Песнь поезда

Отголосок

Она появилась в их экспедиции тихо, как тень. В вагоне, отмеченном у Алексея в блокноте как «Объект 37-Г: цикличный храп с перерывом в 4 минуты 22 секунды», на верхней полке у окна сидела старушка.

Она не была «Обычной». В её движениях не было той роботизированной плавности. Она суетилась: поправляла клетчатый плед на коленях, что-то искала в холщовой сумке. И она пела. Негромко, себе под нос, на мотив забытого романса. Слова были едва слышны сквозь гул колёс, но Алексей и Лена, замершие у входа в купе, уловили знакомый ритм.

«Стук колёс, мерный ритм и покой…»

Лена взглянула на Алексея. В её глазах мелькнуло не удивление, а жадное любопытство охотника, нашедшего новый вид аномалии. Она сделала шаг вперёз.

Старушка подняла голову. Её глаза, цвета выцветшей синевы, были мутными, но в них не было пустоты «Обычных». Там была глубина, затянутая дымкой забывчивости. Она увидела их и улыбнулась. Улыбка была тёплой, но какой-то далёкой, будто адресованной не им, а воспоминанию.

— Проходите, милые, проходите, — проскрипел её голос, похожий на шелест сухих листьев. — Место есть. Вон, на нижней свободно.

— Спасибо, — осторожно сказал Алексей, садясь на указанное место. Лена осталась стоять у двери, в позе готовности к отступлению.

— Вы… куда едете? — спросила Лена, нарушая свой же принцип не задавать «обычных» вопросов.

Старушка на мгновение задумалась, её взгляд уплыл в окно, где, как всегда, мелькал чёрный лес.

— К внукам, милая. К внукам. Они там… на станции «Рассвет». Уже чайник на плиту поставили, наверное. Печенье испекли.

Алексея кольнуло в груди. «Станция «Рассвет»». Утро. Тот самый мифический конец пути, которого никто никогда не видел.

— А вы… давно в пути? — спросил он.

— Ой, кто его знает… — она махнула рукой. — Поезд идёт, и я еду. Главное — не скучать. Вот, стишок вспомнила старинный. Помните?

И она снова запела, уже громче, с каким-то детским упрямством, выводя каждую строчку:

Поезд плавно уносит нас вдаль.

Я любуюсь вечерней страной,

Сбросив груз и былую печаль.

Её пальцы отбивали такт на коленях, повторяя мелодию стучащих колёс. И вдруг Алексей почувствовал нечто странное. Гул вагона, этот вечный, давящий фон, на секунду как будто подстроился под её напев. Стук колёс стал чуть отчётливее, ритмичнее, почти… музыкальным.

Лена это тоже заметила. Она прислушалась, глаза сузились.

Старушка тем временем достала из сумки сверкающий подстаканник — тот самый, резной, из стихотворения. Он был идеально чистым, будто только что с полки буфета. А потом из той же, казалось бы, пустой сумки она извлекла жестяную коробочку, ложку, и… в воздухе запахло сухим чаем и чем-то уютным, домашним.

Чай горячий в резном подстаканнике,

Слышен ложечки звонкий металл.

Она не наливала чай. Она просто держала ложку в пустом подстаканнике и легонько позванивала ею, подпевая. И этот звук — чистый, звонкий, живой — резал тишину вагона как нож. Где-то внизу храпящий мужчина на секунду смолк, будто наткнувшись во сне на незнакомый шум.

— Мы — дорожные добрые странники, — пропела старушка, и её взгляд на секунду сфокусировался на Алексее. В её глазах промелькнуло что-то вроде понимания. — Среди тех, кто от шума устал.

Она протянула подстаканник Алексею, как будто предлагая несуществующий чай. Он, загипнотизированный, протянул руку. В момент, когда его пальцы коснулись холодного металла, в сознании вспыхнул образ: не серая офисная плитка, а тёплые половицы; не гул кондиционера, а треск поленьев в печи; не пустота, а ожидание.

Он дёрнулся и отнял руку. Образ исчез.

— Он дарит воспоминания, — прошептала Лена, подходя ближе. — Не свои. Общие. Шаблонные. Но… настоящие. Те, которых не хватает.

Старушка снова улыбнулась и заглянула в свой пустой подстаканник, словно любуясь отражением несуществующего пламени ночника.

За окошком мелькают огни…

И в этот миг за окном, в кромешной тьме, на одно мгновение вспыхнула и пропала цепочка далёких, жёлтых огней. Не станция. Огни дома. Одинокого, тёплого, стоящего где-то там, в невозможном лесу за гранью пути.

Сердце Алексея бешено заколотилось. Это была не проекция, не сбой. Это был отголосок. Ответ на строчку из стихотворения, прорвавшийся сквозь толщу симуляции.

Старушка вздохнула, устало положила подстаканник в сумку. Силы, казалось, покинули её. Её взгляд снова стал мутным, отдалённым.

— Устала я, — простонала она. — До утра ещё далеко… так далеко…

И она улеглась на полку, повернувшись к стене. Её плечи больше не вздрагивали в такт песне. Она замерла, почти как «Обычные». Почти. Только её рука, лежащая на пледе, всё ещё слабо шевелила пальцами, беззвучно отбивая тот самый, навязший в памяти ритм.

Лена вытащила блокнот и, не глядя на Алексея, быстро начертала: «Объект «Песнь». Источник аномальных сенсорных вспышек и отклонений в проекции среды. Носитель эмоционально насыщенного паттерна (ностальгия, уют). Не сопротивляется ассимиляции, но процесс незавершён. Возможно, ключ к генерации разрывов в симуляции — через эмоционально заряженные, повторяющиеся мыслеформы.»

Она посмотрела на застывшую старушку, потом на Алексея.

— Она не проснулась, — холодно констатировала Лена. — Она… дремлет. И видит сон внутри сна. Сон о дороге, которая имеет конец. И этот сон достаточно силён, чтобы иногда прорываться наружу.

Алексей смотрел на свои пальцы, которые всего минуту назад чувствовали холод подстаканника и тепло несуществующего очага. В ушах ещё стоял чистый звон ложки.

— Он использует наши же воспоминания о комфорте, чтобы мы оставались здесь, — сказал он. — Даже бунт и исследование — часть системы. Но эта… её сон слишком настоящий. Он как трещина.

Они молча вышли из купе. За спиной у них, в такт колёсам, снова зашуршал ровный храп. Но теперь Алексей знал — где-то в бесконечных вагонах, среди штампованных кошмаров, есть и другие такие же трещины. Спящие воспоминания. Незавершённые стихи. И каждый звон ложки в пустом подстаканнике, каждая строчка о покое и далёком доме — не просто обман. Это слабое место в броне.

И пока есть хотя бы один такой отголосок, пока кто-то, даже во сне, напевает о том, что «сердце в такт с поездами стучит, обретая покой и уют», — значит, сам этот покой где-то существует. Хотя бы в виде идеи. Хотя бы в виде старой, почти забытой песни в вагоне, застрявшем в ночи навеки.

Стук колёс, мерный ритм и покой,

Поезд плавно уносит нас вдаль.

Я любуюсь вечерней страной,

Сбросив груз и былую печаль.

Чай горячий в резном подстаканнике,

Слышен ложечки звонкий металл.

Мы — дорожные добрые странники,

Среди тех, кто от шума устал.

За окошком мелькают огни,

Лес укутан ночною каймой.

В этом мире мы будто одни,

В этой капсуле, ставшей родной.

Мягкий свет, полушёпот в купе,

И на полке уютный ночлег.

В бесконечной дорожной тропе

Замедляет свой бег человек.

Пусть дорога нас бережно мчит

К тем местам, где нас любят и ждут.

Сердце в такт с поездами стучит,

Обретая покой и уют.

Спасибо за прочтение!