — и вдруг сердце ухнуло вниз, и ритм совсем пропал. Никакого «бум-бум», никакого топота, шепота, шуршания — тишина внутри, пусто.

Он схватился за грудь, начал шарить ладонями, будто ритм мог спрятаться где-то внутри, но там пусто, тихо, страшно. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, потекли горячими ручейками по щекам, по подбородку. Илио всхлипнул раз, другой, а потом не смог остановиться — рыдал тяжело, как маленький, потерянный, никому не нужный ребёнок.

Он выполз из кельи в коридор, пошатываясь и вздрагивая от всхлипов, и прямо у двери стояла сестра Алессандра. Она увидела его — и без слов шагнула вперёд, обняла крепко-крепко, как родного братика, которого только что нашла после долгой разлуки.

Слёзы потекли у неё тоже, тихие и горячие, и потекли не потому, что было сказано, а потому, что было невыносимо видеть его таким. Она обняла его голову, прижала к груди и начала тихо-тихо, гортанно и мягко, мычать колыбельную — так, чтоб никто не услышал, но чтоб он почувствовал, что есть ритм, хотя бы её, хотя бы такой, простой и тихий.

Илио плакал уже тише, всхлипы были глуше, но боль от пустоты внутри не уходила — она только чуть притихла, свернулась маленьким зверьком где-то в груди.

А вдали уже шагал отец Александр. Шёл спокойно, мягко улыбался, будто день был самым обычным, самым хорошим.

— Что такое, Иль? — спросил он ласково, когда подошёл ближе. — Что ты плачешь, кто тебя обидел?

Илио поднял мокрые глаза, схватился за руку отца, пытаясь что-то объяснить:

— Я… а он… пропал… больше не слышу, папенька… больше не бум-бум… ничего…

Отец внимательно смотрел на него, кивал, поглаживая по волосам, повёл его за собой, всё время слушая и ничего не говоря. Так они пошли в обеденный зал.

Они проходили мимо главного входа, где возчики уже катили тяжёлые бочки с вином, выстроенные рядами, и бочки катились и стучали по ступенькам — гулко, размеренно, словно далекие отголоски того самого ритма, который исчез у Илио.

Поднялись наверх, отец посадил Илио за стол, поставил кувшин с вином, налил ему чарку, ласково спросил:

— Ну что, как тебе после вчерашнего? Болит голова, да? Я понимаю, должно быть тяжело.

Илио кивнул, молча, устало, начал ковырять недоеденное жаркое, стараясь не смотреть в глаза отцу, чтобы не расплакаться опять.

И вдруг, откуда-то с улицы, загрохотал бубен. Не тот тихий и знакомый, что всегда был внутри, а чужой, резкий, тревожный, будто кто-то со всей силы бил деревянной палкой по натянутой коже. Александр оглянулся, нахмурился, быстро встал.

— Ты поешь, попей винца, — сказал он Илио, успокаивающе положил руку на плечо. — Я гляну, что там случилось. Ты только не бойся, я скоро вернусь.

Илио кивнул. Стало страшно — от дроби бубна и от вибраций, от того, как задрожала земля под ногами, будто тысячи бубнов били и били, всё громче и ближе.

Внезапно дверь распахнулась, ударившись об стену так, что чуть не слетела с петель. Ворвался Сабриаль, взъерошенный, с перекошенным лицом.

— Что тут творится?! — зарычал он. — Где отец? Быстро говори, идиот!

Илио вжался в стул, молчал, парализованный страхом. Сабриаль подскочил, дал ему пощёчину, так сильно, что с губ сорвалась слюна:

— Где отец, говори, быстро!

— Он… ушёл посмотреть… что это… — пробормотал Илио, заикаясь от страха.

Сабриаль взревел, развернулся и выбежал.

В ту же секунду в зал вбежала Алессандра, с котомкой в руках. Она схватила Илио за руку, потянула, замычала настойчиво. Илио замешкался:

— Погоди… там жаркое, я ещё не доел…

Она рывком подняла его, вложила котомку в руку, крепко сжала кулак на ней, потянула вниз по винтовой лестнице.

Они спускались быстро, в полутьме, сердце стучало бешено — и вдруг снизу гулко застучали шаги. Навстречу им поднимался человек с лицом, обёрнутым повязкой, в блестящей броне и скимитаром на боку. Одним движением он выхватил оружие, заставляя их отступить.

Алессандра мгновенно заслонила собой Илио и стала медленно двигаться назад, наверх.

Илио, оглушённый происходящим, лишь тихо дышал и смотрел широко раскрытыми глазами.

Мужчина шагал за ними неторопливо, спокойно, но с каждым шагом металлический звон скимитара звучал всё ближе, словно каждое движение было частью какой-то холодной, чужой музыки. Алессандра пятясь, заслоняя собой Илио, ввела его обратно в зал. Он не понимал, что происходит, но чувствовал страх, липкий и мерзкий, сжимающий сердце в маленький камешек.

Человек в повязке остановился, поднял скимитар и без слов указал остриём на стул. Алессандра беззвучно села, осторожно, как птица, пряча за собой Илио. Мужчина приблизился на шаг, другой, словно приглядываясь, изучая её лицо.

И вдруг он заговорил — тихо, низко, словно шелест сухой травы:

— Я всё помню и всё знаю, Чаха. Он пойдёт со мной, а ты останешься здесь, доживать свой грех в одиночестве. Только тот, кто умер, поймёт предсмертный хрип умирающего.

У Алессандры глаза налились слезами, тихими, бесшумными, катились по щекам, и было в них столько горя, что Илио захотелось снова заплакать, хотя он не понимал, почему. Она пыталась вздохнуть, что-то сказать, но горло только хрипло свистнуло, не способное издать ничего осмысленного.

Мужчина медленно спрятал скимитар в ножны, протянул руку и взял Илио за запястье.

— А папенька? — тихо, испуганно спросил Илио. — Где он?

Человек наклонился ближе, заглянул ему в глаза — чёрные, глубокие, пугающие:

— Мёртв, как и дикая псина, что была с ним.

Илио заморгал, задышал чаще, будто кто-то тяжёлый снова сел ему на грудь.

— Нет, нет… — прошептал он, пытаясь выдернуть руку, — папенька сказал ждать, я должен...

Но слова его оборвались на полувздохе, когда мощный удар кулаком в шею сбил дыхание, потушил сознание, окутав всё чёрной, плотной тканью.

Последним, что он увидел, были полные отчаяния глаза Алессандры, и её беззвучный, отчаянный плач.

Мужчина поднял безвольное тело Илио на плечо, развернулся и вышел прочь, оставив за собой лишь безмолвный зал, гулкий звук шагов по винтовой лестнице и тихий, безысходный вой Алессандры, которой оставалось только скулить и плакать, не имея сил подняться и последовать за ними.