Песнь о Сирине

ПРОЛОГ

18 год от Разрыва Грани Измерений

— Горданна предсказала, что уже завтра в полночь ты откроешь врата Койна, держа голову Мирослава в руках, и велишь подать её на праздничный пир. — В покои вошёл Вельмерион. Ему было чуть больше тридцати, но борода придавала ещё лет пятнадцать. Одеждой ему служил фиолетовый балахон, по виду которого только человек с намётанным глазом мог бы оценить дороговизну ткани.

Винсент, тяжело дыша, раскинулся на бархатной софе. В руке он медленно вертел золотой кубок, разглядывая колыхающееся вино. Строгое лицо, чёрные волосы, доспехи из вулканической стали, ещё дрожащие руки – всё было покрыто засохшей кровью после очередного сражения с Кальварном. Война длилась пять месяцев, но Винсент знал, что уже следующей ночью Соландар станет на одну страну шире.

Он равнодушно отхлебнул вина.

— Это ясно и без дара предвидения. Мы наконец испытаем смоков в бою. Удалось их запрячь?

— Никак не выходит – диковаты пока, сбрасывают сёдла. Один даже чуть руку мне не откусил, когда увидел уздцы.

— А наездники?

— Всё ещё валятся с ног даже после короткого полёта. Эти звери поедают всю их магию, до последней капли. Я почти разобрался, как ставить защиту, но времени обучать чародеев нет.

— Что ещё сказала Горданна?

— Она просит взять её с собой.

— Зачем? Женщинам не место на войне.

— Говорит, так велят боги.

— Что ж. Передай ей, что я, король, велю ей слушать разум, а не идти на поводу у видений. Тур мне не простит, если с ней что-то случится.

— Смерть ещё нескоро до меня доберётся, поверь. — В дверном проёме показалась изящная женщина, облачённая во всё бордовое. Она всегда носила бордовое. Её пышные волосы золотились под солнечными лучами, льющимися через открытый балкон, и волнами спадали на плечи. На безымянном пальце красовалось увесистое кольцо с крупным сапфиром, тонкую шею украшало ожерелье с таким же камнем. — А что касается моего мужа… Он вовсе не против моего присутствия.

Она проплыла к середине покоев и вальяжно села в кресло рядом с Винсентом, окинула комнату взглядом. Роскошные королевские покои, по-южному пёстрые и по-северному просторные.

— Я должна быть там не из личной прихоти. Если не веришь божественному промыслу, позволь мне отправиться на войну в качестве целительницы.

— Нет. Это моё последнее слово.

Горданна сняла с ожерелья самый крупный камень и протянула Винсенту.

— В таком случае, возьми с собой это. Позови меня, когда в скорби склонишься над пронзённым копьём телом, и я приду.

Винсент, как и многие другие, считал её не более, чем придворной чудачкой, однако из уважения к брату никогда этого не произносил вслух. Он даже не стал спрашивать, что она имела в виду, и нехотя взял камень.

— Я пришла сообщить, что амулеты готовы, мои ученицы провели испытания. Теперь смочье пламя не тронет нашу армию.

— На один амулет по дюжине капель крови. И сколько смоков пришлось ради этого убить? — спросил Вельмерион, плохо скрыв недовольство.

— Беспокой тебя так сильно эти создания, ты бы придумал иной выход. Где же он?

— Довольно, — отрезал Винсент. — Расскажи о своём видении, Горданна.

Она хитро прищурилась.

— Ты ведь не веришь в видения, Первый Чародей. Однако твоё любопытство мне льстит.

— Сегодня я видел сон. — Винсент помрачнел. — В нём эта тёмная сила… Она снова меня свела с ума, полностью поглотила разум. На поле боя я творил страшное, прямо как тогда.

Горданна откинулась в кресле, долго молчала.

— Готов ли ты услышать правду?

— Правду о чём? — он насторожился, взгляд стал колючим.

— О твоей силе, Винсент. О том, как магия появилась на самом деле.

Вельмерион сорвал виноградину с плетущейся прямо по балконной двери лозы и ухмыльнулся.

— Как тебе может быть известно о происхождении магии больше, чем тому, кто её открыл всему миру?

Горданна от него небрежно отмахнулась.

— Ещё год назад я скиталась от одной дыры к другой, боясь своей силы и не зная, наступит ли завтра. Но по воле богов я здесь. Они привели меня сюда, чтобы я поведала истину.

— Нет, Горданна, — сказал Вельмерион. — Тебя сюда привёл Тур. Это он спас тебя от участи диковинки в Койнском борделе. Не боги.

Винсент осёк его одним движением руки, представив на месте Горданны свою мать, тело которой тоже когда-то ценилось меньше горсти зерна.

К счастью, Горданна не показала обиды, а может, и вовсе не нашла для неё повода. Она продолжила совершенно невозмутимо:

— Нам было предначертано встретиться самой судьбой. Боги хотят, чтобы я поведала тебе о том, что случилось восемнадцать лет назад во время Разрыва. Наконец ты готов.

— Я прекрасно помню, что случилось. Я был там. И я стал его причиной.

— Нет, Винсент. Вовсе не ты.

Он сначала замер в недоумении, стиснув в пальцах кубок, а потом низко рассмеялся и одним глотком осушил его.

— Ты всё ещё мне не веришь. — Горданна повернулась к Вельмериону. — Помнишь, как десять лет назад Винсенту отрубили голову, а тебе пришлось двое суток пришивать её к телу? Тогда ты не знал, как правильно использовать магию, и позволил ей забрать слишком много, потому и выглядишь сейчас куда старше, чем есть.

Глаза Вельмериона расширились от ужаса, виноград выпал из рук и покатился по мраморному полу.

— А помнишь, как после всего тебя покинули силы и ты принял слишком много люменитового зелья, едва не отправившись к богам?

— Откуда ты об этом знаешь? Тур рассказал?

— Тур тогда сам был без сознания, — Винсент теперь звучал тише, не так уверенно.

Горданна снова обратилась к нему:

— Когда ты умер в первый раз, будучи ребёнком, боги не обратились к тебе, ибо ты бы не понял. Когда умер во второй раз – ты был ещё не готов. В третий всё будет иначе. А двенадцатый станет последним.

Губы Винсента растянулись в колючей ухмылке.

— Только не говори, что я снова потеряю голову. Посмотри, Вельмериона уже бросило в холодный пот от одной мысли.

— Нет. — Горданна в упор смотрела на Винсента, словно испытывая его терпение. — Но вот сердце побереги... И наслаждайся им, пока можешь. Постарайся хотя бы единожды влюбиться, может быть, даже завести семью… На твоём месте я бы так и поступила. Последуй примеру брата. Он как раз сейчас сюда поднимается. Раз ступень. Два ступень. Три. — Она подалась ближе. — Только не говори, что твоё предназначение в другом. Эта мысль такая громкая и чёткая, что я могу её видеть.

— Ты говоришь с королём, Горданна, — встрял Вельмерион, глядя на Винсента, расслабленно откинувшегося на подушках.

— Наш бессмертный король уже завтра станет императором. И империя, которую он построит, будет величайшей за всю историю Эридана. — Она резко изменилась в лице. В карих глазах проскользнуло нечто зловещее.

— Пусть боги услышат тебя, жена моя.

У выхода, опершись о дверной косяк, показался Тур. Он был высок, хорошо сложен, облачён в тяжёлые доспехи из белой стали. Каштановые, чуть вьющиеся волосы доставали до плеч, глаза, один зелёный, другой карий, смотрели слишком добродушно для воина, только что вернувшегося с поля боя, и недостаточно сурово для генерала, чья армия захватила уже пять государств за девять лет.

Он подошёл к Горданне, взял её светлую, изящную руку в свою и поцеловал кольцо. На его безымянном пальце сияло такое же, но с камнем гораздо скромнее.

Появление брата всегда вызывало у Винсента пусть сдержанную и едва заметную, но всё-таки улыбку. Тур был единственным человеком, который заставлял его улыбаться во времена, требующие лишь слёз, и единственным, за кого бы он без раздумий отдал свою жизнь.

— Горданна вновь поручила мне взять пример с тебя и жениться. Есть кто-то на примете?

— Любая, которая сможет вынести твой колючий характер. Тур рухнул на софу рядом и отпил из его кубка. — Только княжны, боюсь, слишком изнежены, так что придётся искать королеву, в лучшем случае, среди скотобойщиц.

Винсент рассмеялся, толкнув Тура в плечо.

— Неужели мой нрав настолько паршив?

— Для брака – совершенно. Для короля – совершенно нет. Пока песни складывают о твоих подвигах и умелом правлении, не о чем беспокоиться. Плохо, когда барды молчат из страха. Вспомни Кальварн и дюжину трубадуров, повешенных у главной дороги только за то, что пели о конце войны.

Вельмерион, тихо наблюдавший за разговором, шагнул вперёд.

— Мой отец говорил: «Плохой король несёт отчаянье, никчёмный – ничего, а хороший – надежду». Тем не менее, надежду даёт только вера. Церковь Шестерых проповедует о том, что магия – это проклятье, насланное богами в наказание за грехи, и люди верят этим глупостям, даже не подозревая о том, что можно сомневаться. Поэтому мы должны отделиться от Церкви Шестерых и создать свою, где магия будет считаться даром. Мы не отберём у народа богов, лишь научим смотреть на них по-другому.

— И ты, конечно, хочешь возглавить новую Церковь. — Бровь Горданны едва заметно дёрнулась.

— Мой отец был Верховным Шестигласом в пятом поколении. Кому здесь известно о церкви больше, чем мне?

— Времена изменились, Вельмерион. Боги говорят со мной, и я знаю о них больше, чем род человеческий узнал за всё своё существование. — Горданна медленно поднялась, выпрямилась, став совсем высокой. — Я составлю новое писание – его продиктует сама богиня Марена. Только мне суждено стать главой чародейской церкви.

По лицу Вельмериона было ясно, что он с трудом сдерживал гнев, которым раздулись вены на висках.

— Никто не станет подчиняться женщине, Горданна. Тем более такой молодой.

— Человек подчиняется только страху, а не другому человеку. Я буду требовать лишь веры.

— Церковь – это орудие власти. Если хочешь нести в народ пророчества, присоединяйся к тем сумасшедшим, которые вовсю трубят на улицах о конце света. Едва ли тебя будут слушать охотнее даже в статусе… Кого? Шестигласки?

— Верховной Жрицы, — поправила Горданна твёрдо.

— Довольно, — отрезал Тур. — Вельмерион, ты перешёл границы.

— Повторяю: никто не знает о церкви больше, чем я, Вельмерион Пургей!

Горданна вскочила с места, поражённая в щёки свирепым румянцем.

— Но почти всё, что ты знаешь о богах, ложь! Известно ли тебе хотя бы о том, как выглядит настоящий Златоград? Нет там ни золотых рек, ни золота вместо песка, ни золотых плодов! А Ирий не усыпан драгоценными камнями, и рубины на деревьях не растут! Разве что насчёт Морока люди правы. Бескрайняя, сырая темень. Ничто! — Горданна в три шага оказалась перед Вельмерионом и ткнула его в грудь. — Может, ты говоришь с богами во снах или видишь будущее, как я? Может, боги показали тебе сотворение мира и его конец? Не молчи, Вельмерион, я хочу слышать, как ты на все мои вопросы ответишь «нет»!

Винсент, всё это время молча наблюдавший за спором, наконец вмешался:

— Довольно, Горданна. Говорить с богами недостаточно, их слова ещё нужно донести до людских ушей. Начни с моих. Я дам тебе месяц.

— Мне хватит одной ночи, — заявила Горданна неожиданно спокойно. — Спите крепко, Ваше Величество. Теперь вы точно готовы. — Она вышла из покоев, оставив после себя шлейф жасминовых духов.

Тур перед тем, как отправиться за ней, ненадолго задержался, чтобы хлопнуть Винсента по плечу и сказать:

— Наша мать бы сильно удивилась, узнав, кем мы оба стали. Но ещё сильнее её удивило бы то, что мы не умерли с голоду ещё детьми. Если Ирий всё-таки существует, надеюсь, её там осыпали золотом.

— Мертвецу золото не полезнее припарки. Если, конечно, в Ирие нет рынков с заморскими шелками. Ей бы они понравились.

Когда Тур покинул покои, Вельмерион сел на место Горданны, обливаясь холодным потом.

— Ваше Величество, Вы же не позволите ей…?

Винсент устало прикрыл глаза, в наступившей полупрозрачной темноте вылавливая нужные слова.

— Вельмерион… Не спеши меня судить, а себя казнить.

— Ты же слышал, Винсент, Ваше Величество… Первый Чародей. Мой отец разуверился в богах после Разрыва и сошёл с ума. Но причиной его сумасшествия была вовсе не потеря веры, хотя многие так думают. Все мои шестеро братьев не пережили Вспышку. Самому младшему было девять. — Вельмерион поджал и без того тонкие губы. — А я, средний, самый бездарный, не подающий семье ни единого проблеска надежды, обрёл силу, доселе неведомую человеку. Отец возненавидел меня за неё.

Винсент тяжело вздохнул, глядя на Вельмериона, теперь напоминавшего обиженного мальчишку, а не могущественного чародея.

— Или возненавидел тебя за то, что ты выжил?

Вельмерион вдруг приобрёл совершенно растерянный вид. Винсент наклонился к нему так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

— Твой отец давно мёртв. А ты здесь… Советник короля. И я хочу предложить тебе место, по-настоящему достойное твоей силы. — Он резко отстранился, взял кубок с вином. — Пока мы обучаем чародеев при дворе, но их становится всё больше, а военные запросы растут. Мы построим цитадель, где ты станешь главным наставником. Не Горданна. Ты. Поверь, ученики будут восхищаться тобой больше, чем люди, для которых шестиглас не больше, чем говорящая безымянная голова. — Винсент протянул: — Верховный Чародей Вельмерион Пургей. Разве ты хочешь быть кем-то меньшим? Нет, не отвечай сейчас. Огласишь своё решение после победы над Кальварном. А сейчас, — он медленно поднялся, — мне нужно отдохнуть перед боем.

Вельмерион выглядел так, словно если бы его прямо сейчас разразила молния, он бы даже не заметил. Не говоря ни слова, он встал, неспеша поправил складки на мантии, отвесил короткий, растерянный поклон, и скрылся за пределами покоев.

Винсент остался один.

Он не позвал слуг, чтобы снять доспехи, наполнить ванну и подать люменитовое зелье. За четырнадцать лет в роли короля он так и не нашёл удовольствия в напускной беспомощности, которая передавалась особам голубых кровей по наследству. Первый год, в свои шестнадцать, ему и вовсе претило принимать слуг… за слуг, и потому он старался понапрасну не сталкиваться с этим липким чувством стыда за своё превосходство, потому как не показывать его было сложнее, чем учиться не испытывать. Винсент знал, что однажды наступит день, когда это пройдёт, однако приближать его не спешил, чтобы как можно дольше помнить себя таким, настоящим. Ещё через год он был уже другим человеком.

Лёжа в горячей ванне, Винсент ни о чём не думал, только один за другим осушал пузырьки с люменитовым зельем, чтобы быстро восполнить магические силы. Вокруг стояли люменитовые кристаллы, природные, прозрачно-белые, и разноцветные крашенные.
Глубокий порез на груди, полученный ещё до рассвета, уже почти затянулся, хоть целители к нему не притрагивались. В детстве Винсент был хрупким и болезненным ребёнком, но сейчас раны, убивавшие других, для него казались ненамного серьёзнее царапин, хоть их боли это нисколько не умаляло.

Обволакивающее тепло воды смешалось с усталостью после битвы, и Винсент, сам того не поняв, погрузился в сон, лишь позволив себе о нём подумать. Прежде, чем распахнуть глаза, он долго чувствовал нарастающий запах свежего морозного воздуха, терпкого жасмина, мяты, хвои, мёда и кедра. А потом по его щеке кто-то легко, почти не касаясь провёл пальцами

Очнувшись, Винсент увидел перед собой обнажённую девушку. Её жёлтые глаза сверкали в полутьме, длинные чёрные волосы едва прикрывали грудь, а мышцы на натренированном теле мягко подсвечивала луна. Девушка смотрела на Винсента спокойно, слегка склонив голову набок и мягко улыбаясь, будто всё так и должно быть. По какой-то причине ему тоже так казалось. Её рука медленно соскользнула вниз, легла на рану, и та тут же затянулась без следа.

— Кто ты?

— У меня ещё нет имени. Как и меня самой.

— Но ты здесь, передо мной. Я чувствую тяжесть твоего тела и слышу твой голос.

— Это всего лишь видение. — Она подалась вперёд, прижалась к нему всей грудью, обвила руками за шею и положила голову на его плечо. Кожа девушки была холодной, совсем не тронутой жаром воды. — Боги хотят видеть вас, Первый Чародей. Я пришла, чтобы отвести вас к ним. — Она выпрямилась, поднесла своё лицо к его лицу. — Но для этого вам придётся умереть.

Как только их губы соприкоснулись, Винсент ощутил, как под ним застывает вода, как кровь в его жилах покрывается инеем и превращается в лёд, как жизнь покидает его вместе с теплом.

Всего миг, и он уже обнаружил себя стоящим посреди леса, совершенно одного, одетого. Впереди, в густоте беспросветной ночи сияло озеро, покрытое серебристой рябью. Здесь не было ни запаха, ни ветра, трава и деревья не шелестели – всё казалось ненастоящим.

Винсенту было знакомо это место. Именно отсюда началась магия восемнадцать лет назад.

Из тени леса показался мальчик, худой, грязный, одетый в дырявые обноски. Словно заворожённый, он шёл вперёд, спотыкаясь о коряги и не замечая, как острые, сухие ветки царапают лицо.

Винсент отправился за ним, уже зная, что сейчас случится.

— Стой!

Он хотел было его остановить, но когда попытался схватить мальчика за плечо, рука прошла насквозь.

— Винсент! — его собственное имя, слишком резко выпаленное, растворилось в беззвучном пространстве. — Не иди туда!

Со стороны озера доносилось чарующее пение на Первом языке, которого раньше он, будучи беспризорным сиротой, не знал, но сейчас понимал каждое слово. Он встал, парализованный бередящими душу словами:

Подойди поближе, мальчик,

Дотронься до моего крыла,

И отворятся врата между мирами,

И прибудет к человеку великая сила

Как воздаяние богов за принятую миром смерть.

И озарится ночное небо бесконечным солнцем,

Со света которого начнётся новый мир.

Шагнув к воде, мальчик наклонился, с помесью любопытства и ужаса вглядываясь в идеально ровную, словно зеркало, глади.

Из глубин тёмного дна показалось существо, заставившее его в испуге отшатнуться. Огромная синяя птица с мужской головой продолжала петь. Длинные серебристые волосы развевались по сторонам, а жёлтые глаза, приближаясь, всё больше напоминали две заблудшие звезды. Существо протянуло крыло, откуда-то, с той стороны, с изнанки, дотронувшись до поверхности.

Мальчик, околдованный пением, протянул руку в ответ, и едва его пальцы задели перо, озеро взорвалось ослепляющей вспышкой света, столбом устремившейся прямо в небо. Мальчика волной отбросило в дубовый столб. Детский позвоночник треснул вместе с корой.

Винсент упал на колени, с ног до головы пронзённый неистовой болью. Воздух застыл в бронхах, не позволяя даже крикнуть.

Всё вокруг мерцало тёплым светом: небо, земля, вода, деревья, каждая травинка и песчинка. Воздух стал невыносимо горячим, дрожал от нахлынувшего жара.

Магия.

Прохладный поток ветра задел щёку Винсента и заставил его обернуться.