Песня настоящей любви

После выступления – отдельный столик. Бутылка охлажденного шампанского, бутылка виски, набор фруктов, мясная нарезка. Стол сервирован на шестерых, хотя здесь он выступает не впервые и ещё ни разу за его столом не было больше двух человек. И всё равно, каждый раз – шесть комплектов посуды, шесть наборов столовых приборов. Предосторожность, чтобы не оскорбить именитого артиста – чтобы не подумал, что не верят в его свиту, не ждут гостей и друзей у его стола? А того, что он всё равно оскорбится, увидев в четырёх заведомо лишних комплектах издёвку, они не боятся? Усмехнулся, налил виски, глотнул, оторвал виноградинку. Скоро появится Регина, подтвердит, что все дела завершены и тогда можно будет ехать домой. Или не ехать, остаться и пить здесь – какая разница? Закинул ягоду в рот, раздавил, прижав языком к нёбу. Откинулся на стуле.

Клуб как клуб. Как сотни других, что он видел до этого. Как сотни, где он до этого выступал. Каждый из них с оригинальным, обязательно тематическим дизайнерским решением. Этот эксплуатирует космос, оправдывает тематикой космические цены. Девчата на пилонах без белья, но в шлемах. Дорого, престижно. Статусно. Его и не зовут в другое. Он такой же атрибут дорогого и престижного, символ статуса: как оформление, как вензеля в меню или, вон, диджей Вэйв. Вася обычно играет в конце ночи, но приезжает, если расписание позволяет, на начало программы – готовиться. Увидев Антона за столом, заулыбался, подсел уже готовый.

– Поздравляю, Антоха, тридцать пять лет – это, конечно, срок! – Диджей Вэйв выбрал себе бокал, потянулся к шампанскому, но, передумав, схватил за горло начатую бутылку виски и щедро налил себе. Хлебнул из бокала. – Особенно, учитывая, что за последние две трети этого срока ты ни одной приличной песни не написал…

– Ты бы притормозил, может? Тебе ещё на сцену подниматься, а ты уже бредишь… Ты о чём вообще, дорогой? – Беззлобно переспросил Антон. Реагировать на шпильку диджея было откровенно лень. Последние несколько лет они с Василием практически на каждом мероприятии пересекаются, таких артистов, что стабильно в цене и в статусе, не так уж и много, все к подначкам друг друга привыкли. Вот и сам Вася на намёк о излишне принятом не обиделся. Лишь усмехнулся и допил из бокала.

– Я должен быть на одной волне с моей публикой! Это всё – ради искусства, но ты-то, поди, уже и не помнишь, что это за зверь такой… И ещё, я смотрю, себя не читаешь? Зря – между прочим, ты хорошо пишешь. Может, не лучше, чем поёшь, но сами тексты точно лучше всего, что ты пел все последние годы…

Мастерски замаскировав слабость в ногах и потребность в дополнительной опоре за дружеским хлопком по плечу, Вэйв поднялся. Выбрал взглядом в зале новую жертву из числа знакомых, помахал, зафиксировал и, пошатываясь, направился к цели.

– Где читать-то? – Без особой надежды быть услышанным бросил Антон в спину удаляющегося диджея. Однако, Вася ответил.

– В «Дневнике».

Ответ Вэйва заставил Антона удивленно приподнять бровь. Регина превыше всего ставила эффективность, странно, что она держала сммщика на «Дневнике». Как платформа «Дневник» давно утратил былую популярность, став тихой гаванью для графоманов и любителей старины. Или именно они и есть теперь его аудитория? Да ну… Он старый, конечно, но неужели настолько? По прикидкам Антона, у него было ещё около получаса до появления продюсера, может чуть меньше. Не утруждаясь перекладыванием еды на одну из порционных тарелок, пододвинул к себе всё блюдо с мясной нарезкой, нашёл в смартфоне блог в «Дневнике» от своего имени, пригубил из бокала. Можно и почитать, пока убивает время.

«Сегодня знаменательный для меня день. В это день тридцать пять лет назад я впервые выступил как настоящий артист. В этот день я стал профессиональным артистом.

Это был городок где-то в Воронежской области. Дом культуры, концерт в честь какого-то надуманного повода, ничего нового, вроде дня молодёжи или дня города. Организаторы хотели освоить бюджет, распилить средства, естественно – вот и безответственно, наугад, набирали практически всех подряд. Не концерт, а парад самодеятельности, какой-то: брали людей из любой секции, из любого кружка, из любой помойки. Каким-то чудом моя команда достала и нам приглашение. Возможно, и вправду, нашли на помойке выброшенное без сожаления кем-то чуть более именитым, например гармонистом дядей Сашей, давно пропитым, всеми забытым бывшим артистом нашего местного театра, теперь играющем во время остановок на баяне в вагоне плацкарта… Мы тогда многое находили в мусоре – от еды до одежды, и только чудом, а может, просто по молодости, не теряли надежды.

Много мечтали, всё в пустую. И вот он, шанс. Впервые. Наяву. Я выхожу пятым, пою, должен спеть, «Без боли» ­– помните, несколько лет спустя, эта песня выйдет на моём первом студийном альбоме? Волнуюсь. Забываю слова, теряю голос, стараюсь без слёз, но обидно до боли. Стрессую. Теряюсь, теряю силы. Уж насколько тогда невзыскательная публика пришла, но даже она, увидев на сцене вместо певца – птенца, возмутилась... Вряд ли там были помидоры, и тухлые яйца вряд ли в меня летели, но всякий раз, вспоминая, я чувствую шлепки по коже, чувствую жжение. Сейчас, тридцать пять лет спустя, мне кажется, что у меня в тот момент просто разыгралось воображение. Но крики точно в меня летели самые оскорбительные. И слова, и плевки… Для новичка – ситуация отвратительная. А я стоял – потерянный в свете прожекторов, напуганный, один против беснующей толпы, слышал, как они кричат и думал. «Вот они, вот ты. Вот ты, я – на сцене, будущая звезда. Они пришли тебя слушать, ты настоящий артист»… И спел–таки. Конечно, спел и даже выступил на бис…

Шучу, не до бисов. Не то чтобы мое пение волшебным образом усмирило публику, очаровало зрительный зал. Ничего подобного. Меня провожали свистом. Меня перекрикивали, мне улюлюкали, конечно, это был полный провал. Но это был самый первый провал на самой настоящей сцене, это был первый раз, когда я на самом деле почувствовал себя артистом, первый раз ощутил, что стоять на сцене – всё равно, что на краю пропасти, почувствовал, как смешиваются страх, восторг и печаль… А сейчас я не помню даже какой это был город, помню только, что где-то в родной области. Жаль».

– Поворино… – Вслух сказал Антон и отложил телефон. Оказалось, что его бокал незаметно опустел, а людей за столом, наоборот, прибавилось. Регина, как всегда, работала. Возле неё волшебным образом появилась чашка кофе, на столе лежал раскрытый блокнот, сама она что-то стремительными касаниями иссохших пальцев набирала в телефоне. Как будто сидела здесь давно. Всегда. Услышав его голос, продюсер подняла от телефона тонкое острое лицо.

– Что?

– Посёлок назывался Поворино… Помнишь, куда мы впервые за деньги выступать ездили?

–А… Было дело… – Регина усмехнулась, вспоминая. – Тебе ещё гонорар выплачивать не хотели, сказали такого отстоя они не ожидали. Как мы с Валериком дрались с ними за эти деньги, ты не представляешь…

– Да? – Антон повторил себе виски и, аккуратно открыв шампанское, налил Регине. – Вы не рассказывали…

– Тебе и так стресса в тот день хватило, – женщина махнула рукой. – Чего ты вспомнил сейчас это вообще?

– Так я, оказывается, в «Дневнике» объявил, что у меня годовщина этого выступления. Тридцать пять лет. Я и не знал, что «Дневник» веду…

– Ты всё ведешь, – Регина попробовала шампанское и, отставив бокал, выбрала кофе. – Мы охватываем самую широкую аудиторию. А аудитория «Дневника» любит сентиментальные истории.

– Это да, – Антон попробовал отвергнутое женщиной шампанское, поморщился. – Надо убрать из райдера, ни ты, ни я его всё равно не пьём… Но там, кстати, кто-то очень хорошо написал, словно правда там был. Я, прям, заново пережил тот вечер. У нас там что, кто-то из старой команды?

Регина хмыкнула.

– Представила сейчас пузатого облысевшего Валерика, любовь мою первую, ведущего блог от твоего имени… Аутентичненько! – Она устало потёрла глаза. – Нет, конечно. Вряд ли. У меня пиар-агентство одно есть на подхвате, мы с ними уже лет пять вместе работаем, кто-то от них и ведёт. Кто – я не вдавалась. Узнать?

– Поинтересуйся, почему нет… – Антон мечтательно покрутил бокал по столу. Текст разбередил воспоминания, всколыхнул его душу. Это было необычно, ему хотелось продлить ощущение. – Значит, получается, у нас с тобой юбилей в некотором роде?

– Тридцать пять лет – дата некруглая, – Сухо отрезала Регина, убирая, наконец, телефон в сумочку. Оценила изрядно опустевшую бутылку виски. – Так, говори сейчас, Воронцов, мне, пока не поздно, отменить утренний эфир на радио?

–Да не, – Антон, проследив за её взглядом, смутился. – Это Вася ко мне подсаживался. Скоро поедем…

Оставшееся от статьи приятное ощущение, будто он окунулся в свою юность, постепенно развеивалось. Он снова сидел в этом престижном ночном клубе на вечеринке каких-то статусных людей. Статусный артист, которого очень давно не закидывали помидорами и тухлыми яйцами, даже воображаемыми. Давно не испытывавший ни страха, ни восторга. Только печаль – да и ту изредка.

Ночью снился тот концерт. Он на сцене. Один. Голодный, маленький, на тонких ножках. Действительно, юнец. Птенец. Цыплёнок. Сцена ДК превратилась в амфитеатр. Люди везде, со всех сторон, толпа беснуется. Толпа требует крови. Он оборачивается в поисках поддержки, но поддержки нет. Регина в паре с облысевшим обрюзглым Валериком бьются с огромным мускулистым организатором. На организаторе нет ничего кроме чёрных стрингов. Зато в руках – длинный меч, и он умело крутит им, нападая. Валерик пытается достать меч трезубцем. Возбужденная схваткой Регина мечется, покусывает губу. Ищет возможность поднырнуть под руку противнику. Они увлечены своим боем, им не до него. Он один. Толпа возвышается над ним, тьма нависает над ним, тьма тянется к нему. И он делает единственное, что может – начинает петь. Отчаянно, самоотверженно, словно в этом его единственный шанс на спасение. Он поёт. Толпа успокаивается, тьма замирает. Распадается на зрительский зал. Где-то там в глубине этого зала светится красная точка. Букет роз – яркий, горящий, притягивающий внимание. Кто его держит? Сцена кружится, всё плывёт перед глазами. Он поёт. Поёт этой красной точке, этому букету – благодаря этой точке он не один…

Проснулся с больной головой. Какое-то время лежал, не поднимаясь – кровать, словно продолжение сцены, кружилась. Да уж, давненько он снов не видел. А тут сразу кошмар! Впору обеспокоиться, но он, наоборот, обрадовался, взбодрился. Значит, есть ещё эмоции, значит, не совсем мёртв внутри, вопреки утверждениям некоторых критиков. Жив, курилка! Поднялся, вскочил даже с кровати, весело подмигнул отражению в зеркале. Под приготовленный заступившей на смену домработницей утренний кофе прослушал голосовые от Регины: водитель будет ждать в полвосьмого, сама она подъедет прямо в офис радиостанции – если опоздает, там получасовой эфир, петь не надо, просто поговорить. Потом поедут на фотосъёмку, потом интервью для журнала и вечером два выступления. Пока слушал голосовые, представлял Регину из сна: как всегда собранную и деловую, но одновременно разгоряченную, потную, увлеченную боем. Полную жизни. Когда-то она была такой. Давно. Сейчас от неё тоже ничего не осталось. Никакой жизни, только бизнес. Впрочем, ей повезло больше, чем Антону, у неё хотя бы муж есть. У Антона же никого. Только он сам. Удалил сообщения. До прихода машины оставалось сорок минут. Открыл «Дневник», нашёл вчерашний текст…

Очнулся от звонка водителя. Странно, Антон как будто провалился в воспоминания, только при этом воспоминания не совсем его. Но и не чужие. Текст подавал события не так, как их помнил Антон, и не так, как он сам бы их пересказал, но при этом звучали в тексте явно его интонации, его настроения, никто другой не смог бы их уловить и вычленить. Будто кто-то перепел его песню. Хорошо, по-настоящему хорошо перепел. Такое нечасто, но случается – и всякий раз ощущение от такой песни похоже на наблюдение за ожившим отражением, вдруг отделившимся, вдруг ставшим существовать отдельно. Завораживает и пугает одновременно.

Интервью на радио получилось хорошим, в отличие от кофе, которым Антона там напоили. Болтали, как обычно и бывает на утренних шоу, о пустяках, но душевно и свободно, без строгого сценария. В какой-то момент он даже заикнулся о творческом юбилее и сам себе удивился: до вчерашнего вечера о нем даже не помнил, до последней минуты и в мыслях не было о нём говорить. Но вырвалось и теперь уже пришлось рассказывать подробнее. От растерянности Антон почти дословно воспроизвёл «дневниковый» текст со своего профиля. Мысленно порадовался: хорошо, что перечитал утром. Только в самом конце, как за волосы ухватившись за вчерашний разговор с Региной, всё-таки выдернул себя из чужого текста, вернул воспоминания себе.

– И потом, пока мои администраторы пытались выбить гонорар, я сидел, не в гримёрке даже, какая мне гримёрка… В какой-то кладовке, среди каких-то швабр, щёток. Трясся от нервов, от страха, от позора и думал, что всё – больше никто меня никуда не позовёт, друзья-администраторы бросят, один я точно не вытяну… Так грустно было…

Ведущий сочувственно подхватил:

– Безумно сложно сегодня представить Антона Воронцова, плачущим в закрытой гримёрке после выступления…

– В кладовке, – Упрямо поправил Антон. – В гримёрке я и сейчас, бывает, плачу.

Тут он, конечно, лукавил. Для того чтобы плакать после выступлений, нужно во время их что-то чувствовать. Это давно прошло.

– А я смотрю, зацепило тебя? – Регина встречала его в смежной со студией комнатой ожидания. В руках в этот раз был не телефон – тяжелая, стеклянная пилочка для ногтей. За долгие, как напомнил Антону его же блог, тридцать пять лет они не просто привыкли друг к другу. Им доводилось месяцами путешествовать, сменяя одно тесное купе другим. Им доводилось делить комнатушки, уступавшие площадью шкафам в квартире Антона. Были моменты, когда они пользовались одной зубной щёткой на двоих. Но всякий раз, когда Антон видел эту пилочку в руках Регины, он содрогался: такой и убить можно. Регина, когда он выражал свои мысли вслух, отмахивалась: и правильно, хорошая вещь должна быть многофункциональна, а если она к тому же ещё и приятна на ощупь, то любые возражения несущественны. Сейчас, загипнотизировано следя за тем, как бегает пилочка между пальцев продюсера, Антон замялся.

– Не знаю даже… Я утром пролистал ещё, ну, правда – человек с душой и со знанием материала пишет…

– За это и платим… – Женщина холодно пожала плечами. Антон согласно кивнул.

– Ну да… И всё-таки, если не сложно, узнай всё-таки кто это…

– Не вопрос, – Спрятав, к облегчению Антона, пилочку, Регина потянулась к телефону. Записала там что-то. Потом подняла глаза и с хитрым прищуром посмотрела на Антона. – Ты, правда, думал, что мы тебя бросим?

– Вы тогда столько делали, чтобы дать мне этот шанс, а я так облажался. Правда…

– Дурашка… – В голосе Регины на секунду почувствовалось что-то подозрительно напоминающее нежность. Она покачала головой, картинно удивляясь его глупости. – Это был такой же наш шанс, как и твой. Мы все хотели наверх, а ты был нашим лифтом. Мы бы тебя ни за что не отпустили.

Подмигнув Антону, Регина протянула руку. Улыбнувшись, он помог ей подняться с дивана. Он, наверное, мог возразить, что многие – да, практически все кроме Регины – отпустили со временем. Паша основал собственный продюсерский центр, Димон работает в промышленном бизнесе, Валерик в начале нулевых удачно вложился и теперь вообще не работает, посвящает время семье. Все они доехали до своих этажей и вышли. И только Антон с Региной продолжают мчаться куда-то вверх, выше звёзд, выше неба, в бесконечность. Вдвоём, но настолько привыкшие друг к другу, что можно считать – по одиночке.

Что-то в метафоре Регины было такое, цепляющее. Обычно Антон вообще не вспоминал ни те, первые, дни, ни ту, первую, команду. А теперь весь день возвращался мыслями в прошлое. Как будто не лифт Регина вызвала, а шлюз открыла – и потекли воспоминания вовнутрь, заполняя пустоты в душе Антона. А пустоты там хватало. На фотосессии Антон послушно следовал указаниям фотографа, в ресторане, где встречался с журналистом – жевал и отвечал на вопросы. Подписывал отобранные Региной бумаги, что-то говорил в микрофон на саундчеке, но всё это, как всегда, происходило как будто немного не с ним. Это не трогало и не задевало его. В гримёрке перед первым за вечер выступлением поймал себя в зеркале до того, как над ним начал колдовать стилист. Немолодой уже мужчина с подтянутым, но равнодушным лицом, с ослепительной, но дежурной улыбкой. Противно. Отражение спрятало улыбку, скривилось: а чего ты хотел, Антон? Тридцать пять лет в бизнесе как ни как, тридцать пять лет выворачиваем себя наружу, вытряхиваем из себя, как из мешка деда мороза содержимое и раздаём жаждущей подарков толпе. Что, по-твоему, должно нам самим остаться? Что ты хочешь найти?

«Что-то. Хочу, чтобы что-то было», – Антон упрямо всматривался в насмешливый взгляд жёлтых, цвета выцветшей, утратившей смысл газеты, глаз. Отражение пожало плечами. Ничем не могу помочь, старичок, сам бы не прочь просыпаться по утрам с большей радостью, но нет её, где теперь взять? Вся прошла, всё прошло. Тридцать пять лет на сцене, тридцать пять лет на сцене одни, чего ты хочешь? Грустная складка, в которую превратились губы, лицо не красила – Антон с силой, до саднящего жжения провёл по лицу ладонью, стирая её. Надавил на глаза, откинулся в кресле, дал знак стилисту. Теперь в зеркале его ждал артист – собранный, готовый развлекать публику профессионал. Тридцать пять лет на сцене.

Пока он выступал, Регина переслала ему на почту ответ из пиар-агентства. Блог на «Дневнике» ведёт Марина Лебедева, двадцать шесть лет, родилась в Архангельской области, в Москву приехала восемь лет назад учиться и с тех пор осталась. В публичном поле отсутствует, личные страницы в соцсетях закрыты «только для друзей». Фотографию к письму не приложили, конфиденциальная информация. Антон с удивлением обнаружил, что не разочарован отсутствием фотоснимка, но наоборот, испытывает облегчение. Конечно, хотелось бы представлять внешность человека за текстом, видеть того, кто перепевает его душу. С другой стороны, сейчас, странным образом, тексты «Дневника» — это его тексты, песни его души. И это его устраивает. Так ли важно, кто написал их, если это его песни? Что, если образу другого человека они будут подходить гораздо меньше, чем ему? Даже ожившее отражение остаётся его отражением: невозможно представить его появляющимся в чьём-то чужом зеркале.

Так что следующий, коротенький в этот раз, текст, появившийся в «Дневнике» поздно вечером, звучал в голове Антона его собственным голосом. Напетая самому себе перед сном, устроившемуся, наконец-то, после полного суеты, но очередного пустого бесконечного бессмысленного дня, в кровати с телефоном в руках, колыбельная. Трогательно искренняя, пронзительно близкая. Своя.

«Иногда мне хочется просто перестать. Достать школьный диплом, фотоальбом перелистать и найти тот момент, когда ещё был выбор куда идти. Когда впереди – все дороги, когда я ещё не впрыгнул в этот безжалостный лифт, идущий без остановок, экспрессом, прямиком в бесконечность, к звёздам. Казалось бы, сам давно стал одной, а всё не могу сойти. Поздно. Нет смысла жать кнопку «Стоп», стучать по стенам, кричать лифтёра… Я выбрал давно, еду вверх, свечу всем вам. Зовут. Мне на сцену скоро».

Время появления текста в сети: пять минут двенадцатого. Ну да, Антон отстрелялся на первом вечере после восьми и почти сразу они поехали на второе выступление на корпоративе. В десять с чем-то были там, в одиннадцать он сидел в гримёрке, болтал с Региной. Регина утром заводила разговор о лифте. Он попробовал прочитать текст, представляя за ним продюсера и давнюю подругу. Да нет, ерунда. Регина, насмешливая и ироничная, цепкая и решительная, до бездушия прагматичная, так не звучит. Придя однажды на репетицию, тогда ещё, группы, послушать, как зажигает на гитаре её, тогда ещё, парень – Валерик, она решила, что из всех них обладает потенциалом только один. Но зато он – наверняка. Не просто талантлив, потенциально велик. Да что там, уже велик. Этим одним был Антон Воронцов – автор песен, солист и лидер группы, и с тех пор, с той первой репетиции и до конца, она оставалась рядом с ним. Исчезла лишь однажды, ненадолго, когда болезненно переживала расставание с Валериком, которое, кажется, сама и инициировала. Горечь от их расставания исчезла, неловкость при общении прошла, группа довольно скоро превратилась в «Антона Воронцова с командой»… Регина оставалась рядом. Энергичная, деловая, питбуль в юбке. Кап. Представить её, подлаживающую слова, подбирающую мысли за кого-то другого решительно невозможно. Найти, нанять подходящего человека, проследить, чтобы человек, кап, хорошо делал то, что должен – это да. Сказать, кап, Антону, что он для неё – лифт, который она никогда бы не упустила – кап-кап, в её духе. Представить, кап они с Антоном несутся в этом лифте в холодное небо, вдвоём, одни – нет. Кап-кап. То, что лифт всё никап не может остановиться – это его мысли, Антоновы. Возникшие в его голове сегодня утром и окапавшиеся в его «Дневнике» к вечеру. Кап. Спетые его голосом под сырой аккомпанемент воды. Кап.

Где-то в квартире звонкой музыкальной точкой упала капля. Антон отложил телефон. Вспомнил, что домработница, дождавшись его возвращения, ушла и вернётся только утром, к семи. Вода продолжала монотонно отстукивать пульс одиночества. Одиночества, которое Антон, всё ещё под впечатлением от зарисовки в своём «Дневнике» – своей зарисовки в дневнике – ощущал особенно остро.

Он встал с кровати и, как был голый, отправился на поиски источника звука. Протекал душ. Капало с насадки, капли, спадая, дробились о бортик душевой кабины и разлетались по всему мрамору ванной. На полу образовались мелкие лужицы, заблестевшие, стоило Антону щёлкнуть включатель, под светом маленьких инсталлированных по всему потолку галогенных лампочек, полупрозрачными красноватыми бутонами. Расплескав букет, он вошёл в ванную, поставил одну ногу в кабинку, потянулся к смесителю, чтобы закрутить плотнее, но, поскользнувшись голой ступнёй, опрокинулся на пол. Сам – пронеслось в голове – став одним из брызг, звездой среди звёзд. Голый на холодном мокром полу замер: от душевой кабинки – поперёк пола и вверх по стене – расползалось продолговатое темное пятно, напоминающее силуэт человека, тянущего руку вперёд. Тень не спешила за хозяином. Будто потеряла его и теперь, растерянная, не знала, где искать. Тут – на полу, среди отражающихся с потолка галогенных звёзд, бывших бутонов, или где-то там, где темноволосая женщина, скорее девушка, задумчиво рассматривает древний журнальный плакат с изображением музыканта. Ещё молодого, ещё вдохновенного, ещё вдохновляющего. Она сама не знает, как стали рождаться у неё эти слова, почему вдруг, последнее время, садясь работать над его блогом, в груди у неё начало что-то просыпаться, шевелиться, разливаться теплом. Что-то непонятное – то ли жажда, то ли томление, то ли предвкушение встречи. Как будто клиент был солнцем, а её душа – тянущимся к нему маковым бутоном, жадно собирающимся лучи тепла, разрастающимся и расцветающим под ними. Она списывала это на профессиональную эмпатию и собственный талант, но всё-таки удивлялась, что с другими её подопечными такого не происходит. Впрочем, и песни Андрея Воронцова она слушала ещё до того, как ей поручили вести его профиль, и плакат этот висел в её комнате ещё дома, ещё в подростковые годы… Переведя взгляд с плаката на монитор, увидела часы в углу экрана и подумала, что засиделась. Встала из-за стола, потянулась к включателю и за секунду до того, как погасить свет заметила, как интересно двоится её тень. Один силуэт – отчётливый, тёмный, ложится на стену, уверенно повторяя округлости её фигуры. Второй – чуть дрожащий, расплывчатый остаётся немного в стороне. Тоже тянется куда-то, но как-то иначе и выглядит как-то по-другому, как будто грузнее, мужественнее. Додумать не успела – выключатель щёлкнул и с тихим хлопком комната погрузилась в ночь.

Хлюп – очередная капля упала прямо в лужу. Тень на стене дёрнулась, рассыпалась, разбежалась брызгами по ванной и собралась вокруг лежащего на полу Антона – серая мятая тряпка, покорный сгусток его одиночества. Медленно, аккуратно Антон поднялся в полный рост, следя за поведением тени. Казалось, что тень разрастается с боку от него как-то неохотно, с задержкой. Наверное, казалось. Последствие падения, как и смутное ощущение будто только что сидел за рабочим столом и грезил о ком-то очень дорогом и близком. Как и лёгкое головокружение и боль в бедре.

Антон не знал, где домработница хранит принадлежности для уборки квартиры, поэтому просто вытер пол полотенцем. Выстирается. Затянул крепче регулятор подачи воды, убедился, что перестало капать, но для спокойствия опустил душевой шланг с насадкой на пол кабинки. Вернулся в кровать. Всё это время исподволь наблюдал за тенью, но она, не выдавая себя, послушно комкалась под ногами, не безобразничала. Показалось. Голова не болела, даже кружиться перестала, никаких странных ощущений. Болело бедро, задетый при падении участок кожи покраснел и опух. «Будет синяк», – жалостливо отметил Антон. Потом подумал, что, если бы упал чуть менее удачно, мог бы и не отделаться синяком, лежал бы сейчас на полу в луже. И нашли бы его только утром. Почувствовал, как в глазах набухли слёзы. Залез под одеяло, крепко ухватил сам себя за плечи. Заснул.

Следующий день должен был быть свободным. Проснулся поздно, без будильника, за утренним кофе попросил домработницу вызвать сантехника проверить душ. За ночь новых луж в ванной, он посмотрел, не образовалось, но бедро болело, воспоминание о неестественных прыгающих в глазах темных пятнах по-прежнему казались реальными, вызывали дрожь. Рисковать не хотелось. Отдав указания, закрылся с кофе в своем кабинете, нашёл в телефоне пересланное Региной письмо, позвонил по указному в подписи номеру. Директор агентства удивилась звонку, но подтвердила, что Марина Лебедева – живой, реально существующий человек, она лично принимала её на работу, тестовое задание Марина писала прямо в офисе, у неё на глазах. И, нет, они не делятся личными данными персонала с клиентами, но есть рабочий чат, есть рабочая почта, куда можно сбрасывать технические задания и конкретные пожелания. А если у клиента есть жалобы или дополнительные требования, то он всегда может обсудить их с самой директором или с кем-то из менеджеров обслуживания. Наконец, клиент всегда может потребовать поменять ему оператора.

– Нет, вы что, она очень хорошо справляется! – Поспешно прервал директора Антон. –Всё хорошо, спасибо за информацию, просто скиньте мне рабочую почту…

Мысль о том, что его «Дневник» могут отдать кому-то кроме неё, напугала его. Словно ему предложили одолжить кому-то другому свои трусы. Для дела. Или даже нет, это ощущение было сродни тому, что он испытывал, когда, много лет назад, Регина предложила написать несколько песен в соавторстве с кем-то, казавшимся тогда полезным для раскрутки. Совместное творчество оказалось неприемлемым для Антона уровнем близости. Выяснилось, что Антон не может, физически не способен, пускать кого-то так глубоко в свою душу. Как мог он позволить кому-то другому вести за него полный его чувств и эмоций дневник? Странно. Антон смотрел на присланные директором агентства данные и мучительно пытался вспомнить, что это. Зачем? Наконец, вспомнил. Он и не ведёт свой дневник. Его «Дневник» ведет Марина Лебедева, темноволосая девушка, слушавшая его песни ещё подростком. Впрочем, кажется, директор этого не говорила. «Здравствуйте, это Антон. Очень доволен вами, вы очень хорошо пишете… Мне кажется, я сам не мог бы написать о себе лучше. Скажите, откуда вы так хорошо меня знаете»? – Отослал письмо на присланный директором адрес. В ушах стучало, пальцы, пока печатал, дрожали. Возможно, всё-таки стоит провериться у врача: всё ли с ним в порядке после падения. Или, может, кофе домработница крепче обычного сделала? Антон перечитал письмо. Слишком сухо, слишком напыщенно, слишком неловко. Совсем на него не похоже. В «дневнике» он пишет совсем иначе. Совсем по-другому. Кружилась голова. Обхватив затылок ладонями, Антон начал массировать виски большими пальцами. Закрыл глаза. Не надо сходить с ума. Конечно, по-другому. Не Антон ведёт блог, блог ведёт она – провинциальная девочка с нереализованным творческим потенциалом, мечтающая с помощью этой работы пробиться в сытую настоящую жизнь, поймать свой шанс, но главное – вовремя платить квартплату за съёмную однушку, при этом выглядеть прилично и хоть иногда выходить в люди. И сладкого. Хватает на всё впритык, на сладкое не хватает совсем. Она бы хотела вести другие профили на более современных, более актуальных платформах. За них и платят больше, и работы там значительно меньше – бери фотографии, добавляй пару звучных фраз, размещай. Но на такие аккаунты, аккаунты с большим охватом аудитории, агентство ставит только опытных, проверенных сотрудников. Поэтому пока – «Дневники». Хорошо, хоть с профилями повезло. Антон Воронцов… В её детской на стене годами висел его плакат – до сих пор висит. А теперь она его голос, в каком-то смысле, его душа. К тому же, в «Дневниках» у неё свободный формат, клиенты даже техзадания не всегда отправляют. Регулярно обновляется блог – и славно. Если в рабочей почте появлялись новые сообщения, она удивлялась. Как сейчас – она удивленно смотрела на сообщение от Антона Воронцова, боялась открыть…

Антон открыл глаза. Недоуменно, не вполне понимая, где он, огляделся. Тёмный дубовый стол, паркетный пол, два шкафа – книжный и барный, дверь в домашнюю студию. Это так отличалось от обшарпанной однушки со следами протёков на стенах, с перекошенным кухонным столом в центре комнаты, служившим и трюмо, и офисом, и местом приёма пищи. Иногда – всем одновременно. Нестерпимо хотелось шоколада: молочного, с цельными орехами. Или, ещё лучше, тирамису. Но сначала – письмо. Антон перевёл взгляд на монитор: никаких новых уведомлений, никаких новых писем, своё письмо он уже отправил. Он – Антон Воронцов. Автор, исполнитель, легенда. Он в своём кабинете. Кабинете, обклеенном дорогими экологическими обоями тёмно-зеленого цвета, по заверениям дизайнера, этот цвет должен был помогать творческому процессу. Прямо за спиной – святая святых, студия. Сейчас заброшенная, запылённая, но оборудованная по высшему уровню, когда-то он проводил там дни и ночи. Регина рассказывала, что с улицы включенный свет в студии делает затемнённые стёкла фиолетовыми, и что, видя, приезжая к нему, фиолетовые окна, она знала – проще всё отменить и дождаться, пока они почернеют. Антон работает. Антон живёт.

Он – Антон. Голова прошла, пульс успокоился. Он поднялся и прошёлся по кабинету. Вроде нормально. Остановился у зеркала: здоровый ухоженный мужчина, больше пятидесяти и не дашь. Лицо одухотворенное, взгляд, может быть, слегка грустный, но скорее просто умудренный, многое повидавший взгляд. Отражение одобрительно кивнуло его мыслям: молодец, Антон, красавец!Антон вздохнул. Из головы не шёл кухонный стол со стоящим на нём дешевым ноутбуком и сводило скулы от желания запихнуть в рот что-нибудь сладкое. Сладкого он никогда не любил. Отошёл от зеркала, взял в руки телефон.

– Доброе… Слушай, организуй мне медосмотр… Всё в порядке, просто в ванной вчера поскользнулся….

Завершив разговор, Антон снова вздохнул, на этот раз обреченно. Зная Регину, одним осмотром дело не ограничится. В вопросах его здоровья продюсер была так же дотошна, как в вопросах его успеха. Однажды, несколько лет назад, пожаловался ей на усталость, какую-то истощённость. Он рассчитывал – может, они освободят пару вечеров, возможно, позовут кого-то из старой компании, отдохнут… Отдых Регина ему, конечно, организовала – незапланированную неделю на Мальдивах, где, пока он валялся на пляже и смотрел в небо, она, впившись в гостиничный вай-фай, перебирала списки московских психотерапевтов. Он в ту поездку даже какую-то интрижку успел закрутить… Впрочем, нет, то была не интрижка – настоящий курортный роман, ослепляющая вспышка, чистая нота. Слишком яркая, слишком безукоризненная, чтобы тянуться. Его островная муза исчезла с курорта за три дня до конца их с Региной отпуска, не оставив ни адреса, ни телефона. И даже имя её давным-давно выветрилось из памяти Антона. Как, если честно, и какие-либо подробности того романа. Осталась вспышка, осталась нота. Мотив, который он увековечил в «Прощальном солнце» – одной из лучших его песен, записанной за рекордные сроки сразу по возвращению с Мальдив. А ещё с тех пор в расписании Антона появились еженедельные двухчасовые сеансы терапии, и Регина раз в месяц стала лично возить его кровь в какие-то специальные лаборатории на анализы. Что она решит делать теперь, узнав о потенциальной физической травме, Антон боялся предположить. Вполне возможно, к квартире уже подъезжают четыре бригады «Скорой Помощи»… Что ж, даже если так – он доверяет её решениям. Регина знает своё дело. После того отпуска никаких признаков хронической усталости у него больше не появлялось – отпустило. Иногда становилось одиноко, но, как говорит его терапевт, в пятьдесят три года ощущение экзистенциального одиночества вполне естественно и нормально.

Обследование ничего не выявило. Пустяшный ушиб бедра – вот и все результаты ночного падения. Что касается учащённого пульса и прыгающихперед глазами пятен, так тут всё просто. Стресс, возможно, свидетельствующий о переутомлении. От стресса Антону выписали недельный курс успокоительного, но сам врач настаивал, что намного эффективнее было бы просто хорошенько отдохнуть. Регина с готовностью поддержала идею.

– Давай, сейчас всё равно ничего стоящего нет. Чтобы освободить тебе неделю, всего лишь пару выступлений надо подвинуть. Какие-то незначительные интервью, благотворительный вечер – ничего важного. На какое море хочешь?

Антон сжимал телефон в кармане. Он не хотел на море. Согласился взять паузу, но сказал, что останется дома. На пару дней, не больше. Только для Регининого спокойствия.

– Спасибо, что заботишься… – Язвительно улыбнулась продюсер. – В следующий раз подумай обо мне, прежде чем по мокрому полу ходить… Хорошо, пусть так. Я отменяю завтрашний концерт, интервью перенесём на неделю вперёд, и тогда ближайшее событие – благотворительный вечер в пятницу. Туда, кстати, нужна пара. Кого-то звать будешь или снова мне для тебя ещё и эскортом подрабатывать?

Обычно, кроме тех редких случаев, когда Антон был в относительно серьёзных отношениях, на светских выходах его сопровождала Регина. Так давно повелось, так было удобно. Сейчас Антон замялся. Достал-таки телефон – там не было новых уведомлений – а когда поднял глаза от экрана столкнулся с испытующим взглядом продюсера.

– У тебя кто-то есть, а я не знаю?

– Ты – моя единственная… – Он заставил себя улыбнуться. Всё равно глупо надеяться пойти туда с этой Мариной Лебедевой, даже если она ответит. Идиотская мысль. К тому же Регина в своих неизменно тёмных платьях, со своим рубиновым ожерельем идеально подходила к нему в спутницы на таких вечерах: на фотографиях она выглядела в меру шикарно, но не настолько ослепительно, чтобы затмевать самого Антона. – У меня никого кроме тебя нет…

– Смотри мне… – Регина насмешливо погрозила ему пальцем. Хотела что-то добавить, но отвлеклась на телефонный звонок. Посмотрела на экран, вздохнула. – Ладно, значит так и делаем. Всё, Воронцов, свободен.Езжай домой, набирайся сил, мне работать надо. На связи.

Новый текст появился вечером второго дня.

«Иногда ко мне тянутся люди, я звезда. Я могу их понять: они думают, им со мной будет лучше. Да, может быть, интереснее станет, когда им повезёт, перепадёт часть той жизни, которую видят с экранов: стильно, модно, софиты, восторги… Я могу их понять, но, конечно, мне странно: сам я многое дал бы за возможность немножко побыть вдалеке от внимания, быть вне тусовки. Чтоб спокойно сидеть с новой книжкой в руках, с красивой обложкой. С тёплой кружкой сидеть – и чтоб ночь за окошком… И смотреть неотрывно, пить чай. И не модный пуэр, а как встарь, со слоном на коробке. И чтобы телефон беспрерывно молчал.

Иногда, это реже, я сам тянусь к людям. Словно к крану – открыть! Хочу, чтобы люди меня окатили своей чистотой, как из душа, чтобы с ног меня сбила любви их струя.

Постоять под струёй, освежиться, забыться. И идти вам светить. Я же ваша звезда!».

Дочитав, Антон отложил телефон на тумбочку, где уже были томик современной европейской поэзии и кружка успокоительного травяного чая. Не пуэр хотя бы. А чай со слоником он помнил. В его детстве они только такой и пили, даже потом, когда дела пошли в гору, родители долго продолжали покупать именно этот сорт. Антону сделалось жутко. Хорошо, чай со слоником – распространенный символ, может быть совпадением, но что тогда про душ, про «сбить с ног»? Про краны… Кто знает об этом? Про ушиб – Регина, домработница, врач. Возможно, водитель… Про кран?.. Кажется, никто, кажется, Антон просто говорил, что поскользнулся на мокром полу, никого, включая врача, подробности не интересовали. Опять совпадение? Словно за оберегом, Антон потянулся к телефону, вцепился в него. Стало уже известно публике и медиа отчего он отменил концерт и закрылся дома? Ввёл в поисковике своё имя. Нет, никаких новостей. «Антон Воронцов выпустил новый альбом» – три года назад. «Сингл Антона Воронцова «Вечер с тобой» вошёл в топ самых популярных песен года» – два года назад, «Антон Воронцов назван артистом года по версии…» – тогда же. Из относительно нового: интервью, рекламы его концертов, упоминания в связи со светскими вечерами. Статья полугодовалой давности в каком-то музыкальном сетевом издании: «Антон Воронцов: художник, которому всё приелось». Он не помнил этой статьи. Регина обычно составляла для него подборку материалов: либо с рекомендациями ознакомиться, либо с кратким резюме, чтобы быть готовым к вопросам на случай, если придётся комментировать. Ничего похожего на название этой статьи он не помнил. Открыл, в основном чтобы не возвращаться к мыслям о тексте в «Дневнике».

Статья была посвящена его песням. Автор признавал, что когда-то давно Воронцов был очень талантливым, возможно даже гениальным артистом, автором песен, но с годами его произведения становились всё бледнее, всё более пресными. А то, что он начал петь после того, как перестал писать сам, и вовсе просто не заслуживает внимания. Даже манера исполнения там, где Воронцов брал песни у других авторов, менялась: стала слишком вальяжной, слишком поверхностной. Артисту перестало быть важным то, что он поёт. Артист перестал вкладывать в это душу. Слишком зазвездился. В конце статьи автор задавался вопросом много ли потеряла публика от того, что новых песен Воронцов не появлялось уже более двух лет. Ответ напрашивался не самый утешительный для Антона.

Это была не первая критическая статья за его профессиональную жизнь. И она даже не была самой жёсткой, она хотя бы признавала наличие у него таланта в принципе. Просто… Просто она попалась ему невовремя. И чай – пустышка, совсем не помогает успокоиться… Растерев по щекам слёзы, Антон выключил свет. Закрыл глаза, заставляя себя заснуть. Статья не шла из головы и всю ночь снилось как темноволосая девушка, держащая в руке огромный букет красных роз, его, Антона, голосом доказывала журналисту, что он не прав. Ближе к утру и сам журналист заговорил голосом Антона.

Проснувшись утром, он долго лежал, глядя в потолок, вспоминая сон. Проверил почту – его рабочее сообщение так и осталось без ответа. «Антон Воронцов» не отвечал Антону Воронцову. Видимо, слишком зазвездился. Антон вспомнил, как изредка, прорываясь через все блокировки и ограничения, писали ему в личные сообщения фанатки. Иногда, когда было особенно скучно или одиноко – как сейчас, он отвечал им. Как сейчас. Зашёл на сайт «Дневника», решительно, не давая себе опомниться, нажал «Создать новый профиль». Марина Лебедева. Выбрал из предлагаемых стандартных картинок пользователя стилизованное под тёмную эльфийку изображение. Улыбаясь, как затевающий шалость мальчишка, поставил «Нравится» под тремя последними публикациями в «дневнике» Антона Воронцова – певца, композитора, легенды, как утверждалось в шапке профиля. Потом, дрожа от предвкушения, восхищаясь собственной смелостью, словно студент-первокурсник, готовящийся пригласить на свидание самую красивую девушку с потока, написал Антону Воронцову личное сообщение. «Не знаю, Антон… Для «освещающей людям путь звезды», как вы пишете, вы слишком устарели. Для легенды – для легенды в самый раз. Той, которые только в старых никому не интересных книжках встречаются. Хотя, конечно, когда-то вы могли! Сейчас, мне кажется, вы просто не в состоянии написать что-то приличное, исполнить что-то достойно, так, чтобы ваша песня по-настоящему проникла внутрь слушателя… По-моему, звезда, вы потухли и потускнели. Марина, двадцать шесть лет, звездочёт-любитель». Отослал, и очень довольный собой, напевая под нос что-то несформировавшееся, но весёлое, пошёл в душ.

Вечер был посвящён борьбе против рака. Нужно было постоять под фонограмму на сцене, сказать пару коротких речей, пожертвовать много, чтобы обеспечить себе приглашение на ближайшие корпоративы фонда, и, обычно самое тяжелое, досидеть до конца церемонии. Хорошо, что в этот раз они делили стол с Васей Вэйвом и его супругой – благодаря компании, вечер получился приятным. Можно было подумать, что не по работе ездили, а действительно собрались отдохнуть вчетвером…

– А они красивая пара, повезло Васе с Аллой, – Заметил Антон в машине по дороге домой. Отсматривающая уже присланные наиболее расторопными корреспондентами светской хроники снимки, Регина покачала головой:

– Чем скорее разойдутся, тем лучше обоим.

– Почему? – Антон удивился. Регина развернулась на сиденье, прижавшись спиной к двери, так, чтобы могла вытянуть руку с телефоном далеко вперёд. Прищурившись, внимательно всмотрелась в очередную фотографию.

– Потому что люди хорошие, не хочется, чтобы мучились зазря. Она хорошая, он хороший, вместе им будет плохо, так бывает. Такие как Вася могут любить только себя, и им самим тяжело заставлять себя делать вид, что любят кого-то другого. А людям, которых они как бы любят, ничего кроме тоски и одиночества не светит… Всё-таки зря я изумруды надела, нужно было просто золотую цепочку брать.

– А, кстати, где твои рубины? –Антон с готовностью воспользовался поводом перевести тему. Слишком веяло холодом от слов Регины, от того, как буднично она произнесла приговор семье Васи. – Я привык, что ты всегда на подобные вечера своё ожерелье надеваешь…

– В починке, один из камней из оправы выпал, – Регина наконец-то убрала телефон. – Ладно, с другой стороны, с золотом я бы слишком стильной для тебя была. А так – в самый раз.

Антон улыбнулся. Регина отозвалась на улыбку усталым вздохом, столкнула туфли с ног и вытянулась на сидении поперек салона. Её стопы оказались на коленях у Антона. Он почесал её правую пятку.

– Ты никогда не говорила: ты когда-нибудь думала… О нас?

Регина лениво, словно сгоняя муху на пляже, пошевелила ногой. Зевнула.

– Ой, Воронцов, а ты сам думал? Как будто ты чем-то лучше диджея своего любимого в этом смысле…

Единственное, что омрачало вечер – неизвестность. За первую половину дня Антон извёлся, бесконечно проверяя телефон на наличие новых сообщений в созданном аккаунте. Сообщений не было и не нужно было всякий раз заходить для этого в приложение – уведомление появилось бы на экране. Но он заходил, проверял, потом проверял, не появился ли новый текст на странице Воронцова, хотя был на него подписан и о новом тексте уведомление тоже бы пришло отдельно. Сообщений не было, новых текстов тоже. Он проверял снова. К моменту, когда пришло сообщение от Регины о том, что машина будет через час, понял, что просто просидел полдня, обновляя страницу в телефоне. Всё это время просто пропало из его жизни, всё что осталось – крутящаяся с утра в голове мелодия охватившего увлечения, почти любви, да налипшие на неё тревога и усталость от напряжённого ожидания. Нервный ритм и отчаянные басы изменили первоначальный лёгкий мотивчик, но не испортили. И всё же, несмотря на оформляющуюся музыку в голове, день прошёл мимо Антона. Испугавшись того, как легко он выпал из времени, решил, что не прикоснётся к телефону до возвращения домой с благотворительности. Обычно это не было бы сложным решением. Обычно телефон ему особо и не бывал нужен.

Распрощавшись с водителем и практически спавшей в машине Региной, поднялся домой. Непривычно было видеть продюсера откровенно усталой, но, наверное, последние дни и перекройка графика дались ей тяжелее, чем она признавала. Да и не молодеют они оба. Дома зажёг свет, поставил чайник, положил на стол, не включая ещё экран, телефон. Домработница давно ушла – в квартире было пусто и тихо. Антон зябко поёжился: несмотря на то, что термометр показывал оптимальные двадцать два градуса, его пробирал холод. Казалось, что по квартире ходит сквозняк и тянет сыростью, как в тех дешёвых съемных квартирах, в которых они ютились – всей группой в одной пока не выгонят – в первые годы в Москве. Как в той квартире, где сидела она, измученная за день бессмысленной писаниной, со сводящим от голода животом, снова пропустившая все возможные сроки обеда и ужина. Сколько раз говорила себе делать перерывы. Выходить из-за стола. Выходить из дома. Ладно, осталось последнее, весь день не дающее покоя. Как ему ответить? Она перечитала его сообщение. Улыбнулась непроизвольно. В её голове играла бравурная мелодия, наращивала ритм, глубину… что делать? Проигнорировать? Найти письмо в рабочем почтовом ящике и ответить на него – сухо, делово, как положено? Ответить стандартной отпиской тут, в личных: «Спасибо, что написали, ваше внимание очень ценно для меня. Целую, Антон»? Тревожно скакал пульс, отдавал в висках низким глубоким боем, но по лицу всё шире, всё увереннее словно саксофонное соло по мелодии растекалась улыбка. Он написал! Он написал! Она протянулась к экрану монитора и коснулась пальцем его фотографии на заставке, такой же, как на постере в комнате в родительском доме…

Он вздрогнул, с удивлением обнаружив себя за столом на кухне, так и не решающимся проверить уведомления. В выключенном чайнике – чуть тёплая вода. Сколько он просидел? Взял телефон, чтобы оценить время. Полтретьего. Они выехали около двенадцати, были у его дома в час с мелочью. Уведомление о новом сообщении в «Дневнике».

«Марина, какое чудесное имя для звездочёта! И всё-таки, мне кажется, оно не совсем ваше. Мне хочется думать, что кто-то из родителей – мама? пусть будет мама, – поддалась на уговоры родни и назвала вас семейным именем для паспорта, но всю жизнь называла вас как-то иначе. Маруся, возможно? Пожалуй, я буду звать вас Марусей…

Что же касается яркости света, Маруся, звёзды обманчивы. Самая блеклая выцветшая звезда на небе может заискриться, заиграть новыми красками, если попадёт в прицел телескопа правильному звездочёту. Может ли быть, Маруся, что вы мой правильный звездочёт? Наведите на меня объектив, дайте мне оказаться в вашем телескопе, тогда и поймём: потухла звезда или ещё горяча. Я твёрдо уверен, что мне ещё рано падать с небосклона, Маруся. Будьте аккуратны – во мне ещё достаточно огня»!

Он снова не услышал, как закипел и выключился чайник. Впрочем, чай уже был не нужен – Антон согрелся. Он быстро, почти не задумываясь, писал ответ. Маруся, значит.

«Вы так хорошо угадываете мою биографию, звезда, что не вижу причин спорить. Действительно, Маруся мне ближе и роднее. Маруся звучит ласково и нежно… Как вы узнали? Теперь я боюсь вас, звезда. Я боюсь, что на самом деле, вы старый похотливый дед, собирающий информацию о молодых девушках, следящий за ними, чтобы однажды ночью, ошалев от собственной безнаказанности, послать за ними своих приспешников, выкрасть их для своих утех… Хорошо, что вы не знаете моего адреса, так мне спится спокойнее!»

За окном густела ночь. Возможно, она не дождалась ответа. Возможно, легла спать и вообще не планирует отвечать больше. Всё возможно, но Антон стоял у окна с телефоном в руке и ждал. С ним происходило что-то странное. Как будто краски вокруг стали насыщеннее, как будто нот в мелодии стало больше, как будто солнце сдвинулось и он, оказавшись вне тени, вдруг заметил, как холодно и серо ему было все эти годы. Как неполноценно. Пришедшее ему сообщение от «Антона Воронцова» было действительно сообщением от Антона – читая его, он угадывал слова, фразы, целые предложения. Читая его, он чувствовал, что соединились половинки, чувствовал себя целым. Конечно, Марина Лебедева могла уйти спать и не ответить, но он знал, что от Антона Воронцова письмо придёт. Он даже знал, он был уверен, каким будет ответ. Он ждал письма и придумывал его одновременно.

«Оскорбляете, Маруся. Зачем же мне выслеживать девиц, как будто я только недавно обрел популярность и до сих пор боюсь отказа. Мне не отказывают. Я звезда, меня любят все. Когда я хочу осчастливить простых смертных своим светом, подарить себя кому-нибудь, я просто посылаю такси по случайному адресу. Например, сейчас я стою у окна и думаю, что ночной город похож на море – так что пусть это будет, скажем, Морской проезд двадцать два».

Телефон чуть не выскользнул из рук. Как у подростка от возбуждения потели ладони. Совладав с телефоном, с собой, позвонил в такси и срывающимся голосом продиктовал адрес. Делая кучу опечаток, не попадая пальцами по буквам, набрал сообщение Регине. «Дорогая, прости, что в последний момент, но, если на завтра есть что-то – отмени, пожалуйста. Важные дела образовались. Личные», – подумав, он добавил подмигивающее эмодзи. Теперь оставалось ждать. Хотелось одновременно кричать, прыгать, читать стихи, играть на фортепиано. Хотелось действовать. Он сам не заметил, как, бесцельно кружа по квартире, оказался в студии.

На тумбочке тихо булькнул телефон. Регина вслепую дотянулась до него и, только нащупав, открыла глаза. Щурясь от режущего света с экрана, прочитала сообщение. Аккуратно, стараясь не потревожить спящего рядом Бориса, слезла с кровати. Набросила на плечи изящный халатик с японскими узорами, прошла на кухню, зарядила кофейную машину, вернулась по коридору в ванную, умылась, залила кофе, с кружкой в руках прошла в рабочий кабинет. Открыла вмонтированный в стену сейф, достала оттуда массивное золотое ожерелье с крупными набухшими рубинами. Положила перед собой на стол. Щёлкнула острым отточенным ногтем по пустой оправе, пятой в ряду из тринадцати, где вместо камня сияла дырка. По какой системе выпадали камни, в каком порядке, она до сих пор не понимала. Хорошо хоть возвращать на место их научилась. Опытным путем. Удивительная вещица. Столько лет прошло, а всё ещё удивительно.

Ожерелье на двадцатипятилетие ей подарила бабушка. Но самый первый раз эту красоту она увидела ещё на пять раньше. Тогда двадцатилетнюю Регину – задыхающуюся, с побелевшими глазами на выкате испуганная мама, игнорируя отцовские предложения о «Скорой», притащила прямиком на бабушкин двор на окраине посёлка. Увидев внучку, та всплеснула руками, охнула, схватила Регину в охапку. Не отпуская, пообещала родителям, что девочке полегчает и прогнала их прочь. Перечить бабке родители не посмели. В поселке бабушку опасались, поговаривали, что она ведьма. Родители же знали, чего стоят эти разговоры на самом деле и откровенно боялись её. Правда, нянчиться и общаться с внучкой не мешали, большая часть жизни Регины, до самых последних лет, проходила, с их молчаливого согласия, в доме у бабушки.

Уложив внучку в постель, старуха придирчиво перебрала пузырьки и, со вздохом выбрав один, накапала из него десять капель в ложку, влила их в рот ничего не соображающей девушке.

– Пока так, пока поспи. Очухаешься – разберёмся.

Через несколько часов, принеся уже вполне порозовевшей, вполне живой, только насупленной Регине большую дымящуюся кружку свежего куриного бульона, бабушка требовательно спросила:

– Что пила?

Регина хотела бы промолчать, но выдержать тяжелый бабушкин взгляд ей было не под силу: пробовала неоднократно. Не получилось и сейчас.

– «Сыру землю», – буркнула и быстрее, чтобы не пришлось сразу ничего добавлять, припала к бульону. Бабушка покачала головой.

– Серьёзный выбор. Твоё счастье, родители тебя скоро подобрали и ко мне привели… Папка, небось, к докторам хотел бежать? Век бы не простила – ни ему, ни себе….

Регина закашлялась: так устало, так тускло звучал голос бабки. Девушка несмело подняла глаза: она боялась гнева, боялась, наткнуться на насмешку и разочарование, боялась лишиться бабушкиного доверия. Ничего этого не было. Бабушка смотрела на неё печально, но с неподдельной нежностью, с искренней тревогой.

– Ну, рассказывай, горе моё, чего тебе на тот свет вперёд всех приспичило?

Выгадывая время, Регина снова вернулась к бульону. Бабушка всегда говорила приходящим к ней за советом женщинам: «Забудьте про свои «глупо» и «стыдно». Коли больно внутри – значит, больно, значит надо лечить, рвать с корнями. А все эти сомнения, стеснения – это болячки разговаривают, тень на плетень наводят, чтобы выжить, поживиться вашими душами». Что ж… Девушка решительно отставила кружку. Влюбилась. Совсем не так, как случалось до этого – не так, как в детстве, не так, как в старших классах, не так, как даже в Валерика, с которым впервые… Ну, ты знаешь… Не так. Кто знает, может, это – по-настоящему? Но он – нет. Он вообще не замечает её интерес. Он просто её не видит, не слышит, она для него – одна из многих вокруг. Карты раскладывала – и так, и эдак, нет такого расклада, что они вместе и счастливы. Она не нужна ему, совсем не нужна… На последних словах Регина не выдержала, расплакалась. Бабушка покачала головой.

– Ох и не везёт мне с вами, дурындами… Мамку твою учила –она, едва в сок вошла, замуж выскочила. Ты родилась –вот, думала, наследница будет, будет кому мастерство передать, а ты туда же… По-настоящему… Коли и правда «по-настоящему», то, может статься, в сыру землю и проще… –– Бабка подала уже не скрывающей слёзы девушке платок. – Да не реви, не реви. Раз любовь пришла, то пришла – что уже тут поделаешь? Тут уже никто не властен, душа выбрала, душа сказала. Давай посмотрим на её избранника… Есть карточка?

Регина, всхлипнув, достала из кармана помятую фотографию – испуганный, потерянный Антоша на сцене того клуба в Поворино, борется со зрителями, борется с собой – и побеждает. Кажется, тогда он победил и её.

Бабушка долго рассматривала фотографию: сначала просто, потом держа её на вытянутой руке в отдалении, так что специально зажженная свеча оказалась прямо за фотографией, просвечивала сквозь неё. Наконец, вздохнула.

– Выбрала же ты себе, внучка…

Регина, с затаённой надеждой ожидавшая бабушкиного приговора, поникла.

– Карты не врут?

– Не врут… – Бабушка села рядом с ней на кровать, приобняла за плечи. – Ты, внучка, выбрала себе такого мужчину, кому многое дано и сам он многое, да почти что всё, может. Кроме одного – полюбить кого-то другого. Такие как он, они могут любить только себя – в этом их проклятье, и проклятье тех, кто рядом с ними. Первым со временем не хватает любви, огня душевного, чтобы оставаться живыми – их души замерзают без пламени, без искорки и медленно мучительно угасают. А вторые, те кто рядом, могут только смотреть, как гибнут их любимые, не в силах спасти, не в силах согреть…

– Я… – Регина открыла рот, чтобы переспросить: «Так я совсем не нужна ему?», но внезапно, словно слова бабки не сразу проникли в её голову, дошли с опозданием, запнулась. Замерзают. Угасают. Не хватает любви. Глубоко вздохнула и подняла глаза на бабушку. – Я не могу ему помочь? Совсем?

– Можешь – до черты. А дальше… – Бабушка сжала губы. Помолчала, внимательно рассматривая внучку. Та застыла напряженно, поджав колени, упрямо не сводила глаз с бабки. Ждала. Бабушка качнула головой и неохотно продолжила. – Можешь и дальше, коли надумаешь положить жизнь на алтарь служения другому человеку.

– Я готова, – просто ответила Регина и ойкнула от бабушкиного подзатыльника. Та свирепо смотрела на внучку.

– Готова она, посмотрите-ка на неё! Девка неразумная, училище не закончила, жизни не нюхала, а туда же!.. – Грузно поднявшись с кровати, старуха прошлась по комнате. Регина исподлобья следила за ней.

– Не зыркай тут на меня, не зыркай! Ишь… – Приняв решение, бабушка остановилась. – Значит так, внучка. Есть у меня одна вещица, которая тебе подойдёт, но я её тебе не дам. Пока не дам. Расскажу, покажу, дам время подумать. Может ты и образумишься… Пошли.

Бабушка привела Регину в погреб. Мимо соленей и закруток, мимо баночек с толченными травами – к сундуку. За свою жизнь Регина только дважды видела бабушку, открывающую сундук по чьей-то просьбе, и оба раза Регину гнали прочь. Оба раза, даже потом, когда посетители уходили, бабушка отказывалась объяснять ей. «Мала ещё. Рано». Вот, гляди же, выросла.

Из сундука бабушка достала тряпичный свёрток. Аккуратно развернула и показала Регине жёлтое массивное ожерелье с крупными красными камнями. Показала с рук, да и сама держала через тряпку: опасливо и как-то брезгливо.

– Красивое?

– Очень, – Искренне ответила Регина.

– «Рассадник душ», – Убедившись, что внучка рассмотрела ожерелье, бабушка снова завернула его. – Очень простая в употреблении вещь, работает как любая теплица: сажаешь в неё побеги чьей-то души, поливаешь, удобряешь, а когда придёт время – пересаживаешь. В горшках эти души долго не живут, увядают тоже быстро – но это и не важно. Для того, чтобы любовь чью-то душу зажгла, много времени и не надо. Иногда даже встреча не нужна, всё дело в искре… Камни будут уходить, отцветая, но на жизнь человеческую этого соцветия тебе с головой хватит…

– Как сажать ростки? – Деловито спросила девушка. – Как пересаживать?

– Пои камни кровью того человека, – Бабушка покачала головой. – Как выпадет камень – это знак, значит замерзает, леденеет твой человек. Брось выпавший камень в огонь. Пусть прогорит хорошенько, согреется. Душа расцветёт, и сама себе горшок по вкусу найдёт, дальше не твоя забота. Две половинки одной любви обязательно встретятся. Певец твой без букета не останется. Это простой вопрос, внучка. Задай сложный.

Регина задумалась.

– Ты говоришь, камни будут уходить, но я же видела – все на месте. Как ты их сохранила?

– Не твоего ума дело, – Ответ прозвучал так резко, что девушка отшатнулась. Вообще-то, кого-кого, но Регину бабушка никогда специально не запугивала. А сейчас само вышло. – Говорю же, на срок твоего избранника хватит, и довольно. Не нужна тебе эта наука. Думай дальше.

Регина перебрала в голове всё, что услышала от бабки про ожерелье.

– Греть, поливать, удобрять… Чем?

Бабушка удовлетворено кивнула.

– Собой. Вместо того чтобы подарить свою душу любимому, владелец отдаёт её ожерелью. Любовь, как ни крути, плод двух душ – даже если и растёт сиротой, безотцовщиной. Такие дела… Но, если искать в этом хорошее, – Бабушка натужно улыбнулась, – многим без души даже легче живётся. Сыто, богато, даже семьи заводят. И ничего, чай, не жалуются…

Регина протянула руку к свёртку. Её всё устраивало.

– Нет, – Бабушка с поразительными для возраста ловкостью и силой хлестнула девушку ладонью оп запястью. На коже остался красный, мгновенно начавший саднить, след. – Никогда не торопись принимать решения на всю жизнь. Это не по ветру сходить.

– Когда? – Рука зудела, но Регина, стараясь не показать боль, упрямо закусила губу. –Я готова.

Бабушка медленно, по-старушечьи кряхтя, нагнулась к сундуку и спрятала там свёрток.

– Чай, не калач в печи, не сгоришь, коли слегка потомишься. Поживи ещё. Погуляй, наберись уму-разуму, училище своё заверши, мамка очень гордится, что дочка у неё учёная… Если и к двадцати пяти годам не передумаешь, тогда и отдам и слова больше против не скажу. Обещаю.

Регина допила кофе, сменила халат на тёплое, подходящее раннему утру платье, надела ожерелье. Она не передумала. Никогда не стоит торопиться, принимая необратимые решения. Но иногда, когда по-настоящему любишь, решения от тебя не зависят. Они принимаются сразу и навсегда. И рассуждать не о чем. Она достала из ридикюля зеркальце, улыбнулась отражению. Пора было ехать. Она чувствовал: пора.

Она не опоздала. Успела припарковаться подальше, подойти к дому Воронцова, встать в тени старой липы. Ещё и ждать пришлось. Наконец, подъехало такси. Предчувствие не обманывало, камни не ошибались. Из машины вышла девушка. Молодая, темноволосая, явно нервничающая. Отпустила машину. Вздохнула глубоко. С сочувствующей улыбкой Регина из своего укрытия следила за её действиями. Она понимала девушку, жалела даже – не так как Антона, не так как себя, но, пожалуй, как ту двадцатилетнюю соплячку, бросившую Валерика ради несбыточной мечты, влюбившуюся беспамятно в подающего надежды музыканта, до смерти влюбившуюся. Она тоже умерла, та соплячка. Когда-то тогда. Дурочка. Девушка собралась с силами, пошла. Дорожка к дому вела мимо липы. Регина посмотрела наверх: окна студии набухли фиолетовым светом. Антон работал. Искра разожгла душу. Не нужно хранить букет, чтобы почувствовать себя любимым и любящим, не нужно даже получить его. Главное, в нужный момент узнать о существовании букета. Всё-таки, какая глупость эта ваша любовь… Она перехватила проходившую рядом с деревом девушку за предплечье:

– Ты должна мне кое-что вернуть…

Марина взвизгнула, но закричать не успела. Зажав ей рот ладонью, Регина повалила девушку на землю. Ответ, что не получила от бабушки, она нашла сама. Всего-то и нужно выкопать цветок из горшка и вернуть в теплицу до того, как корни успеют отмереть. Невелика наука.

– Ты всё равно долго не проживёшь, раз уж камень расцвёл. Души – очень капризные ростки, они редко приживаются в чужом теле, чаще – разрушают его, – Регина продолжала удерживать девушку весом своего тела. Одной рукой по-прежнему прикрывала ей рот, другой шарила в своей сумочке. Марина, завороженная страстным бормотанием напавшей, почти не сопротивлялась. – Разве лучше, если ты прямо у него в квартире представишься? Зачем Антону такие переживания? Мы же не хотим его расстраивать…

Наконец, Регина нащупала в сумочке стеклянную пилочку для ногтей, тяжелую, остро заточенную по краям. Замахнулась, улыбнулась Марине ласково, и всадила пилочку в грудь так, кажется, и не успевшей понять, что происходит, девушке. Между рёбер, чуть левее центра. Бабушка, с юных лет заставлявшая Регину сначала помогать, а потом и самостоятельно колоть скот, гордилась бы ударом. Марина, протяжно вздохнув, обмякла. Не обращая внимания на кровь, Регина прямо в ране развернула пилочку и, расширяя разрез, повела вбок, вдоль рёбер. Выдернула, отплёвываясь от бьющей в лицо тёплой струи, склонилась над раной. Надавила ладонями на рёбра с двух сторон от разреза, до хруста в чужой груди, до онемения собственных рук, собственных плеч, давила, захлёбываясь, пачкаясь во всё поднимающейся чужой крови, пока та не перестала, пока из разреза не полез плотный багровый сгусток. Он тяжело проходил между костей, рвал плоть, прорезал края раны, но, наконец, со звуком распечатанной пробки вылетел и приземлился со шлепком прямо на подставленную ладонь Регины. В развороченной груди Марины хлюпало и булькало. Регина поднялась на ноги. Обтёрла вернувшийся к ней камень, со щелчком вставила в оправу. Ожерелье впитает кровь, только ярче заблестят рубины, а вот платье испорчено. В машине есть сменное, но это потом. Сначала надо запихать труп в багажник, увезти на свалку, потом можно переодеться, заехать куда-то в кафе и поработать над расписанием Антона. Обычная продюсерская рутина. Она посмотрела на окна – в студии по-прежнему горел свет. Хорошо. Ему давно пора написать что-то новое.

Антон возбуждённо работал. Его будто прорвало, словно кто-то пробил перегородку в его груди и надавил. Музыка била из него, слова выходили, выстреливали и сочно с хлюпаньем, ложились на мелодию. Он смутно помнил о свидании, помнил, что ждал кого-то, но в дверь никто не звонил. Значит, не пришла. Значит, передумала. Жаль, конечно, но совершенно неважно. Важное –то, для чего он нужен, для чего он создан, за что он любит себя – происходило прямо сейчас, прямо здесь, в студии. Новый альбом получится убойным.