Песнь о лисах и волках. Пролог

Пролог

…И дала Гефна арморикарианцам семь магических даров, шесть белых,

и один — черный, умение повелевать мертвыми и наводить ужас на живых.

Сказка о солнце-брате и луне-сестре

(анонимный автор)

В камере было холодно, так холодно, что, казалось, время заморозилось — или умерло. Тем лучше. Если времени больше нет, то час казни никогда не наступит — и Ричарду не придется умирать.

Дед говорил, что в жилах Ричарда течет жидкая сталь, а мать — что в его груди бьется звериное сердце.

— Совсем как у меня, — прошептал сквозняк голосом Эмерин.

«Жидкая сталь, звериное сердце. Жидкая сталь, звериное сердце», — мысленно повторял Ричард как магическую формулу. Будто существовали на свете заклинания, которые могли научить умирать достойно в 10 лет.

Рассвет наполнил камеру липкой серостью. Который час? Колокола Лютеции еще молчали и…

Вот рано-рано по утру

Проснулся Утервард:

«Войной на Нейстрию пойду,

Балладу сложит бард»

Такой он был, наш Утервард,

О, был он растакой,

И жизнь закончится его

Стыдом лишь и тюрьмой

Голос стражника нарушил тюремную тишину. Ричард знал балладу о деде-короле и его крахе наизусть. Стражники пели ее каждое утро. Слышал ли песню сам Утервард? Кажется, дед находился в одной из камер поблизости.

Если стражник запел, значит, скоро завтрак. Если скоро завтрак, значит, и казнь тоже. Надо заставить себя поспать. Чтобы быть в форме. Чтобы показать, как умирают истинные Монфоры. Чтобы «рассмеяться в лицо смерти» ( почему фамильный девиз звучал сегодня так жалко?)

«Победу я тебе сулю,

Мне Гефна знаки шлет», —

Твердила Эмерин ему

Все ночи напролет

Такой он был, наш Утевард

О, был он растакой

И пепел жалкий мы его

Развеем над рекой

— Почему ты позволяешь им петь эту дрянь? Почему молчишь? Ты же умеешь говорить, правда? — в сквозняке снова чудился голос матери.

В Арморике говорили: зимние ветры Нейстрии — особенно в столице, Лютеции — крадут радость и сводят с ума. Когда две недели и три дня назад Ричарда взяли в плен и бросили в камеру, он дал себе обещание, что не потеряет рассудок.

Не будет разговаривать с глупым ветром.

«Три месяца уже я жду

Лютеции конец», —

Ворчит и злится Утервард,

Не зная, что мертвец

Такой он был, наш Утервард,

О, был он растакой,

И душу гиблую его

Покроет Ингвар тьмой

— Ты — Ричард Монфор. Второй из сыновей покойного Фламмарда Монфора, внук великого короля Утерварда. Наследный принц Арморики. — шептал ветер. — Сын волчьей королевы. Мой сын. Не подведи меня сегодня, дорогой. Не подведи, хорошо?

Музыка материнского голоса была колдовской. Заставляла забыть о балладе, которую горланил стражник, пробиралась под кожу лучистым теплом и согревала.

Вот рано-рано по утру

Повержен Утервард

И песнь о проигрыше его

Однажды сложит бард

Такой он был, наш Утервард,

О, был он растакой

И память горькую о нем

Долой, долой, до…

Песня оборвалась, послышались шаги. Они звучали все ближе и ближе. Сердце обожгло холодом, зубы застучали так, словно еще чуть-чуть — и они разобьются друг о друга. Нет, только не сейчас, еще рано, слишком рано! Если великая богиня Гефна, мать всех живых и мертвых, правда существует, если имеет хоть немножко влияния тут, в землях своего небесного брата Ингвара, то пусть совершит чудо! Пусть отсрочит казнь!

Дверь камеры распахнулась. Человек, стоящий на пороге, был так высок и широк в плечах, что едва-едва помещался в дверной проем. Конечно, он был нейстерианцем. Козолюбов легко узнать. Бронзовая кожа — темнее, в разы темнее, чем у Ричарда и его однокровников — глаза и волосы блестящие, цвета червленой нейстерианской стали.

Вошедший был герьером. Королевскую стражу Нейстрии легко узнать по багровым кожаным дублетам с вышитым у сердца золотым единорогом. Гербом Хаэрфагеров. Королей Нейстрии. Тех, кому по словам матери и деда, было суждено проиграть войну с однокровниками Ричарда.

И тех, кто в итоге выиграл.

— Мой принц, — герьер издевательски поклонился. Его нейстерианский звучал грубо, даже слишком. В черных глазах — ничего, кроме ненависти.

— Сходите-ка прогуляться, парни, — сказал герьер кому-то за дверью. Послышались удаляющиеся шаги: тюремная стража, очевидно, подчинилась Ричард сжал зубы. Не хватало еще, чтобы они снова застучали. Герьер прошелся туда-сюда, будто обдумывая что-то. А затем повернулся к Ричарду.

— Знаешь, почему ты тут оказался?

Еще бы.

Монфоры — вернее, дед — положили конец Великому миру. Монфоры напали на Нейстрию. Монфоры жгли, резали и убивали козолюбов. Монфоры осадили Лютецию, и в столице Нейстрии случился голод. Наконец, Монфоры проиграли. Ричарда и Утерварда взяли на поле боя у стен Лютеции. И теперь их казнят. Цена нового мира между Нейстрией и Арморикой — кровь.

Вот что Ричард хотел сказать. Вслух, четко, без запинки, как братья или сестра. Но язык прирос к небу.

Как всегда.

— Так это правда. Ты немой идиот. А твой дед, видно, еще глупее, раз сделал такого, как ты, наследником, — пробормотал герьер, — У вас, рыбоедов, все не как у людей, да? Трон наследуют не по старшинству, девчонок и дурачков уважают наравне со здоровыми сыновьями. Что дальше, будете короновать зверей и рыб?

Если бы Ричард мог говорить, он бы спросил, что не так с девчонками. В Нейстрии постоянно использовали это слово как оскорбление. «Дерешься как девчонка», «слабый как девчонка», «жалкий как девчонка». Почему? Все знакомые Ричарду девчонки не были ни слабыми, ни жалкими. Сестра бы дала в нос герьеру, если бы он посмел ее обозвать. Или обернулась бы волчицей и разорвала наглецу горло.

Жаль, дар биретт передавался только от матери к старшей дочери. Ричард бы не отказался от умения превращаться в зверя. Особенно сейчас.

Герьер снова прошелся туда-сюда, пробормотал «прости меня, небесный отец», снял дублет и аккуратно повесил его на стул. Ричард задрожал.

— Знаешь, кто я? — герьер медленно закатал рукава рубашки, — Капитан полка, Гуго Хаэр. Все зовут меня Железный Гуго. Твоя семья отняла у меня сына, — он чеканил слово за словом, — Мне не доставляет никакой радости сводить счеты с ребенком. Но жизнь за жизнь, да? Король пообещал мне месть. И, раз он не собирается исполнять свою волю, я сам возьму то, что мое по праву.

Прежде, чем Ричард успел придумать, что делать, рука Гуго сжала горло. В висках застучала кровь, в памяти вспыхнули лица матери и сестры, дышать, дышать, невозможно дышать, и…

— Именем Господа нашего Ингвара, отпусти мальчишку! — прогремел чей-то голос.

А потом стало черно и пусто. Никак. Наверное, такой и должна была быть смерть.

Вязкой темнотой без сновидений.

*****

— …я беру, что хочу, я — Хаэфагер, а король — мой брат. Он обещал мне, Рагнар! — голос Гуго царапал, или, точнее, выцарапывал из уютного черного ничего.

— И сказал Ингвар: бойтесь гордыни, будьте скромны и помните свое место. Славословие пятое, стих четвертый, — заявил другой голос, — Бастарды королю не братья. Мы с тобой — Хаэрфагеры всего лишь наполовину. А, значит, никто.

Помолчав, голос добавил:

— Ричарду Монфору десять. Думаешь, сын в небесных садах Ингвара радуется тому, что ты собираешься убить безоружного ребенка?

Когда Ричард открыл глаза, Гуго вышел, оттолкнув кого-то. Кого-то в светлой рясе, высокого и бледного, нестерпимо, почти неестественно бледного, кого-то, не похожего ни на арморикарианца, ни на нейстерианца.

— О, так ты очнулся, — спросил белый человек. Неужели нейстерианский может звучать так ласково?

Он не грубил и не оскорблял — впервые за последние две недели — помог подняться, усадил на кровать и щелкнул пальцами. Вошел юноша, тоже в рясе. В руках у него были рубашка и штаны. Свежо запахло мылом. Ричарду стало стыдно. За все время заключения ему ни разу не позволили сменить сорочку или помыться.

— Переоденься, мой мальчик, — улыбнулся белый человек и вздохнул, — Жаль, я не знал, в каких скотских условиях тебя держат. Пришел бы раньше.

Сначала Ричард хотел спросить, с чего бы белому человеку приходить в тюрьму, а потом догадался. Он ведьмолог. Служитель Ингвара. Что-то задрожало внутри, мелко и трусливо. Ведьмологи охотятся на одаренных, заманивают их в ловушки, сжигают на кострах и мучают. Они — чудовища из маминых сказок.

Но белый человек совсем не выглядел опасным.

— Переодевайся, — поторопил ведьмолог, — Послушники смущают тебя? — он обернулся к двум юношам в рясах, — Выйдете.

Ричард остался наедине с белым человеком. Было что-то неправильное в том, чтобы переодеваться при нем. Но белый человек казался таким добрым. Что, если он обидится на просьбу выйти? Да и как Ричард его об этом попросит? Жестом?

Белый человек наблюдал за ним из-под полуприкрытых век и жевал засахаренную фиалку (у него был полный карман лакомств). Взгляд ведьмолога был таким пристальным, что Ричард никак не мог справиться с рубашкой: руки дрожали.

— Позволь мне, мой мальчик, — белый человек подался вперед.

Последний раз Ричарду помогала одеться мама. Это было в палатке на рассвете. Войско деда готовилось к сражению с нейстерианцами (последнему сражению, как оказалось). Пахло костром и первым снегом, а Эмерин была уверена в победе.

Позволят ли матери прийти на казнь сегодня? А сестре?

Ричард не хотел плакать. Рыдать вот так, навзрыд, при одном из своих врагов было жалко, совсем не по-монфоровски, но слезы лились, лились и лились. Белый человек гладил Ричарда по волосам, проговаривая:

— Ну-ну, Ингвар залечит все раны, вот увидишь.

Наконец Ричард затих у него на плече.

— Меня зовут Рагнар, к слову. Но можешь говорить просто «святой отец».

Отец Рагнар. Значит, это не просто ведьмолог, а глава Верховной огненной палаты, выше его — только бог Ингвар. Мама говорила, что у отца Рагнара повсюду есть Уши, и Ричард когда-то думал, что он покрыт десятками, сотнями ушных раковин.

— Ты немой от рождения? — спросил ведьмолог прежним, ласковым голосом.

— Я, — голос срывался и хрипел, — Я м-м-м...огу...я могу... не-не-не…мно..ж-ж-ж-ко… г-г-г...говор...говорить.

На лбу выступила испарина. Ричард так давно не разговаривал — вернее, не пытался разговаривать — что даже несколько слов дались с трудом. Отец Рагнар разгрыз еще одну фиалку:

— Любопытно. Почему тогда молчишь?

Ричард умел разговаривать — даже пел, когда играл в одиночестве на читарре — но стоило оказаться рядом с другими людьми, голос начинал дрожать, хрипеть и срываться. Сначала немота случалась только в присутствии семьи. Потом — в присутствии кого угодно.

— Все дело в Монфорах, да? — улыбнулся отец Рагнар, — Родню, конечно, не выбирают, но порой мы можем найти себе новую семью. Не по крови, а по духу. Хочешь? — он протянул засахаренную фиалку.

Мама рассказывала как-то раз сказку про лесной народец. Чтобы заманить к себе человеческих детей корриганы прикидывались простыми смертными и предлагали сладость. Возьмешь — и окажешься в вечном плену.

— Бери, не бойся, — подмигнул отец Рагнар.

Ричард взял фиалку. От медовой сладости на мгновение свело зубы, но он улыбнулся и выдавил:

— С-с-с…спасибо.

****

В детстве — настоящем, довоенном детстве — Ричард бы отдал все, что угодно, лишь бы не оставаться еще на одну ночь в их сестрой покоях. Огромной холодной комнате с высоким расписным потолком, на котором танцевала под Луной Гефна со своими жрицами. Нарисованная богиня была похожа на маму: длинные черные волосы, синие глаза, бледная кожа. Только лицо у Эмерин было добрее.

Во время гроз Ричард и Мора накрывались одеялом с головой и прижимались друг к другу. Так крепко, как могли. Сестра придумывала истории, а Ричард слушал. Мора рассказывала про корриганов и мордванских пиратов, про биретт и некромантов, про вражду Арморики и Нейстрии, уходящую корнями в Ночь времен.

Сестра никогда не показывала виду, что ей тоже страшно. Каждую ночь сестра спрашивала:

— Боишься, брат? — и сама же отвечала, — Был бы дураком, если бы не боялся. Не дай страху себя прикончить, — и обнимала Ричарда.

Объятия были их тайным языком без слов. Способом почувствовать себя дома, ведь дом там, где можно раствориться в родном тепле, вдохнуть запах сестриных волос, пахнущих костром, сосновым лесом и морской солью.

Ток-ток-ток

Ричард открыл глаза. Покои исчезли. Вместо них — внутренний двор тюрьмы, снег, мелкий и тусклый. И три цвета (нейстерианская зима выжгла остальные). Белый, черный и серый.

Белый — лица матери, сестры и трех братьев, Родбарда, самого старшего, Фергуса и малютки Аэда. Они стояли в глубине тюремного двора. Прижимались друг к другу так крепко, что, казалось, срослись плечами. И все, как один, не сводили глаз с Ричарда.

Черный — лицо бабушки, буревестник, замерший над серебряными морскими волнами на сваленных в кучу знаменах Монфоров, кровь, темнеющая на досках эшафота. Перед Ричардом казнили четверых человек: камердинеров и личного секретаря деда. Оставалось еще пятеро слуг Утерварда, отказавшихся покидать своего короля. Целых пять жизней между Ричардом и смертью. Шесть, считая деда.

Наконец, серый — ледяная сталь глаз Утерварда. Дед стоял предпоследним в очереди на казнь, его кожа светилась неестественной белизной. Видно, Утерварда напоили морозником, чтобы не использовал магический дар.

Ток-ток-ток

С каждым приговоренным палач раз за разом проворачивал одну и ту же уловку. Доставал камешек из кармана и кидал его в противоположную от себя сторону. Осужденный слышал ток-ток-ток, поворачивался и тут меч сносил ему голову.

Это было странно. Даже глупо, на первый взгляд. Если бы кто-то рассказал Ричарду до заключения, что этот дурацкий трюк с камушком будет срабатывать каждый раз, он бы не поверил. Если ты знаешь, что произойдет, зачем поворачивать голову?

Но за последние две недели Ричард видел много казней. И прием палача каждый раз срабатывал. Наверное, это было что-то сильнее рассудка, что-то инстинктивное — обернуться за звук.

— Король Нейстрии почтил нас своим присутствием! Какая честь, — громко сказал Утервард и сплюнул.

Наверху, в деревянной галерее тюрьмы алая ткань вспыхнула так ярко, что у Ричарда заболели глаза. Эдигерт в багровом зимнем плаще подошел к перилам галереи. Он крепко держал за плечо смуглолицего мальчишку лет 10. Наверное, это принц — как же его? — Теодеберт.

Ток-ток-ток

Отец Рагнар и капитан герьеров Гуго Хаэр встали по обе стороны от Эдигерта. Король наклонился к сыну. Теодеберт неопределенно пожал плечами. В другой жизни они с нейстерианским принцем могли бы быть друзьями, подумал Ричард. В другой, невероятной жизни, где никому не нужно было бы умирать раньше срока.

Ток-ток-ток

Морозный воздух пах ржавчиной. Кровью. Ричард старался не смотреть туда, где лежали, сваленные в кучу, тела и головы.

Палач обернулся к Утерварду.

— Пора.

Дед поднялся на эшафот спокойно, почти лениво. А потом поднял руки. Ричард сразу понял, что произойдет.

— Нет! — вскрикнула бабушка. Но Утерварду, конечно, не было дела до возражений Неверры.

Девять мертвецов встали, один за одним, безголовые и безмолвные. Наступила тишина, потом кто-то закричал — кто? — и палач бросился на Утерварда. Поздно. Дед махнул рукой, и один из мертвецов повалил палача, выбил меч из его рук, оглушил и кинулся к деревянной лестнице. Она вела на балкон, где стояли Эдигерт с сыном. Пять покойников отправились за ним, трое остались охранять Утерварда.

Король закрыл собой принца, отец Рагнар куда-то исчез, а Гуго Хаэр метнулся вниз, навстречу мертвецам. Звон клинков, крики, крики, крики, красные всполохи герьерских колетов, бабушка, вставшая между мертвецами и внуками. Утервард бы не тронул собственную семью — Гефна, сделай так, чтобы Ричард оказался прав! — но Неверра, видимо, думала иначе.

И не ошиблась. Один из покойников двинулся на Эмерин. Мать обратилась черной волчицей. Разорванные клочки ее синего платья упали на снег. Волчица вцепилась в горло мертвецу. Ричарду подумалось, что все это — сон. Он знал, что дед злился на мать, слышал, как тот кричал на Эмерин. Говорил, что она обманула его, пообещала победу — и подвела.

Пожалуйста, зажмурился Ричард, пожалуйста, пусть Эмерин спасется. Пусть братья и сестра останутся невредимыми. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть все закончится!

Утервард расхохотался. Смех проник колючими мурашками под кожу, заставил тело окаменеть, и…

— Проклятие, — Утервард упал на одно колено. Из глаз и носа потекла кровь, белое лицо потемнело полосками налившихся чернотой вен, и мертвецы упали. Палач поднялся и выхватил свой меч у одного из покойников.

— Не понимаю, как это вышло, — голос отца Рагнара звучал неестественно высоко, — Мы дали ему настой морозника, большую дозу и…

— Молчать! — рявкнул Эдигерт.

Дед, пошатываясь точно пьяный, пошел к плахе. Это была его последняя, седьмая смерть. Восьмой раз с того света не мог вернуться даже некромант.

— Заканчивайте! — Эдигерт кивнул палачу.

Утервард прохрипел на нейстерианском:

— Запомни, кузен Герти: не пройдет десяти лет, как я призову тебя и твоего сына на суд! Будьте прокляты — вы оба! Род Хаэрфагеров прервется, и люди забудут ваши имена! Смерть будет ходить за вами по пятам!

Эдигерт захлопал:

— Шутить тебе удается лучше, чем воевать, Монфор.

Ток-ток-ток

Ричард зажмурился. Что-то упало и покатилось по доскам. Голова, догадался Ричард. Он заставил себя открыть глаза. Отрубленная голова деда смотрела на него. Губы Утерварда кривились в улыбке.

— Теперь ты, мальчик, — раздался голос палача.

— Нет! — Мора бросилась к эшафоту. Герьеры кинулись ловить сестру, но она была быстрее. Не девочка, а юркая серая тень. Мора обняла Ричарда и прошептала на ухо на арморикарианском:


— Не дай страху себя прикончить.

Ричард хотел ответить. Сказать Море, как он любит ее. Но не смог.

Гуго Хаэр вырвал Мору из объятий Ричарда. Сестра принялась брыкаться.

— Не трогайте брата, он не виноват! — прорычала она, — Убью каждого, кто его тронет, слышите?!

Визжащую Мору отдали Неверре. Бабушка прижала сестру к себе. Черная волчица — то есть мама в зверином обличье — лизнула руку Моры. Сестра затихла.

— Убрать их отсюда! Быстро! — прогремел Эдигерт, — Хватит с нас рыбоедского театра!

Двор тюрьмы опустел. Ричард попытался вспомнить хотя бы одну молитву, но не вышло.

— Пора, мальчик, — раздался спокойный голос палача, — Шагай.

И Ричард зашагал. Вернее, попытался. Сделал всего пару шагов, поскользнулся и упал. Палач поднял Ричарда за шкирку, приказал встать по середине помоста и раскинуть руки.

А потом кинул камень. Он застучал по доскам

Ток-ток-ток

Ричард не хотел поворачивать голову. Не хотел, правда не хотел. Но она повернулась сама собой. Камень оказался серым — как глаза Моры.

Совсем как ее глаза.