Песнь Закликовой недели

Говорят, когда-то, во всех наших лесах, жили-поживали маленькие лесные человечки. Кожа у них была смуглая, а волосы — коричневые или рыжие. Люди их прозвали шуршиками, потому что эти лесовички, когда двигались, тихонечко шуршали своей одеждой, сшитой из трав и листьев, украшенной сухими цветами, шишками и серебряными бусинами. Шуршики были добрыми и веселыми, и с удовольствием помогали своим высоким соседям — подсказывали где растут самые вкусные ягоды или, где набрать чистых грибов, или как сварить целебный отвар. А люди, с радостью привечали лесных жителей на ярмарках, делились с ними сладостями и угощали молоком. Но потом, со временем, каждый народ зажил своей жизнью, о былой дружбе забылось, и шуршики скрылись в лесах от глаз людей-великанов, опасаясь их злобы и жадности.

Шли одни шуршики своим табором по тайге, шли и вышли к прекрасной огромной реке, которую назвали Обдора — великий путь. Место им так понравилось, что решили лесовики тут построить свою деревню и поселиться в ней на веки вечные. Поставили домики-куурни, раскопали огороды и зажили себе свободной и счастливой жизнью. А чтобы люди их случайно не нашли, дед Бодромых, тогдашний вождь шуршиков, наложил на эти места заклятие и научил ему своего правнука, еще совсем юного Моромышика. Потом уже Моромых вырос и даже состарился, а деревня шуршиков все жила и со своими делами управлялась.

Вот как-то, наступила последняя, долгожданная неделя ветродуя - Закликова неделя. К ней готовились заранее. В каждой куурне припасали к этому времени рябышка или мошника, а то и самого заторопня. Томили мясо в клюкве или бруснике, с тем чтобы сделалось оно нежнее, и сошла сосновая горчинка у птиц. Ставили пироги на хмеле да наваривали горохового киселю, чтобы подавать с грибами и жареными луковицами. Томили в печах на досках пастилы из сушеных ягод да доставали ревнёвые вина. Готовили медовый сбитень - для него еще с весны каждый добрый хозяин сушил свои травы-ягоды, чтобы потом удивлять соседей невиданными вкусами. Мед раздавал Дед Моромых из старых общих запасов, строго следя за тем, чтобы и к празднику всем хватило и на случай хворы осталось. Еще к застолью жарили и тушили мясы, пекли лепешки с камышовым сиропом, да сахарили всей семьей орехи.

Бабка Ежевиха, кряхтя и разметая сугробы многочисленными юбками, ревниво обходила в эти дни шуршиковые дома и напоминала, чтобы все обязательно исполняли обряды предков — матери бы, несколько раз на дню, били толокушкой в медную и железную посуду — отгоняли беды и болезни от деревни. А отцы чтобы, выходили ночью под месяц, пересыпали из руки в руку серебряные и золотые самородки-слитки и приговаривали: «Месяц смотри на серебро, укажи мне золото», или же: «Считаю, мешаю, а добро все не кончается, с каждым месяцем только прибавляется». Потом мужикам следовало поплевать через левое плечо и немного богатства рассыпать перед входом. И если слитки, или к примеру, разноцветные каменья, пропадут за ночь — значит, у семьи весь год будет удача!

Правда, тут всегда вмешивался дед Моромых. Старый, совершенно седой, он плелся следом за Ежевихой, тяжело опираясь на еще прадедовый посох, и ворчал, что, если шуршики будут слишком уж шуметь посудой, могут разбудить бурого. А ежели кто выкинет за порог что-то уж слишком ценное, пусть потом не бьет морду соседу, когда это ценное у того обнаружится.

Шуршики к такому ходу Закликовой недели давно привыкли и жили сообразно собственным представлениям о правильном. То есть, слушались попеременно то Моромыха, то Ежевиху, а то, для пущей гарантии будущего счастья, добавляли собственных ритуалов.

Вечерами лесовики обычно собирались в пештере — большой зале-землянке с укрепленными сводами-цырьками, выкопанной как раз где-то по середине между всеми куурнями для общих посиделок и собраний. Собственно, через пештеру, ходами-переходами соединялись все куурни между собой, и шуршики в морозные или к примеру ненастные дни, могли по-свойски, неторжественно, навещать друг друга, не выходя на улицу. Во все праздники в центре пештеры ставили большой общий стол, угощались, пели песни и рассказывали друг другу сказки. А на Закликовой неделе, к тому же всем поселком еще и гадали как пройдет следующий год.

Первый день празднества подходил к концу и шуршики сидели за столом хмельные, осоловевшие от обильных кушаний, осипшие от долгих песнопений.

— А что, друженьки, завтраси погадаем? — гаркнула бабка Ежевиха на всю залу, и чуть отодвинулась от стола вместе со своим стульцем. Довольно обтерла руками лицо от крошек.

— А и погадаем! — улыбаясь, отозвался ей дед Моромых с противоположного торца стола, и отсалютовал чарочкой.

Стол шуршики ставили особенный — рёберный. Это когда вдоль основного стола-хребта, раскинувшегося из конца в конец пештеры, раскрывались телескопически уложенные боковые столы-отводки — гостеприимные рёбра, и каждое семейство усаживалось за свое. В основании ребра, у самого хребта, где грудились общие яства-разносолы, садились взрослые и рослые родичи — охотники и сыщицы, далее, за столом пониже, размещались родичи пожилые и невысокие шуршики, а за самыми последними, самыми низенькими столами гостеприимных ребер, сидели ребятишки. Рёбер было много и места всем хватало. Во главе стола — в зашейке, всегда сидел дед Моромых, как вождь и выразитель мужской мудрости, а с другой стороны, в копчике застолья — бабка Ежевиха, как ведунья и олицетворение женской хитрости. По правую руку от нее, сидела ее дочь, Варничка, молодая девка на выданье. По левую — закадычная подруга баба Юква, со своею сестрицей Спорицей. И уж за ними всеми, до первых с конца раскинутых рёбер, местились одинокие тетки, бабки и вдовушки. Дед Моромых называл тот конец стола «бабий гадюшник», подразумевая, что все споры в деревне оттудова происхождения.

— А как гадать завтра будем? — спросила Братина Мать. Ее сыновья, крепкие и сильные охотники, были так дружны про меж собой, что в деревне их называли не иначе как братины. Ну, а она стало быть, была братина матушка, хотя имечко у нее свое, конечно, имелось — Ожица. Женщина она была мягкая и разумная и после гибели супруга нарочно пересела в копчик, чтобы не вносить раздор сынкам и не смущать своих невесток. Самый младший ее сын, неженатый еще, красавец Воибор жил с ней хозяином отцовского дома и сидел в зашейке, около деда Моромыха, вместе с другими холостыми хлопцами и одинокими старичками. Бабка Ежевиха про мужской зашеек обычно говаривала так: «Может у нас и гадюшник, да, зато одной головой управляется, а у них вроде и тихо место, да, зато ни одна голова путного не командует».

— На каменьях давайте гадать, покуда на улице тепло! — ответила и вспыхнула румянцем Варничка.

Бабка Ежевиха проследила куда направлен дочкин взгляд, вздохнула — Воибор. Все мысли и сны и мечтания ее дочери об этом заносчивом парне. Уж как только не намекали ему, что лучше жены не сыскать, нет — только хохочет. Говорит, что пока радуга в сугробе не сверкнет — не женится. Никогда, стало быть.

— А, давайте завтра палочки жечь! - закричал со средних ребер дядька Зашкиряка.

— Давайте! - ухмыльнулся в бороду дед Моромых, - а сегодня, как договаривались, будем сны разгадывать.

Со всех концов сразу зашумели, загалдели шуршики, наперебой выкрикивающие свои сны. Моромых крякнул и приподнял древний посох, изукрашенный резами и чертами, и неизвестными символами. Под цырьки взвились разноцветные искры и народ замолчал.

— Ну, что же вы, дружи мои, как дети, в одну глотку орете? То ли порядку не помните? — мягко пожурил товарищей Моромых.

Шуршики виновато потупились, повисла было неловкая тишина, но тут, от ближнего к старцу рёбра, маленький Дорик, вскарабкался на табуреточку и писклявым голоском доложил:

— А мьне сиводни снилась сахарная сосуля. Большушшая такая и я иё в мед макал и Тиливаныся дразнил! Вот!

Вся пештера содрогнулась от дружного смеха. Моромых вытирая слезы умиления крикнул:

— Мамка, ты слыхала? Сон-то вещий! Выдай парню сосулю, и отправь ко мне за медком. Уж я дам! И товарища пусть прихватит!

— Дык, сосули только на четвертый день едим — тут же, недовольно поджав губы, влезла бабка Ежевиха, — порядок такой!

— Ничего, — веселился вождь, — робятам можно, я разрешаю!

— Но! — привстала бабка.

— Цыть! — нахмурился Моромых.

— Змург тебя забери! — сквасилась Ежевиха и от греха подальше отвернулась.

Остальные засмеялись.

Народ снова расслабился, зажурчал рассказами, на копчике затянули песню. Потом, по очереди рассказывали сны и гадали, к чему в них дело. Притомились. Кто-то еще веселился, а кто-то уже осоловело клевал носом — час стоял весьма поздний, когда Моромых вдруг задумчиво сказал:

— А мне ведь тут, давеча, тоже интересное приснилось…

— Ску-уш-на! — вдруг перебила его бабка Ежевиха, — а давай, запускай целовалки! Гаси свет!

И по зале, как эхом понеслось: «Целовалки! Целовалки будут! Слышали? Целовалки!»

Молодые парни засуетились, их глаза засияли, а девушки, смущаясь, захлопали себя по щекам, унимая жар волнения.

— Тольку, чур, в этом лете девки парней выбирают! — посмеиваясь добавила баба Юква и перемигнулась со Спорицей.

— Точна, точна! Девки выбирают! — закудахтала та.

Парни растеряно сели обратно на свои места и теперь в недоумении подавали знаки подругам.

Семейные пары стали оглядываться с большим интересом — куда теперь кривая выведет?

По традиции, на целовалки гасили свет и молодые люди в темноте, пробирались вдоль ребер к своим зазнобам и, опознавши, — целовали. И если не вышло промашки, и нужная девушка ответила, то в цветень или в листопадник играли свадьбу. Мешать такому целовальному союзу было нельзя. Потому и сговаривались молодые заранее, особенно если кто-то из родни был против их женитьбы. Объявить целовалки мог только пожилой, уважаемый житель деревни, поэтому случались они редко. Однако же было и такое правило, если девица свадебного возраста не выберет себе друга по сердцу за три лета — то любой, кто ее в такой момент поцелует, станет ей законным мужем — хочет она того или нет. Правило работало и в обратную сторону — можно было обженить заядлого холостяка, но выбор для девушек объявлялся еще реже, так что и припомнить сложно, когда такое было. И теперь вот, мужики в зашейке запереживали. Одни, стали ворчать, сердито скрещивать руки на груди и всячески гримасничать, а другие напротив — кинулись прихорашиваться да протирать лица и загривки полотенцами, втайне надеясь, что кто-то положит конец их одиночеству.

Дядька Зашкиряка бросился тушить верхние свечи, а Юква бросилась по нижним, еще кто-то накинул заслоны на печи и пештера погрузилась во тьму. Слышно было только как вскрикивают в темноте, ойкают, направляют словами: «Да не тут он! Левее, дальше!», и гогочут. Пару раз шлепнули звонкие пощечины и один раз кто-то вскрикнул: «Что ты, милая, старый я!» и, наконец, кто-то закричал: «Огня! Зажигай огня!».

Разом скинули с печей заслоны и побежали зажигать свечи.

Шуршики жмурились на свет и с удовольствием оглядывались. Картина была хороша — ко всем известным молодым парам добавились две новых. Кроме того, одна девушка в темноте ошиблась рёбром и поцеловала не того парня, а он ей ответил, и теперь оба не знали, что с этим делать дальше. Спорица, с победным видом, сидела на коленях у смущенного Милада, а красная, как зарево, Варничка стояла около Моромыха и оглядывалась. Воибор у другой стены, держал заслон печи, посмеивался и напевал что-то про радугу. На его месте, хихикая в усы, сидел дед Талантий.

— Людь тебя забери! — крикнула в сердцах девушка и бросилась вон из залы.

Лесовики неодобрительно зашептались — такими проклятиями даже со зла не раскидываются!

Тут дед Моромых поднялся, прокашлялся и сказал:

— Ну что, друже! С первым днем заклика вас! А теперя, время позднее, пора и в постелю. Завтра гадаем на каменьях! Днем вы их поищите, а к ночи будем разгадывать.

— А, договаривались же на палочках? — выкрикнул Зашкиряка.

— Договаривались на палочках, а я объявил на каменьях. Значит гадаем на каменьях, а палочки будут после. — Моромых всем сердечно поклонился, пустил для радости искры из посоха, и вышел.

Второй день предвесенних гуляний начался со скандала — Воибор не нашел своей старой обуви. Ни валяных ногаток ни обуток из заторопня. Всё исчезло из раздевальника. А ведь все знают, что на Закликовой неделе надевать новую обувь нельзя. Категорически и никому. Иначе, весь год проведешь в дороге, в разлуке с родными, а то и вовсе, навсегда дом сменишь. Вот и донашивают шуршики что есть. Если нужно — тряпками сматывают старые обутки и так ходят - ждут первого дня протальника, а уж тогда — старое в печь, а новое на ноги. И тут вдруг, у Воибора такое огорчение, обувка пропала с концами.

— Мам, как же я на гадание пойду? Или кто-то думает, что я дома останусь? — полыхал праведным гневом парень, — это поди, Варничка подстроила или мамаша её!

— Берегись их Борушка! — Ожица принесла из откладного сундука ношеные, отцовые еще обутки и протянула сыну. Улыбнулась. — Уж не знаю, они или нет, но Варка к тебе в жены шибко хочет. Берегись. А то, может другую девушку выберешь, чтобы эти не вязались?

— Да брось, мам! — Воибор взбил кудри, потопал проверяя удобно ли и засмеялся, — жениться чтобы не жаницца! Скажешь тоже! Побегу, поищу камень, пока все не собрали, ты пойдешь?

— Да зачем мне? — обняла сына Ожица, — вот у вас все хорошо, мне и ладно. Иди давай!

Молодой охотник открыл дверь, вдохнул холодного еще, но уже духмяного весенними нотами ветра, зажмурился и выпрыгнул с крыльца в рыхлый снег. Провалился до пояса, хохотнул и побрел в сторону реки искать камень. Тут и там его окликали, здоровались и дразнились более расторопные товарищи — некоторые уже шли с каменьями домой — сушиться и готовиться к вечернему сбору, некоторые еще шарились в сугробах, но тоже, уже было видно, что заканчивают.

Воибор уходил все дальше и дальше, пока, наконец не вышел к самой Обдоре. Постоял, полюбовался волею, потом принялся шарить ногами под снегом — не заступится ли камень. Шарил и уже даже устал, но почувствовал, что нога обо что-то торкнулась. Замер ощупывая.

— Нашел? — окликнули сзади.

Оглянулся — далеко в его следах стоят пара его братовьев. Приглядывают за меньшим, значит. Рассердился, но вида не подал, махнул рукой:

— Нашел! Порядок!

— Порядок-то порядок, а один не лазий далеко! А то, людь утащит! — и братья зашлись радостным смехом.

— От, змурги! И тут достанут! — отмахнулся от них парень и принялся осторожно разгребать снег.

Камень найти было мало. Надо было его от снега расчистить, чтобы засечь как лежит, что окружает, каким боком повернут к северу, да и много чего еще, без чего гадание было бы ложным.

Воибор разобрал снег и ахнул — камень был не один. Плотно с ним слиплись еще два –один малюсенький с налипшей веточкой, а другой — средненький, в ярких сине-зеленых с розовым разводах, красивый. Охотник все приметил, запомнил, сложил камни в карман и поспешил обратно.

Вечером дед Моромых разбирал находки. Пророчил на год каждому свое — и крепкое здоровье, и дальний поход. А вот, над находкой Воибора задумался. Выспрашивал подробности — в каком порядке склеились, где именно была веточка, каким боком на земле лежал большой камень… Вызнал и ничего не ответил.

— Эй, Моромых! — посмеиваясь, закричала ему из бабьего гадюшника Ежевиха, — ты нам скажи, женится этот росомах в этом лете или опять будет девкам голову морочить?

— Ну, может и женится! — подмигнул ей вождь в ответ, — а, может и нет. Вот когда его обувка найдется, тогда и узнаем!

Варничка всхлипнула и схватилась за щеки, бабка Ежевиха сплюнула, а остальные радостно заулюлюкали. Только молодой охотник нахмурился и покачал головой. Настырность Варки принимала дурной оборот.

На третий день Заклика, как договаривались, жгли палочки — смотрели на тень. Не привидится ли чего недоброго, не закоптит ли, не пойдет ли искрами. Когда дошла очередь до Варнички, палочка ее с щелчком треснула, разделилась на два конца, они пыхнули ярким пламенем и свились в одно, да так и догорели.

По зале полетели смешки и шепотки — быть ей в этом лете замужней! Девушка победно вскинула голову, схватила со стола чью-то серебряную чарку вина, залпом осушила и бросила на пол. Наступила и смяла — запечатала, чтобы точно случилось. Воибор гадать не стал, под шумок выбросил свою лучинку в печь и с гиканьем бросился в круг пляшущих парней.

Ночью поднялся ветер. На улице выло и грохотало, и трещало верхами деревьев, и к утру насыпало снега почти до верхних оконцев. Проснувшись шуршики долго не могли выбраться на улицу — отгребали снег от дверей. А Воибор, наскоро, через вершок, задуманный в крыше батей как раз вот для таких случаев, выбрался из дома и на мышьих лыжах отправился к колесному колодцу — натопать для всех воды — вчера придумали гадать водою и вот нате вам, снегушка. Хотел сбегать по-быстрому, но колодезный схрон тоже изрядно присыпало, пришлось добираться с лопатой. Пока сбросил лыжи, пока начал откапывать дверь, прилетела сорока и защелкала-застрекотала, намекая на важные новости. Парень торопился, греб снег и делал вид, что ему все, что она может сказать, без надобности. Тогда сорока шваркнулась на крышу схрона и принялась истошно орать, что как известно, плохая примета.

— Сгинь! Провались! — Воибор без толку махнул на вещунью руками, но та терпеливо продолжала сидеть и призывать неприятности.

— Чтоб тебя змурги побрали, что те от меня надо? Каши хочешь? Я те дам, как закончу. Или что по делу, так прямо говори, чай я не людь, пойму.

— Ишь ты, поймет он! — заклекотала птица, — я не поняла, а он поймет… ну пойдем, покажу. И кашу дашь, как договаривались.

Парень бросил лопату, снова надел свои широкие лыжи-ступики и двинулся за сорокой вглубь леса…

Вещунья подлетела к большой разлапистой ели, плюхнулась в снег, нагнула в бок голову и хитро прищурилась, дескать вот, любуйся!

Запыхавшийся шуршик кивнул ей и тихонько стал подступать ближе к дереву, под нижними ветвями которого явно кто-то копошился.

— Кто тут? — крикнул, опасаясь ловушки.

— Помощи и предстательства! — ответили ему слабым голосом.

Воибор осторожно раздвинул ветви и увидел в снежной подъеловой ловушке-амбе, шуршицу, прижимающую к себе ребенка. Рядом с ней жалась ещё совсем молоденькая девушка с синюшным от холода лицом.

— Помогите, замерзаем! — прошептала старшая.

Охотник ответил не сразу — все глядел, не мог оторвать глаз от длинных бирюзовых ресниц юницы — этакого чуда в их краях отродясь не было. Потом встрепенулся и принялся сламывать молодые деревца, чьи верхушки торчали над сугробами. Сдернул с себя пояс, перетянул им низы — собрал что-то на вроде скелета волокушек.

— Мясы хочешь? — спросил у сороки, которая сидела поблизости, ожидая награды.

Та утвердительно стрекотнула.

— Лети, ори нашим - Воибору подмога нужна! Я те за то, и каши и мясы, и чего хочешь досыта дам!

— Пусть волокуши и шубы захватят! — закричал он уже вещунье во след, скинул с себя тулуп и набросил на волокуши мехом наружу. Осторожно подступил к краю амбы, протянул руку:

— Подавай ребенка! — Потянул его за одежду.

Ребятенок сверкнул из тряпок глазищами и вдруг вцепился крепкими зубами в руку спасителя.

— Ай! — Воибор вскрикнул от неожиданности, — смотри какой кусака! — но ребенка не выпустил, продолжал тянуть к себе.

— Кукусь! Ну-ка перестань! Видишь дяденька нам помогает! — заругалась мать, придерживая сына снизу.

— Имечко-то тебе подходящее! — Воибор усадил на тулуп ребенка, погрозил пальцем, — сиди давай, понял? Щас мамку твою достану!

Мальчишка как дикий зверёк только таращился, но реветь не стал. А шуршица уже подталкивала к охотнику девчонку...

Застрекотала возвернувшаяся сорока, зашумели-загудели голоса сородичей.

— Воибор! Держись брат! Мы идём! — впереди всех, с перекошенными от ярости лицами, чесали все шестеро его братовьев, с топорами и рогатинами наперевес.

Вечером вся пештера гудела новостью о пришельцах:

— И девка эта вся синюшняя, и кожа, и волосы и глаза — всё! Не иначе как змурги прокляли! — причитала баба Юква.

— А эти на Заклик-то придут? Негоже в такой день одним в дому быть!

— Сегодня Сосулин день, а никто не празднует! Всякое зло обсуждают, словно сговорились беду призвать! Безобразие! — сетовал дядька Зашкиряка.

— Слыхали? У этих-то всю деревню какие-то твари пожрали, только втроем и спаслись! Вот бы, сейчас рассказали как было…

— Ты что, недоумный? Опомнись! Кто про горе на Заклик рассказывает? Хочешь, чтобы оно на всех перекинулось? Праздник кончится, тогда все вызнаем, тризну по соседям справим, а сейчас молчи!

Вдруг все стихло. В залу вошла приютившая горемык Ожица, с мальцом за руку, за ней его мать Глашуня, и следом, сияющий как подсвечное зеркало Воибор с синеволосой девицей.

— Страсть-та какая! — пробурчала бабка Ежевиха разглядывая вошедших. — Волосы зеленые, глаза синие, фигура тошшая — ну чисто змургиня… Тьфу!

— Волосы-то тоже синие — задумчиво поправила мать Варничка — а вот кожа странная, да.

— Доброго Заклика и счастливого лета! — низко, до земли склонилась Глашуня.

— Пусть будут богаты ваши домы, как богата ваша милость! — коснулась пола синеволосая.

Малец поклонился молча, но тоже загреб ладошкой пол.

В зале одобрительно заворчали — вот это по правилам, уважительно!

— Дружи! — вышел вперед Воибор, — это вот Глашуня и сынок ее! Кукусь! А это, — чуть подтолкнул вперед себя девушку — Радолика! Теперь я им предстатель. Примите их, ибо пожрали гады неведомые всех их сородичей. Нам с этим после еще разбираться, а сейчас, примите гостей к празднику, будем веселиться!

Дед Моромых заулыбался, чуть поклонился гостям и указал на стол. Воибор подошел и выдвинул стол свободного ребра, обозначая тем самым, что пришельцы ему теперь не просто гости, а новые члены его рода. Так и уселись — он, рядом Ожица, и напротив, печальные, Радолика с Глашуней. Для Кукуся выдвинули маленький столик, да только он долго не усидел — удрал с мальчишками грызть сахарные сосули. Потихоньку праздник восстановился, зашумели-запели, дошло и до гадания. Шуршики достали свои серебряные корытца и принялись капать воском в воду — смотрели во что воск свернется и какое будет у гадающего здоровье в новом лете. Молодые пары капали одновременно и смотрели сойдутся ли восковые плюхи вместе и как дружно поплывут.

Принесли большое корыто и Моромыху. Тот важно встал, скрутил несколько тонких свечей вместе, что-то пошептал, зажег их и наклонил над водой. Тут же в воде стала нарастать лепешечка из витых разнооттеночных капелек. Лесовики смотрели на ритуал затаив дыхание. Только младшие ребятишки решились подойти поближе. Подбежал и Кукусь.

Дед Моромых что-то сказал дядьке Зашкиряке, тот достал большую черную свечу и начал лить воск с другого конца.

— Видите, то были мы, — пояснил новоприбывшим Воибор, — а то черное — это змурги. Моромых каждый год проверяет, столкнемся с ними или нет. Пока что, мы о них только байки слышали, а видать не приходилось.

Сначала две лепешки воска — коричневая и черная кружились друг за дружкой и не сталкивались, а потом вдруг, поплыли на встречу друг к другу. Шуршики даже привстали от напряжения — а ну как столкнутся? В этот момент, Кукусь быстро подскочил к корыту и ткнул пальцем в воду. Две лепешки всколыхнулись и странным образом объединились в одну.

— Ах!

— Вот, паршивец!

— Ты смотри, паразит какой!

— Ой! — понеслось со всех сторон.

Моромых даже сел от удивления, а малец, как ни в чем не бывало, стоял и лыбился.

Шуршики закричали, а Дед поднял руку и жестом велел всем замолчать. Замерла и мама Глашуня, выскочившая за сыном.

— Ну-ка, скажи, — обратился Моромых к Кукусю, — ты, зачем это сделал?

Малец пожал плечами и нахохлился.

— Ладно, — сказал вождь сам себе, — пойдем другим путем! Зашкиряка, вынь это и повторим!

Дядька Зашкиряка выбросил получившийся слиток и снова накапал в свой край черного воска, а Моромых накапал простого. Снова две плюхи кружились друг за дружкой, то сближаясь, то удаляясь.

— А теперь, суй палец! — скомандовал ребенку Моромых.

Уже все шуршики сгрудились вокруг них, чтобы ни мгновения не пропустить из нового гадания.

Кукусь с радостью снова ткнул пальцем в воду и снова плюхи соединились в одну.

— По-ра-зи-тель-но! — дед Моромых соскочил со своего стула и обежал вокруг корыта, разглядывая странный комок.

Лесовики разом повеселели и загалдели строя всякие предположения, что же это такое может быть.

— Зашкиряка! Повторим! — они снова все обновили и Кукусь уже собрался привычно ткнуть, но Моромых погрозил ему и велел сунуть палец в воду деду Талантию.

Талантий ткнул — и ничего не произошло. Два слитка так и плавали друг за дружкой. Постепенно, перебором узналось, что слитки слипаются, только если в воду пихают пальцы дети, а именно, Кукусь, Дорик, Грамка и Тиливанысь. На всех остальных, увы, никакой реакции у восковых лепешек не было.

— Сие, есть тайна великая и науке не известная! — поднял чарочку дед Моромых, когда Шуршики наигравшись снова уселись за трапезу. — Но, полагаю, связанная с этими четырьмя сорванцами! — старец сделал внушительный глоток. — И к добру!

— Ура-а! К добру! — салютовали лесовики, провожая четвертый, неожиданно сложный день Заклика.

На пятый день дурачились и становились плясать в пары. Семейные, понятное дело друг с другом, а холостые да незамужние в хороводах менялись. Одна Спорица, насильно ввела своего квелого Милада в семейный хоровод, да Воибор, на перемене пары не выпустил руки Радолики, утащил ее под веселый хохот товарищей на новый круг.

— Ишь ты! Похоже нашему Воибору все-таки сверкнула радуга, да из сугроба!

— Все как просил, как заказывал — потешались шуршики, глядя на то, какими глазами смотрит молодой охотник на свою синюшную.

Одни только Глашуня да Варника не веселились. Глашуня-то понятно — ее невыплаканное горе, все еще ожидало своего часа. А Варничка — к свадьбе уже настроилась и теперь зыркала на новую пару с ненавистью, да жаловалась матери, дескать как же так — все палочное гадание сбилось. Ведь это ей выпало быть замужней, а где теперь мужа брать, когда эта змурга явилась и все испортила.

— Не печалься, доча! Нельзя счас. А змургу-то мы одолеем, будет тебе Воибор, как миленький! — утешала Варку бабка Ежевиха.

Наступил шестой день Закликовой недели и последний день ветродуя.

Радолика, стесняясь, попросила у Ожицы выдать ей что-нибудь не нужное. Тряпочек там или бусинок с цветочками. Потому как, на первый день весны — последний день заклика, положено делать друг-другу подарки, а у них нет ничего с собой, вот она и попросила. Взаймы. Братина Мать к девице, понятное дело присматривалась — видно же, что сынку по сердцу пришлась. Девка красивая, хоть и необычная, теперь вот рукодельничать хочет — тоже хорошо. Выдала ей всякого лоскута, да ниток — пусть занимается. И Глашуня без дела не осталась — с утра принялась за постряпушки — решила завитки напечь к празднику и Кукусь вон, смышленый какой, сел рядом с мамкой, морковку трет. Сопит, а трет. Видно, что семья добрая, смирная.

Потому, когда вечером, с разговором приперлась бабка Ежевиха, Ожица хмурилась.

— Ты, только подумай, какие детки пойдут у Воибора с Варничкой! Он у тебя парень крепкий, ладный. Моя — красавица, умница. Не то что эта синь пришлая, — напирала своими достоинствами бабка, — и Моромых уже совсем старый стал — кому посох передаст? А я Воибора поддержу, его головой сделаю!

Бабка уселась с хозяйкой на одну тахту и теперь с каждым словом придвигалась все ближе и ближе к той, желая так сказать, достигнуть единения.

— Тю! — отшучивалась Ожица, отодвигаясь, — Дед своим детям-внукам посох не передал, а тут Борушке вдруг сунет?! Ты вспомни, посох-то абы кому в руки не идет, так что, рано ты Моромыха задвинуть хочешь.

— Да людь с ним, Моромыхом, ты скажи, будем детей женить или как?

— Да как же их женить? Если сами сговорятся, тогда и с добром, а нет — то как приневолить можно? — начала сердиться Ожица.

— Я те подскажу как, — гостья совсем было приобняла одной ручищей хозяйку, и вдруг заорала: — Ой, мамочки, пошто это?! А-а-а!

На ее руке, отставленной для упора, красовался яркий след от укуса.

— Кукусь! — ахнула Братина Мать.

— Паразит! — вскочила Ежевиха.

Кукусь, заливаясь радостным смехом, выскочил из комнаты, Ежевиха бросилась за постреленком и налетела на Воибора, только что вернувшегося с обхода. Тот смерил ее недовольным взглядом, кивнул и сказал:

— Мам! Там охотники привели чужака, тоже из побитой деревни!

— Ой, вот новость! — зачастила Ежевиха и бросилась, сладко улыбаясь, к дверям — побегу гляну, мы с тобой потом докумекаем.

— А как зовут чужака, не сказали? — прибежали на шум взволнованные Глашуня и Радолика. — Не Ярун ли? Может он?!

Но, то был Топтун, молодой крупный парнишка с волосами цвета меди и такими же веснушками. Шуршицы стрелой влетели в пештеру и горестно замерли. Потом, все-таки подошли, обняли парня и заплакали бы, если бы дядька Зашкиряка не захлопал в ладоши:

— Той, той, той — сегодня только смеёмся и песни поем! Последняя ночь Заклика!

— Вот и хорошо, вот и славно — видишь, у Радужки свой парень есть, а тебе Варничка судьбою назначена — ехидно защебетала бабка Ежевиха в ухо Воибору, когда он зашел в залу вместе с матерью и Кукусем и увидел, как Глашуня и Радолика повисли на рыжем толстяке. Молодой охотник нахмурился, дернул щекой, но ничего не ответил.

Шуршики снова расселись по столам-ребрам. Топтуна усадили рядом с Воибором — раз уж тот взялся опекать пришельцев. Охотник поначалу на гостя косился зло, но заметив, что Радолика рыжим не интересуется, остыл. Парень ел, пил и даже пытался печально пошучивать, а потом, осмелев после ревневого винца, тихонько спросил Воибора, что там, в копчике, сидит за красавица, рядом с противною бабою?

— Отродясь таких не видывал! Брови куницами, глаза угольками и стан весь — так и просится в руку, аж терпеть не можно! — жарко шептал красный от смущения Топтун.

Воибор, хотел было возразить, дескать, как же не видел красавиц, если вот, Радолика есть, но быстро смекнул, что ему такие мысли толстяка только на руку, принялся расхваливать Варнику на все лады.

— А баба, это мать ее, — добавил, как бы невзначай охотник, посмеиваясь над вытянувшимся лицом рыжего. — Но ты не боись, к своим она ласковая!

— Да я не боюсь, только она все выпытывала, выспрашивала. Радоликой все интересовалась…

На третьем круге песен, принялись вспоминать гадания — кому и что выпадало. Посыпались шутки и дразнилки — оставалось только дожить ночь, встретить рассвет и, благой зачин лета, можно сказать в кармане.

— А не будет у нас в этот раз хорошего лета! — вдруг, неожиданно для всех заявила баба Юква.

Враз наступила недобрая тишина. Шуршики замерли, ощущая, как липкий ужас охватывает их сердца.

— Знаете, почему воск соединялся? Из-за змургини. Вы думаете, это просто такая синяя уродилась? Нет. Она подобрыш. Глашуня с мужем её в лесу подобрали и вырастили. И если вы её тут оставите, нам добра уже не будет! — распалялась Юква.

— Цыть, баба! — не своим голосом гаркнул дед Моромых.

— Воля слова! — парировала ему Юква.

— Воля слова! — выкрикнули еще несколько шуршиков.

— Да с чего ты взяла, что Радолика змург? — Вскочил Воибор.

— А ты у Моромыха спроси! Он их видал, пусть скажет!

Все шуршики уставились на вождя в ожидании слова. Только Радолика сидела низко склонив голову, орошая стол слезами.

— На змургов похожа. Это так. Но воспитана шуршиками, значит наша по духу.

Пештера взорвалась воплями. Как водится, разделились на два лагеря — одни кричали, что надобно гнать, другие — что можно оставить. Заклик на глазах рассыпался.

— Радолика! — вдруг обратился к девушке Воибор — Люб я тебе?

— Люб! — еле слышно прошептала синеволосая.

— Глашуня! По праву матери воспитавшей, отдаешь ее за меня?

— Отдаю! — твердо ответила Глашуня и тоже поднялась.

— Ожица! По праву матери родившей меня, принимаешь ее?

— Принимаю! — гордо ответила Братина Мать вставая, и тут же подскочили все сыновья ее и их шурины, и тести.

— Бог мне судья, а заклик свидетель! Я беру в жены Радолику, кто бы она не была по крови, беру и обязуюсь любить и защищать до последнего своего вздоха! И кто отныне дурное на нее скажет — на весь мой род хулу воздвигать будет!

Послышались было возражения, но тут же послышались и подзатыльники, щедро раздаваемые старшими братьями Воибора.

Кукусь под шумок занялся Моромыховым посохом. Увидел вчера, как дед пускал искры и больше уже ни о чем не помышлял, кроме как добраться до заветной палки. Покуда взрослые ругались, уселся, подтянул к себе посох поближе и принялся возить пальцем по символам. Кукусю чудилось, что палка с ним разговаривает. Подковырнул какую-то буковку и открылась небольшая трещинка. Малец погладил ее пальцем, лизнул, а потом осторожно дунул. Снопы красных и синих искр вырвались из навершия, заскользили, озарили лица потрясенных шуршиков. От этих искр полилась музыка тихая, невероятная.

Дед Моромых протянул было руку, отобрать посох, да так и замер в изумлении.

Искры росли и расширялись, и закружились хороводом и уже достали до сводов пештеры и рассыпались дивными узорами. И прекрасные звуки ринулись сверху, словно бы песнь самого неба была в этой музыке. Потянулись за ней — заплакали души всех сидевших лесовиков и такое всех охватило умиление, что слезы сами текли не прекращаясь. И каждый вдруг вспомнил, что натворил дурного и устыдился, и захотел впредь делать только хорошее. И встал, и пошел мириться с тем, с кем был в ссоре. И влюбленные бросились к друг другу не в силах больше терпеть силы зова. А песнь пела, все усиливаясь и вот уже снова все узоры собрались в разноцветные искры и бросились в оконца цырьков и на встречу им хлынул солнечный свет и стихло все…

Наступил рассвет первого дня весны. Последний день Заклика, первый день протальника.

Кукусь бросил посох, начал тереть кулаками глаза, заревел и бросился к мамке. И покуда она его поднимала да жалела, заснул крепким сном здорового чада.

Шуршики все еще отходили от дивного видения, пожимали друг другу руки, поздравляли с неожиданной свадьбой и небывалым Закликом.

— Это что за гаденыш? — тихо спросила Глашуню подошедшая к ней бабка Ежевиха, кивком головы указывая на рыжего пришлого, который тряс руку Варнички не в силах от восхищения сказать ни слова.

— Топтун? — переспросила Глашуня, поудобнее укладывая на плече спящего Кукуся. — А, так это внук нашего головы. Хороший парень! Добрый.

— Головы, значит… Ага. — Ежевиха переменилась в лице — Ты, милая, не сердись на меня если что. Тоже мать, поймешь значит, — и уже обращаясь к Топтуну, потекла маслом:

— Ну что! С первым днем нового лета, так? А вот садитесь к нам, мы вас завитками угостим, вы таких завитков отродясь ни у кого не кушивали! Варничка, что стоишь, приглашай кавалера…

Дед Моромых на пару с дядькой зашкирякой вертели посох, нажимали на черты, терли пальцами узоры, но никакого отверстия, куда можно было бы дуть не находилось - вот те и камушек с веточкой сбылся...

Воибор с Радоликой сидели обнявшись, и принимали поздравления и подарки, как законная супружняя пара. Вдруг девушка встрепенулась и достала из рукава платья сверточек. С поклоном вручила его Ожице.

— Вот, спасибо вам и за приют, и за удочерение!

Ожица развернула и ахнула — это была небольшая ляпочиха — коврик-картинка из маленьких лоскутиков, восхитительной тонкой красоты.

Утро вступало в свои права и шуршики позавтракав, потянулись по своим куурням — отсыпаться, понимая и зная, что в этом лете вышел самый небывалый Заклик, что время наступило другое и ничего как раньше уже не будет. И что дед Моромых, вероятно, еще долго будет с ними вождем, по крайней мере до поры, пока Кукусь не вырастет…