Песня Большой Воды

Доводилось ли вам слышать о Пангее? Материке с историей, не имеющей ни начала, ни конца, существующем в вечном продолжении, где за убийственным светом, рассеявшим тьму, восходят новые тени, а бессмертие королей зиждется на одном лишь страхе его потерять.

Там в дремучих болотах среди изгоев, смертных, не жил, а прозябал в ожидании конца лесник по имени Бременгем с женой Дельмой и детьми: старшим сыном и двумя маленькими близняшками. По ночам он обходил дозором границы болот, выполняя наказ короля подмечать все странное, необычное, влекущее угрозу невесть какую и откуда неведомо. Едва ли он был уверен в том, что имея острый слух, превосходное зрение, встретившись с угрозой, сможет ее распознать – коль скоро неопределенное и неведомое может быть также и скрытым от самых чутких ушей и самых зорких глаз. И он бродил кругами по лесам тропами, исхоженными им самим, с мечом, никогда не покидавшим ножен.

Он опасливо косился на заросли гигантских папоротников, проходя у края болот, спешно отворачивался, загораживая слух от низкого, протяжного гудения топи, начинавшегося по обыкновению внезапно. Словно болота ныли от одиночества и, завидев путника, желали говорить. Но лесник не желал внимать их стонам и шел дальше проторенной тропой, где ведом был каждый малюсенький кустик до узнавания даже в кромешной темноте, шел, внимая лишь собственным мыслям.

Он, как и многие, слышал и часто думал о пророчестве, что обещало Героя, который придет с болот и положит конец власти Бессмертных. Судя по всему, предвестников его появления Берменгему и полагалось высматривать в ночном лесу. За работу платили, и он выступал в дозор. Ходить – ходил, но в пророчество не верил: в этих замшелых болотах отродясь ничего путного не водилось – что уж говорить о ком-то, способном бросить вызов правителям Пангеи.

Тем не менее, мысли его были как раз об угрозе – не той, далекой, от неведомого Героя, а той, что медленно подкрадывалась к нему каждый день, обступала кольцом. Угрозу источал сам лес. Будучи от природы осмотрительным, Бременгем, дабы не заплутать, никогда не отклонялся от своего маршрута. И вошедшая в привычку предсказуемость ночного, перетекающего в утренний, пейзажа его вполне устраивала до той поры, пока он не стал примечать в этой привычности некую неестественность и даже фальшь.

«Лес не меняется», - заключил лесник по результатам наблюдений, которые вел на протяжении недели. Дул сухой осенний ветер, порывами сдирая листву, но следующим вечером те же листочки Бременгем обнаруживал среди убранства тех же деревьев, точно пришитыми заново. И новый поток ветра обрывал их с ветвей, и спустя сутки лесник находил их на прежнем месте. Наутро не выступала роса, соломенные травы не гнулись к земле. Каждый осенний вечер провожал тот же пурпурный закат в одинаковый час и ни минутой позже. Казалось, лес застыл в осени навечно, и не было ей конца. Разве что болота пугали гулом всегда неожиданно. Да и та внезапность стала по-своему привычной, столь же неизменной, как осень и скованный ею лес.

Бременгему не с кем было поделиться мыслями – не стоило беспокоить родных несущественными и, вероятнее всего, беспочвенными тревогами. Не находя объяснений странной неизменности леса, он волей-неволей думал о ее причинах. Беспокойство становилось навязчивым, порой ему казалось, он сходит с ума.

Тогда он придумал выход, представлявшийся единственно возможным и оправданным логически: изменить что-то самому. Впервые за годы службы он решил отклониться от маршрута. Старый знакомый, пурпурный закат, по-особенному тревожно и медленно опускал на землю занавес, словно предупреждая, отговаривая, или лесник только теперь разглядел в нем советчика, или совет ему лишь померещился – ведь те же краски от вечера к вечеру появлялись и таяли неизменно. И Бременгем свернул с тропы, двинувшись навстречу уплывающему за горизонт пурпурному шару, мечом сражая непроходимые заросли, держался западной стороны.

Вскорости усталое солнце и вовсе исчезло из виду, а оставшийся без присмотра лес укрылся в тенях непроглядной ночи. Бременгем шел вперед, пока что не понимая, а лишь желая понять, почувствовать, меняется ли мир вокруг, или он проходит тот же замерший лес неизведанным доселе путем, что не прибавляет жизни ни лесу, ни путнику.

За время повторений исхоженного пути все то в лесу непознанное, время от времени напоминавшее о себе мучительными для слуха и ужасающими воображение звуками, далекими, не относящимися к самому существу под именем Бременгем, принимались им за нереальное, то есть не имевшее и не способное иметь сколько-нибудь значимое влияние на его бытие. И теперь проникнув вовнутрь, в самую сердцевину леса, Бременгем очевидно не ожидал столкнуться с тем, что доселе считал вымыслом.

Внезапность! Когда-то отдаленно касавшееся слуха гудение в лесных дебрях сильнее и явственнее нагнетало страх и вдруг отозвалось громом посреди ясной ночи, дрожь земли обездвижила тело, комок леденящего ужаса застыл в горле, неспособном выдавить крик. То ли появление путника пробудило чудище, обитавшее в сердце болот, то ли сам путник ненароком застал час его пробуждения, - так или иначе почва стремительно проседала под ногами лесника, под низким давящим гулом, идущим из глубины недр.

Лесник был уже по колено в болотной жиже, когда обнаружил, что все вокруг пузырилось и булькало. Он хватался руками за кусты – все подряд, какие удавалось поймать, но и те мгновенно заглатывала ненасытная бурлящая жижа. Он зачем-то скинул с плеч узелок, тот, что все время носил с собой, отбросив на сушу, на безопасное расстояние, как казалось ему, и все время смотрел на него, пытаясь выкарабкаться сам. Мимоходом он заприметил возле узелка черную птицу (должно быть, вОрона), которая на удивление проворно принялась «строчить» клювом по веревкам, потихоньку ослабляя узел.

«Пшшшла прочь», - тяжело дыша приговаривал Бременгем, едва сумев ухватиться за обрубок поваленного дуба, ответствовавший натиску угодившего в топь лесника ворчливым треском. По-видимому, птица невысоко оценивала шансы человека выбраться из трясины, потому как благополучно справившись с завязками, как ни в чем не бывало по-деловому сосредоточенно потрошила узелок. Тем самым волей-неволей птица будила в человеке дремавшее без цели чувство ярости, граничащее с лютой ненавистью. Он кипел злостью, отвергая все и вся: проклятый лес, ненасытную топь, наглую пернатую, и главное, безвременную смерть, подступавшую ближе и ближе.

То ли болото, распаренное в кипятке ярости, как-то само собою высохло, то ли мертвое дерево, отплевываясь влажной корой, вытянуло-таки лесника на сушу, Бременгем вдруг обнаружил себя прямо у узелка, присвоенного нахальной птицей. Он лежал ничком на сырой земле, вдыхая зловоние потревоженной гнили стоячих вод. Неужто выбрался? Перевел дыхание, но сколь ни старался, не мог унять отчаянно бьющееся в груди сердце. Он поднял голову. Взгляд остановился на узелке что он так яростно жаждал спасти. На что он сдался леснику? Выпотрошенное содержимое узелка разбросало по илистому берегу: ломоть хлеба, трубка и кисет для табака, холщовый мешочек с огнивом, фляга с водой, да ключ от дверного замка.

«Да ведь это вся моя жизнь…» - философски заметил Бременгем, оглядев нетронутые вороном (все-таки это был он) вещи. Потянулся к мешочку, с помощью огнива поджег трут, прикурил трубку.

Все это время ворон, занявший трухлявый сучок того самого спасительного дуба, не сводил с лесника внимательных глаз. В отличие от ворона рассиживаться леснику было некогда. Промокший насквозь он начинал подмерзать. Стоило ему, собрав с земли вещи и уместив их обратно в узелок, выдвинуться от болота как пернатый наблюдатель не преминул последовать за ним.

«Небось, помышляет поживиться, ежели меня снова угораздит провалиться в трясину. Нетушки – такого удовольствия я ему не доставлю», - рассуждал Бременгем. Хорошенько поднатужившись, отломил от поваленного дерева здоровенный сук, с помощью него обследовал почву перед тем, как сделать следующий шаг.

Растерявшись впотьмах, он не сориентировался, с какой стороны болота вылез и не знал, куда дальше держать путь. Решил идти строго прямо – по его расчетам, если он, не отклоняясь, будет двигаться по прямой линии, то рано или поздно выйдет на тропу, годами по кромке леса исхоженную им самим.

Так он шел напрямик с узелком за плечами, палкой прощупывая почву, мечом срубая паутину непроходимых зарослей, не петлял, не сворачивал. Шел… И час шел чередой за часом, но искомая тропа все не появлялась. Он уже не пробовал почву, а, обессилив, опирался на палку, как на костыль.

Что-то заставило его остановиться: похоже, там, вдали обозначился рассвет. Так решил Бременгем, коль скоро деревья впереди приобрели ясные очертания, а сквозь ветви в вышине проступала белизна облаков. Поддавшись порыву, забыв об осторожности, он отбросил «костыль» и со всех ног ринулся вперед. Но вскоре вновь застыл как вкопанный. Так как встретил он вовсе не рассвет – свет был холоден, и отражала его белизна искрящегося снега, который он издали принял за облака. Здесь заканчивался лес и перед взором расстилалась снежная равнина под звездным небом ясной нескончаемой ночи.

Бременгем, разочарованный и очарованный одновременно, завороженно оглядывал простор. Рядом на снег, не таясь, приземлился осмелевший ворон.

«Мир меняется…Там настоящий мир… - лесник указал рукой вперед навстречу снегам. – В тот мир давно пришла зима. Я знал. А это, - лесник ткнул пальцем в сторону леса, - обман, химера». Он говорил неизвестно с кем, должно быть, сам с собою, не ожидая ответа. Тем сильнее встрепенулся он продрогшим телом, услыхав невесть откуда взявшийся голос:

- Ты хочешь знать, где потерянная тропа?

- Я хочу знать, где запад – неожиданно для самого себя ответил Бременгем.

И словно откликом на сказанное им в заснеженной дали расступился туман, обнажив нависавший над землей солнечный диск, тот заливал линию горизонта едким пурпуром.

«Снова закат… Или я сутки блуждаю по лесу», - говорил себе Бременгем, не сводя глаз с ворона, который будто застрял когтями в снегу и поминутно вертел головой: то оборачиваясь назад, то выжидательно поглядывая на человека. Поведение ворона заставило Бременгема оглянуться – позади остался задремавший, так и не дождавшись прихода зимы, лес. Краски уснувшей осени в изобилии застлали окружную тропу, окаймлявшую опушку, но это несомненно была она, тропа, годами исхоженная лесником, ее невозможно было не узнать. Оставалось дивиться: как Бременгем не приметил ее сразу? Теперь известен путь домой, и можно возвращаться проторенной дорогой.

Но Бременгем не спешил поворачивать. Не спешил к Дельме, ребятишкам, - от них, от одури повторявших друг друга дней он еженощно уходил в дозор, где едва не тронулся умом, наблюдая лес, закоченевший в вечной осени. Тому миру, куда он мог вернуться, нечем было его удивить – только свести с ума недвижением. Не от лесного болота несло затхлостью – вовсе нет (во всяком случае, не от него одного), а от всего мира, его мира, что сам он закольцевал вновь найденной, но отныне ненавистной тропой вокруг проклятого леса, где он все знал наперед, и это знание год за годом угнетало его. В то время, как неизведанное, нечто несоизмеримо большее, переменчивое как все настоящее, ускользало с уплывающим за горизонт пурпурным заревом запада среди звезд, рассеянных по небу торопливой ночью.

Повинуясь нахлынувшим чувствам, о коих не подозревал ранее, в предвкушении неизведанного он было двинулся на запад, навстречу снегам, но подкравшаяся к сердцу дрожь остановила, и он не сумел сделать шаг. Его до костей пронял холод. В мокрой одежде далеко не уйти.

Похоже, он чересчур громко думал, или же ворон, до поры не покидавший насиженного в снегу места, вдруг ни с того ни с сего сорвался ввысь, нацелился немного в сторону и точнехонько опустился на какое-то престранное дерево. Одиноко раскорячившись, оно громоздилось у белой полосы, и было оно сплошь засыпано снегом.

Бременгем подошел ближе, прогнав ворона, стряхнул снег и ахнул от удивления: «Никакое это не дерево, а пугало! Пугало и есть!». Расклешенное пальто с залатанными грубыми стежками рукавами болталось на длинной жерди, поверх которой нахлобучена широкополая шляпа. Бременгем прикоснулся к плотной ткани: влажное снаружи от снега, внутри пальто оказалось сухим и довольно-таки теплым наощупь. Не раздумывая, Бременгем снял вымокшие одежды, бросив старье на снег, а сам облачился в наряд пугало. «Пускай чучело, зато в тепле», - приговаривал бывший лесник, напяливая заодно и шляпу.

Шутовской наряд прибавил ему задора и прыти – Бременгем весело поспешил на запад, как вдруг остановился, спохватившись – ведь вместе с одеждой он скинул и узелок. Оглянулся – над узелком кружил приятель – ворон, не пытался выпотрошить содержимое, даже не трогал веревки – просто кружил, а затем взмыл в вышину и вскоре, опередив человека, уже летел на покидающий землю закат.

«Видно, и тебе моя жизнь больше ни к чему…Раз так, то и мне не стоит сожалеть о былом», - проворчал Бременгем и, примирившись с утратой, двинулся дальше. Задора, заимствованного от «обновок», хватало пока снег был по щиколотку. Когда же сугробы достигли колена, и снег холодными комьями стал забиваться в сапоги, а горизонт исчез за белой пеленою тумана, Бременгема охватила паника. «Я всегда могу … вернуться», - утешал он себя неуверенно. Страх заставил обернуться. Тот же страх сомкнул ему веки, не давая смотреть. Великим усилием воли Бременгем распахнул глаза: что виделось позади? Ни намека на покинутый лес – слепящая гладь снежной равнины – куда ни посмотри!

В отчаянии Бременгем зарыдал, а тело его в каком-то своенравном безумии принялось вертеться на месте волчком. Неистово кружилась голова, перемешивая мысли, и землю, и небо. Снежный полог оказался наверху и, соединившись с необычайно низкими звездами, накрыл Бременгема. Все в его уме соединялось со всем. Так стирались границы…

Очнувшись, он смотрел вокруг и не понимал, где кончается он сам, а где начинается снег, россыпь звезд на черном саване неба и где-то в вышине летящий ворон, - все сливалось в единое целое, все единилось с ним, было им, и он был всем, что только был способен охватить взгляд, всем, что хоть краешком могло коснуться его чувств и даже больше: он был всем, что когда-либо видел и чувствовал, а также тем, что ему еще предстояло познать. Ни влажные комья в сапогах, до онемения морозящие пальцы, ни сугробы, ни вдобавок хлынувший ледяной ливень, как лезвием полосовавший кожу, - ничто больше не было помехой, коль скоро, будучи неотделим, он сам являл собою средоточие помех.

Он выдохнул, отдавшись безразличию и усталости, и разлепил глаза. У края западной стороны он узнавал Большую Воду. За слегка припудренным поземкой голубым сиянием льда, что искусно прикидывался равниной снега, открывался океан. И нет - закатное солнце не уходило – оно погружалось… В слепящий синевой, глубже всех на свете морей, средоточие неудержимой силы, всесокрушающей и освобождающей, океан забвения, океан Хаоса…Касание приливных волн позволяло слышать его музыку. Звук доносился из неисчерпаемых глубин, и волны уносили Бременгема туда, где кончается звук, подобного которому не существует нигде на Земле.

Сложно было представить себе, что есть нечто большее, сильнее и глубже океана, но песнь Большой Воды обещала, что есть. И Бременгем хотел знать, а следуя за звуком, понял, что других желаний не имеет. В монотонном дребезжании, подобно усидчивому рыбаку у мутной воды, он улавливал обрывки фраз: голоса миров, неизвестные наречия. Будто невидимые двери открывали перед ним сокровища, богатство которых не снилось и королям, шедевры искусства за гранью изящества, сверх всякого мастерства, доступного постижению разумом человека, дворцы изысканной архитектуры, высотой достигавшие престола небес, и людей, много людей и столько же судеб, и Бременгем постигал каждую из них, будто проживал сам.

Образы менялись. Едва узнанные, растекались по океану, утрачивая целостность и форму, и тотчас на их месте возникали другие, и те столь же стремительно расходились кругами по воде. Перед ним проплывали тысячи книг, и он жадно зачитывал каждую как кладезь бесценных знаний различных миров и его мира, в частности.

Он видел множество воинов, но невзирая на их доблесть и бесстрашие, ни один не годился на роль обещанного легендой Героя, способного повести за собой изгоев с болот и сокрушить властителей Пангеи. Тем не менее Герой был узнан. И бывший лесник от души смеялся над собою прежним и так же от души рассмеялся бы в лицо скудоумным властям, допускающим хоть на миг мысль о том, что Героя можно остановить. «Ни одна мать не выносит такое дитя…, - приговаривал Бременгем, смеясь, - Если будущего Героя и родит болото, то настоящим он выйдет только изокеана – лишь в водах Хаоса множество судеб сольются в одну».

Знаний, почерпнутых из глубин, хватило бы на несколько жизней – Бременгем не мог не поддаться порыву изменить хотя бы одну. Глупо было позволить, чтобы добытые из вод знания пропали зря: его семья, - Дельма и ребятишки, заслуживали лучшей жизни. В его уме вырисовывался четкий план: как, предложив королю Пангеи знания других миров, он заслужит почет, переберется с семьей из болот в столицу, где они вместе заживут наравне с Бессмертными, а того и гляди, сами бессмертие обретут. Тогда он впервые за все пребывание в водах задумался о пути назад.

Впереди кристаллами льда застыли воды, где в ледяных скульптурах запечатлели себя осколки миров: будущее - непроявленная, скованная в ожидании своего часа сила. Бременгем понял, что это будущее, так как вдруг увидал в кристаллах себя: изможденного, старого, в рваной одежде, ни живого, ни мертвого – но…безумного, с затуманенным взором, обращенным в никуда. Его туловище раскачивалось туда-сюда в ритме, который задавал странного вида музыкальный инструмент[1], - старый безумец самозабвенно играл на нем, прижимая к губам.

Он ужаснулся увиденным. Сияние запада вмиг утратило привлекательность. Он жаждал вернуться, чтобы вернуть и не допустить. Но как капле не изменить течения реки, так и Бременгему не суждено было повернуть воды океана вспять. Несмотря на то, что ему довелось черпать из колодца премудростей всех миров, каким он все же оставался наивным, если мог вообразить, что сможет выстоять против течения вод Хаоса и даже пойти наперекор им.

Он обернулся, и течение встретило его безудержным ревом всеохватной силы и… сокрушило, всей тяжестью ледяных волн пригвоздив к самому дну. Бременгем думал, что сумеет встать, опереться ногами-руками о песчаное дно, оттолкнуться и всплыть. И тут он столкнулся с новым потрясением. Думать – подумал, а как дошло до дела…Тех самых рук, ног, о которых думал, - оказалось, что их нигде не видать: остались от них лишь призрачные чувства, воспоминания об усталости и боли, да мыслеформы, что возникали в той же памяти, в ней родимой и…нигде более, ни здесь, ни сейчас. И то не могло считаться верным, потому как Хаос (где нет ничего постоянного) не признает никакого «здесь» и «сейчас».

«Как давно я вошел в океан?» - задавался вопросом Бременгем.

- Ты шагнул в океан, когда оставил узелок у опушки, - в песне Большой воды он расслышал ответ. – По доброй воле отказался от того, что составляло тебя самого. Все, что попадает в океан, становится его частью, нераздельной с ним, исчезая как самое.

Как заблуждался он, когда, как мнилось ему, очнувшись в снегах, не в состоянии различить границ себя самого и видимого им мира, вообразил, что он – и есть мир. Нет, увы, все было с точностью до наоборот. Границ не существовало, потому как он сам, Бременгем, бывший лесник, перестал существовать, в отличие от мира, снегов и бесконечного океана с неисчерпаемыми знаниями, вдохновенными образами, невоплощенными идеями, отголосками великого множества разумов, осколками судеб, - существовало все: и пурпурный диск, уплывающий на запад, - все в закатном блеске западной стороны, - все, кроме него самого.

«Но кто в таком случае сознает, понимает, желает изменить мир, людей, что опрометчиво оставил? Кто задает вопросы, вопреки данному обещанию, сожалея о былом?»

- Все просто, - кому-то отвечали воды. – Океан. Ты постигал тайны других миров. Они открываются каждому, ступившему в океан, каждой частице целого океана. И твои воспоминания, мысли, чувства, весь опыт, скопленный за жизнь, - твой «узелок», как те книги доступен каждому, кто входит в океан. И ты как те, теперь читаешь свою книгу сознаешь себя, как будто все еще жив и ходишь по земле, читаешь, сам являясь частью целого океана, как любая другая его часть. Океан позволяет памяти Бременгема быть.

Но Бременгем (или же то, что помнило о нем) не хотел быть, он не соглашался просто довольствоваться знаниями, сознавая их бесполезность. Он хотел проявить. И зная многое, понимал: для того, чтобы проявить почерпнутое из Хаоса нужен человек – не мудрец, не Герой – просто человек из плоти и крови, что ходит по земле и дышит воздухом, а человеком Бременгем уже не был.

- Возврата нет? – в который раз допытывался он у вод.

- Лесник по имени Бременгем разметал себя на части в океане – вновь отвечали терпеливые воды. – Из частей не собрать целое. Что вернется – никогда не будет Бременгемом. Вне океана разрозненные лоскуты памяти не собрать воедино. Разум в целости не возвратить.

Бывший лесник упорствовал, будоража волны:

- Значит, надо найти исток. Откуда-то ведь все это берется? - Он смотрел на далекие льдины, высвеченные спящим на дне солнцем запада. – Всему есть начало. И океану… И где-то, может быть, за океаном, есть нечто большее, есть настоящий мир, настоящий я…

Воды хранили молчание. Бременгем решил, что нащупал суть. Ему снова слышалась музыка. Теперь звук проходил сквозь него, пронзая насквозь, монотонно дребезжал, выставляя напоказ его полую суть, пустоту, заполняемую переменчивыми образами текучей воды. Бесполезно вступать в противоборство с Хаосом – с ним можно только слиться. И Бременгем, а точнее то, что представлялось им, отдался океану, растворился в потоке глубоководья, чтобы иметь возможность коснуться каждой из его частей и отыскать исток, следуя зову музыки.

Звук нарастал, громче и громче, довлел, оглушая, и, наконец, сделался невыносим настолько, что даже волны бежали от него, оставляя пропасть. И в этой зияющей дыре на краю океана в слепящем сиянии уснувшего на дне солнечного диска источник звука обретал форму: за перепуганными песчинками показался предмет, похожий на ключ, его металлический язычок дрожал, заставляя расступаться волны, - предмет открывал двери миров.

Пораженные звуком, осколки сознания Бременгема распадались, гонимые набежавшими волнами к трескучим льдам запада - он понимал и принимал цену- ради единственной заветной цели – войти в открытую дверь, выбраться из вод, забрав то, чего способен коснуться, и… будь что будет!

В потоке единения всего со всем, где личное стирается, поглощенное чем-то большим, становясь частью той самой единой всепоглощающей силы, Бременгем мог постичь суть любой вещи, как постигал знания из открывшихся ему книг, будучи бесформенным, ничем и никем, обрести любое угодное свойство, принять любую форму. Забавно, но из всего возможного память Бременгема, принадлежавшая океану, напоследок явила образ ворона с болот, что навязался ему в провожатые…

Так во впадине на песчаном дне дотянулся он до источника песни Большой Воды, порывом духа тронул металлический язычок, отворяя дверь. Так в крике ворона он узнал собственный. И крик, соединившись с оглушительным монотонным гудением диковинного инструмента, разрывали слух, рассекали волны, пространство и время на «до» и «после».

***

Ворон парил над водами, держа курс на восток, прочь от голубого сияния льдов западной стороны. Он не знал большего счастья, чем вот так свободно пролетать над океаном, не касаясь воды, отражаться в ее зеркалах. Он откуда-то знал: глубина – смерть, а свободный полет не может длиться вечно – он искал берег. И берег явился ему землей, запорошенной инеем, в сумерках наступившего утра и деревьями, голыми и смурными, без счета. У опушки были разбросаны вещи. Ворон кружил над ними со странным чувством, что вещи принадлежали ему. Неумолимо утекало время, не давая ворону как следует поразмыслить – время возвращало человека…

Вряд ли человек помнил имя, на которое мог бы откликнуться, позови его кто – имя унесли воды. Он был в обносках, усталый и грязный, на коленях – старый узелок и в нем – ничего, разве что кроме странной штуковины, похожей на ключ. Человек приложил вещь к губам и пальцем тронул металлический язычок – инструмент задрожал, и дрожь отзывалась музыкой, да не только в нем: звук касался всего, что он видел и чувствовал вокруг и даже за пределами всякой видимости и чувств.

Человек не помнил ни имени, ни рода, ни семьи. Как и ворон, он двигался на восток, через лес, замерший в вечной осени. Его разум со всеми знаниями, идеями, смыслами остался в океане навсегда. С «ключом», открывающим двери, ворон вынес крупицы: о них помнил, думал человек, бредущий через лес. Думал о том, что есть один мир – настоящий, все другие… - он не помнил о них… Думал о неведомом Герое, слепленном из осколков. Знал, что, играя музыку, может открывать двери, но не знал, куда и зачем. Он шел, играя, из мира в мир, понимая, что где-то есть настоящий, в негасимой надежде, что в свободном полете возносил к небесам черный ворон, когда наставал его черед.

[1] Здесь и далее под музыкальным инструментом автор подразумевает варган