Песнь Перунова гнева

…Говорят, что на заре мира, когда ещё не было ни княжеств, ни дорог, ни даже имён у рек и лесов, земля дышала дыханием богов. Не люди, а духи и тени были хозяевами троп, и только редкие смельчаки — волхвы, хранители древних песен, — осмеливались слушать их шёпот. Я был одним из них. Я не знал ни страха, ни усталости, ни себя самого.

Той ночью, когда небеса рассыпались искрами, я стоял на вершине кургана, укрытого стылым туманом, и ждал. Ветры завывали, как звери, а древние сосны гнулись, будто кланялись невидимому владыке. Всё вокруг дрожало — и земля, и воздух, и сердце моё, хотя я тогда ещё не знал, что такое страх.

Я помню, как началось то, что потом в песнях прозвали Перуновым гневом.

Над самой опушкой леса, где тропа терялась в чёрном мху, воздух сгустился до тяжёлого золота. Сначала — треск, словно тысячи костров вспыхнули сразу. Затем — вой, что разрывал уши, заставляя кровь стынуть. Я видел, как с запада к небу поднимается огненная змея: молния, такая чистая и страшная, что глаза слепли от её света.

Я не сразу понял, кого зову, но слова сами рвались с губ:

— О, Перун, владыка молний, держатель меча небесного, явись!

И он явился.

Это был не человек. Даже не бог — не в том виде, как их рисуют на резных иконах. Он был бурей, собравшейся в человеческом обличье: высокий, широкоплечий, с гривой медных волос, в которых пылал свет молний. Его шаги оставляли в траве ожоги, а взгляд — трещины на камнях. На груди его висела круглая медная бляха с резьбой древних рун, а за спиной — громовое копьё, искрящееся в такт ударам сердца.

— Волхв, — прогремел он, и даже воздух сжался в комок. — Ты звал меня?

Я осмелился кивнуть. Сердце билось, как пойманная птица, и хотелось пасть в пыль, но что-то удержало меня.

— Тьма надвигается, — сказал я, — и не одними тенями полна ночь сегодняшняя.

Он усмехнулся, и небо озарилось новой вспышкой.

— Всё начнётся этой ночью, — сказал Перун. — Всё изменится. Но ты не поймёшь, пока не увидишь.

Я увидел.

С востока, со стороны топких болот, где даже свет луны кажется больным, пришла Она. Морена. Богиня зимних ветров и вечной тьмы, сестра Перуна и его древняя любовь. Я не знал тогда всей их истории, но видел, как земля под её стопами покрывается инеем, а дыхание останавливается в груди даже у волков. Она была бледна, как первый снег, волосы её — сизые, словно туман, глаза — две бездонные ночи, в которых тонул свет.

Морена шла медленно, будто несла за собою тьму, и тьма эта разрасталась, покрывая поле, лес, даже сам воздух.

— Перун, — сказала она, и голос её был тише ветра, но громче любого крика. — Ты опять зовёшь войну.

— Ты уносишь жизнь, — ответил Перун, — и хочешь вечной зимы. Я не позволю.

— Ты жжёшь и разрушаешь, — возразила Морена, — а твой гнев — это тоже смерть.

Я стоял между ними, не зная, что делать. Они смотрели друг на друга — брат и сестра, враг и возлюбленная — и в этом взгляде было всё: и тоска по былым временам, и боль утрат, и невозможность примирения.

Вдруг земля задрожала. Из-под корней и мха взметнулись тени — не духи, а нечто иное, искривлённое, голодное, лишённое облика. Это были слуги Тьмы, забытые имена, что выползли на зов Морены. Они мечтали о конце света, о вечной зиме, где нет ни света, ни тепла.

Перун вскинул своё копьё, и небо взорвалось россыпью молний. Гроза встала стеной между ним и Мореной, между жизнью и смертью. А Морена рассыпалась в снег и ледяные стрелы, и каждая её слеза — остриё, способное заморозить даже богов.

Я видел, как молнии крушат леса, как ледяные вихри крутят облака. Я слышал, как крики духов смешиваются с плачем ветра. Земля плакала кровью — и огонь, и лёд смешивались в одной чаше.

Я видел, как Перун, в гневе и отчаянии, метнул своё копьё. Оно пронзило небо, и небеса разошлись, как вода под ладонью. Но Морена подняла руки, и на миг время остановилось: каждая снежинка, каждый огонь, каждый крик замерли в ожидании.

И тогда, между ними, разверзлась бездна.

Я был волхвом, но тогда я впервые увидел, что значит быть свидетелем судьбы мира. Слова замерли в горле, заклятия не слушались. Я чувствовал только, как дрожит под ногами земля, как сердце стучит в такт грому и воет в лад с ветром.

— Перун! — крикнул я, не зная, что делаю. — Остановись!

Он не слышал. Он был бурей.

Морена смотрела на него. В её глазах — ни ненависти, ни злобы, только холодная тоска.

— Если ты не уймёшься, — прошептала она, — мир погибнет.

— Если я уступлю, — ответил он, — зима никогда не кончится.

Они были как две стороны одной медали, как день и ночь, как любовь и ненависть — неразделимы и смертельно опасны друг для друга.

Силы столкнулись. Молния бьёт в лёд, лёд взрывается паром, деревья падали, как солома, реки бурлили, небо горело, а земля стонала. В этом крике, в этом стоне была вся боль мира, вся память о потерях, вся невозможность прощения.

Я видел духов, что бросались в бой, одни — за Перуна, другие — за Морену. Водяные и лешие, русалки и домовые — все были втянуты в эту безумную пляску. Даже звери и птицы бежали прочь, не разбирая дороги.

И тогда, когда казалось, что всё погибло, я услышал песню.

Это была не песня, которую поют у костра. Не сказ о героях и не колыбельная. Это был стон мира, его последний крик, молитва о пощаде. И в этой песне звучали и гнев, и любовь, и отчаяние.

Я понял, что это не только битва богов. Это битва каждого сердца — за свет и тьму, за жизнь и смерть, за надежду и забвение.

Вдруг всё обрушилось.

Мир содрогнулся. Гроза взорвала небо, мороз сковал землю. На миг всё исчезло — и свет, и звук, и даже боль.

Когда я пришёл в себя, я лежал на траве, вокруг — пепел и иней. Перун стоял, опустив голову, его плечи дрожали, а в руке — сломанное копьё. Морена сидела на корточках, прижав к груди что-то невидимое, и слёзы катились по её щекам, превращаясь в ледяные жемчужины.

— Всё кончено, — сказала она. — Теперь никто не победил.

Перун посмотрел на неё — не как враг, а как тот, кто потерял часть себя.

— Всё только начинается, — ответил он. — Мы оставили этот след в мире. Люди будут помнить.

Они медленно разошлись: Перун — к западу, Морена — к востоку. Между ними осталась трещина, которую не зарастёт ни трава, ни время. И я знал: эта трещина пройдёт через века, через народы, через судьбы разных людей. Она пройдёт и через меня.

Долго я сидел на кургане, слушая, как утихают ветры. Я не знал, кто я — волхв, свидетель или просто тень среди теней. Но я поклялся: расскажу эту песнь, чтобы никто не забыл. Потому что гнев Перуна и тоска Морены — это не только дело богов. Это — наша кровь, наш страх, наши надежды. Это — мир, разорванный между бурей и тьмой, между любовью и войной.

Говорят, с той ночи пошли все беды людей: войны и распри, любовь и предательство, страх и жажда силы. С той ночи Перун не простил Морене, а Морена не простила Перуну. Но где-то, в глубине каждого сердца, осталась память о том, как они смотрели друг на друга — не как враги, а как те, кто слишком долго был вместе, чтобы по-настоящему расстаться.

Иногда, когда гремит гроза и снег ложится не по времени, я слышу их голоса. Иногда мне кажется, что путь каждого человека — это всё тот же древний спор между бурей и зимой, светом и бездной.

Но пока живы песни — живы и мы.

…Так началась эта история.
Пусть никто не скажет, что не был предупреждён.
Пусть никто не забудет — какая сила таится в любви и гневе.

Пусть услышит тот, кому суждено продолжить эту песнь.