Песня про зайцев

С утра никаких эмоциональных потрясений не ожидалось, никаких знаков свыше или адресованных лично мне скрытых сообщений в радиопередачах. Да и не верю я ни в знаки, ни в радиосообщения. Собрался и двинулся на работу – рутина. Иду, в ухе радиокнопка спрятана, мелодия старая, очень соответствующая:

В тёмно-синем лесу, где трепещут осины,

Где с дубов-колдунов облетает листва,

На поляне траву зайцы в полночь косили...

На этом месте песня оборвалась. Нет, радио звучало, а вот сам я не слышал ничего – бросил взгляд и перестал воспринимать окружающее. Она промелькнула в толпе, спешила, а кто утром не спешит? Ну да, я больше не бежал ни куда, стоял и глазами хлопал, столько времени прошло, а я её сразу узнал. Сначала даже дёрнулся подойти, но взглянул ещё раз и остановился, потом уже глазами хлопал.

Лет шесть назад собирались у Коли-Кроли, и кто-то привёл с собой Марину. Точнее, Коля тогда ещё не был Кролей, а кто привёл и вспомнить не реально. В голове путалось после взгляда на юное чудо с зелёной крапинкой на светло-карей радужке правого глаза. Все мужчины оценили, замерли и смотрели. Женщины тоже оценили, но они понятно как.

Пару месяцев Марина появлялась на наших встречах, плюс к тому мысль о длинноногой красавице регулярно возникала вне зависимости от этих встреч. Только мысль, дело ограничилось взглядами издалека – девушка была до неприличия молода, да и я свободен не был, у меня как раз шёл к закату старый и долгий роман. Потом, потом она исчезла из поля зрения, кто-то сказал, что и из города уехала.

*

Рабочие совещания в нашем отделе проходят несколько специфически – каждое оборачивается поочерёдной поркой присутствующих. Не всех – Павиан неприкосновенен, да и порет, собственно, он. Эмоциональная разгрузка у него такая – раз в неделю показать, кто у нас главный, кто самый умный и кто всё может.

Грузного, с шевелюрой, отливающей желтизной, начальника отдела прозвали Павианом задолго до меня. Говорят, в древности этих спесивых тварей держали как домашних животных – давно, ещё до кошек. Учили всяким штукам, а они потом хозяев забавляли. Наверное, из-за этого и прозвали. Что же, по штукам и фокусам наш начальник большой специалист.

– Ну, там?

Павиан начинает без вступления, показывая конечностью в сторону первой жертвы. Не точно показывает, а с ошибкой на пару градусов – догадываться, мол, твоё дело, ты подчинённый.

– Стихи! – вскидывает голову наш предпенсионер, занимая место докладчика.

Произносит гордо и с вызовом, будто у кого-то когда-то не стихи. Отдел у нас – поэтической пропаганды – только ими и занимаемся, специализация такая.

– Читайте, читайте. За нас не бойтесь, мы к вам привыкли, – вежливостью Павиан никогда не отличался, а на вы обращается чтобы поиздеваться.

Заéц! Как звучно это слово!

Как много сильной мысли в нём!..

Начальственный взмах прерывает декламацию:

– Вечно вы, Заéц, в историю со своей фамилией пролезть пытаетесь. В мусор ваше творчество, а вас – под увольнение по профнепригодности.

Заéц пробирается на место, бормоча речитативом:

– Профсоюз силен, профсоюз силен, профсоюз силен.

Надо понимать, мантра эта у него вместо психотерапии – профсоюза у нас отродясь не было.

В другой раз я бы внутренне позлорадствовал над амбициозностью глупого Заéца, но сейчас не то состояние. Мысли уплывают в сторону от совещания.

На удивление самому себе, Марину я все эти годы вспоминал. Не каждый день переживал, конечно, но всплывало изредка, и всегда в щемящем ключе. Образ упущенной возможности – самое точное определение. Нормальный, наверное, психологический нюанс – у каждого должно быть что-то, о чём вспоминается с грустью. Вспоминается, забытое заменяется чем-то другим, дорисовывается. Думал, в памяти она давно уже превратилась в воображаемый персонаж, но сегодня увидел и сразу узнал – и лицо, мелькнувшее в долю секунды, и манеру двигаться.

*

– Эй, о чём мечтаешь? Влюбился? – в мысли вмешивается, вламывается Павиан, кто же ещё. – Влюбился, так пиши заявление. Чтоб на свадьбу четыре дня с сохранением содержания.

Шутит, точнее, считает, что шутит, но кто-то сдавленно хихикает, сбрасывая нервное напряжение. Раз Павиан заметил формальность моего присутствия, значит, моя очередь отдуваться. Ладно, неделю ведь работал, без дела не сидел:

В лесу родилась ёлочка,

В лесу она росла.

...

В трусишках зайка серенький

Под ёлочкой скакал...

– В каких трусишках?! Мороз, холод, его жалко должно быть, а он в утеплённых труселях разгуливает!

– Как же... – сбиваюсь я. Но не сдаюсь. – Это аллюзия на... В нижнем белье же, в мороз, холод...

Кляну себя за то, что повторяю начальственные слова, но сделать ничего не могу. Теряюсь, когда на меня наезжают – такой характер.

– Ладно, – неожиданно смягчается Павиан. – Меняй трусы на трусишку, пусть чувствуется, как страшно зайке в лесу, да ещё зимой. Сопереживание – наше всё. И допиши про детский праздник какой-нибудь, а я поговорю, пускай забросят, скажем, в двадцатый век, в начало.

Легко я отделался, и с детским праздником неплохо. Оперативники из отдела внедрения по полгода автокинетические способности напрягают, носятся в пространстве-времени, и всё – чтобы тиснуть стишок в литературном журнале. Там его прочтёт разве что эстет, страдающий бессонницей, фыркнет и забудет. А на детском празднике – самый спрос. Чада выучат, оттарабанят, забравшись на стульчики, потом ещё и дома продекламируют, родители умилённые в тетрадки занесут. Цель достигнута – стих пошёл в народ.

Кстати, сам Павиан так и вылез – задвинул в начало аж девятнадцатого столетия детскую считалку про «вышел зайчик погулять». Фурор! Все дети, все взрослые выучили. Книжки разные, мультфильмов одних несколько штук, но это уже в конце двадцатого. Теперь сочинитель считалки командует нашим отделом, чуть не самым крупным, кстати. Разжирел, над сотрудниками издевается. Вон, демонстративно ухо загнул и чешет за ним.

*

После совещания иду пить кофе в чернильный отдел. Название у него длинное и неинтересное, поэтому просто чернильный, от слова очернение. У них и кофе лучше, и начальство не привязывается. Нет, к своим-то привязывается, но я не свой. А может, из-за воспоминаний меня сюда потянуло – Коля-Кроля, мой приятель, здесь работает. Я ведь в первый раз у него Марину увидел. Как и все мы, впрочем. Зову Колю пить кофе, он тащит листочки:

– Вот смотри, я подумал, вы правильно делаете, что на детскую аудиторию пишете:

Плачет киска в коридоре,

У неё большое горе:

Злые люди бедной киске

Не дают украсть сосиски!

– Не пойдёт, – говорю я. – Не пойдёт, твоя киска умиление вызывает.

– Пойдёт, – обижается Коля. – Это ваш Павиан закритиковал бы, а наша старушенция пристроит в какую-нибудь детскую книжонку.

– И что пользы? Киска-то всё равно симпатичная, даже если и в книжонке.

– Пользы – смотря для кого. Мне премию выпишут, чем не польза?

– Хочешь премию, записывай:

Шерсть пушистая у кошки.

В ней сидят, наверно, блошки.

– Твоя кошка тоже не с помойки, – играет незаинтересованность Кроля.

– Ага, пушистая. Только блох подхватить никто не хочет. Бери, бесплатно, в подарок на День водолаза.

– Я не водолаз, и у зайцев тоже блохи бывают, – Коля погрустнел, похоже, с блохами водил знакомство лично.

– А тебя волнует? Люди прочтут, и премию получишь.

– Мне неудобно как-то, ты ведь написал. Ну, возьму, пожалуй, у вас в отделе всё равно другой профиль.

Делаю последний глоток кофе, смотрю на гущу в чашке – кажется, что у пятна талия и длинные ноги. Пристроит Кроля и мой экспромт, и свои сосиски, это уж точно. Не тот он персонаж, чтобы упустить лишние премиальные. Да и семью кормить надо, Кролей-то его прозвали из-за взрывной тяги к размножению.

*

Иду к себе, и опять накатывает. Вот оказался бы я тогда, шесть лет назад, поэнергичнее, так сказать. Увидел бы Марину сегодня не мельком на улице, а утром дома в постели. Шесть лет много – пожалуй, и следующее поколение тоже увидел бы. Почему-то эта многодетная картинка, даже срисованная с семейства Кроли, не показалась мне ни юморной, ни неуместной.

Впереди, прямо в проходе, Павиан воспитывает Заéца:

– Ну сколько мне с вами возиться? Зайчик! Он ведь попрыгайчик!

Шеф присаживается на корточки, корчит противоестественно-умильную физиономию. Делает пару безуспешных попыток подпрыгнуть из этого положения. С его-то весом! Отказывается от идеи подачи примера личного и переходит к примерам литературным.

– Учитесь у классиков:

Зайку бросила хозяйка,

Под дождём остался зайка.

Со скамейки слезть не мог,

Весь до ниточки промок.

Здесь и усиливающий повтор ключевого для нас слова, и сопереживание, и жалость, с позволения сказать. А из-за чего? Тьфу, мелочь, летний дождик.

– Угу, а классика, который это написал, вы всё равно уволили, – Заéц спорит просто так, по вздорности своей.

– На отдых! Он ушёл с почётом на заслуженный отдых! – взрывается начальник. – Работать! Работать идите!

Нет, Павиан всё-таки ничего, хоть на несчастного зайку из стишка и не тянет. Хам, конечно, барин, но держит же этого старого идиота. Толку от того никакого, только брюзжание, а уволить – кто его возьмёт за три года до пенсии?

*

Вновь накатывают мысли об утренней встрече, но закрепиться в голове не успевают. В проёме появляется начальник оперативного отдела, и Павиан сразу превращается в собранного делового администратора. Образец руководителя, да и только:

– Степан Борисович! Хорошо, что вы зашли. Именно сегодня хотел с вами обсудить...

Голос угасает в кабинете, куда собственным телом, как ножом бульдозера, наш начальник загребает начальника пришлого. Догадаться, о чём говорит, несложно – пристраивает моего зайку серенького, с которого сам же час назад трусы снял. Получится пристроить и – премия отделу. А у него получится. И меня не обидит, и себя по максимуму. Сажусь работать, но поглядываю в сторону кабинета.

*

Мне всегда нравится размышлять, как потрачу свободные деньги. Но сегодня даже мечты отдают грустью, съезжают к одному и тому же – как потратить их вместе с Мариной. Может, не заморачиваться комплексами и попытаться отыскать? В конце концов, друзей порасспрашивать – кто-то ведь тогда в компанию её привёл.

Додумать не успеваю, из кабинета появляется гость, но идёт не к выходу, а ко мне в закуток, что совершенно неожиданно. Говорит без вступления:

– Пошли к нам, в оперативный. Работа интересная, зарплата, премии за риск.

Не уговаривает, а сухо констатирует, как само собой разумеющееся. Вроде все о том и мечтают, чтобы к нему перейти. Оборачиваюсь к стоящему в проёме Павиану. Смотрю вопросительно – может это он подстроили? Но получаю только невнятный жест – типа «я-то что, оперативники всегда сотрудников переманивают». Вот так работаешь-работаешь, а тебя продают ни за грош. Чужой – или пока ещё чужой – начальник продолжает:

– Приходи прямо сейчас. Собственное стихотворение сам и внедришь в качестве первого задания. Ваши завидовать будут.

Ага, позавидуют, когда моя шкура на воротник пойдёт, а то и на стельки. Вежливо улыбаюсь:

– Подумаю немного, можно?

– Конечно можно, – тем же сухим тоном одобряет оперативник. – А завтра утром сразу в наш отдел на работу.

*

Пришёл домой, поел, лёг. Сон не идёт – ну и день! И Марина всё внутри перевернула, и Степан Борисович этот чёртов. Когда ночью не спится, всегда гадости в голову лезут. Марина – что я для неё? Чем могу заинтересовать? Мелкий клерк, украшенный нерегулярными премиальными? Ну найду, поздороваюсь. Потом неуклюжие натужные фразы «Как ты?» – «А как ты?», а что общего осталось, что можно сказать? Да и обломлюсь со всеми своими романтическими воспоминаниями. Нет, зря я об этом думаю, просто ночь, бессонница, вот и накатывает самоуничижение. Отключиться не удаётся, приходит только полусон:

...дубы-колдуны что-то шепчут в тумане,

У поганых болот чьи-то тени встают...

...

...боимся мы

Волка и сову.

Нет, лучше уж совсем проснуться, чем ночными переживаниями мучиться. И на происходящее надо смотреть позитивно. Вот работу предложили, значит, оценён, замечен, востребован, так сказать. Приятно, хоть и не пойду, конечно. Само собой, и зарплата сразу в разы, и уважение, и внимание женского пола. Но риск. Не в своём офисном закутке сидеть, а во времени-пространстве бегать, будто крыса какая-нибудь. Пока хвост не прищемят. Скажем, как я свой текст на детский утренник пристрою? Просто явлюсь и скажу «вот стихи, читайте»? Ага, и меня зацелуют от радости. Насмерть зацелуют, вплоть до набивания чучела.

С другой стороны, у нас в отделе тоже тоскливая перспектива. До пенсии сидеть рифмы писать? Если бы! Я не Заéц, мне пенсию ждать долго и неинтересно. Да и не дождусь, добьёмся же мы, наконец, цели, решим сверхзадачу. Сагитируем, организуем, объясним, убедим – наступит светлое будущее.

Вот только нравится ли мне оно, это будущее? Ну, придумал наш вождь, идеолог, великий ум, как пристроиться. Не ему лично, а вообще всем. Раскрутил идею народного благоденствия: «Мы придём к победе...» и так далее. Прислонимся к технологической цивилизации и... еда, жильё, медобслуживание, всё прочее – бесплатно. Похоже, не любил работать этот великий ум или в детстве совсем недоедал.

Идея, в принципе, не фантастическая. Всего-то добиться, чтобы люди выбросили своих поганых кошек. Тогда место их займём мы, зайцы. И будем пользоваться благами не по-тихому, а совершенно легально. Сейчас ведь даже такую мелочь, как радиокнопку, воровать приходится, а уж о чём-то серьёзном – мечтать и мечтать.

А впереди благоденствие – ничего не делай, только урчи да ешь какой-нибудь «Китти-зай». Ну позволь себя погладить иногда, с ребёнком по комнате побегай ради зарядки. Вот такая синекура. Оно и неприятности, конечно, могут произойти. Колю, вон, так точно кастрируют – слишком уж он под размножение заточен. Может, и не только Колю.

А мне оно надо – весь день на диване лежать, телик смотреть пустым взглядом? О настроении хозяев думать? И сейчас себя серой мышью стихописательной чувствую, а тогда какими будут ощущения? Трусишка зайка серенький, уволенный за расформированием отдела и возлежащий на аккуратненьком коврике. Все будем на ковриках валяться – малопривлекательная картина, с моей точки зрения, хотя и срисованная с агитплаката. Того плаката, на котором счастье народное, как оно политикам видится.

Пожалуй, только оперативники оперативниками останутся. Будут делом заниматься, хотя бы и ситуацию поддерживать. В которой разлучённый с некоторыми частями тела Коля перманентно отдыхает на диване. И красавицам именно оперативники будут нравиться, и к Марине они всегда подойти смогут, не страдая комплексами.

Устоим хоть раз

В самый жуткий час –

Все напасти нам

Будут трын-трава!

Всё, отрубаюсь, отоспаться надо, к семи на работу, в оперативный.