Песок и память.

Последнее, что помнил Сергей Ильич Волков, капитан, ветеран Афганистана, — это острая, обжигающая боль в груди и металлический вкус крови на губах. Снайпер. Глухая балка на окраине какой то полузаброшенной деревни на границе Афганистана и Пакистана, 1987-й. Старый вояка, что по неосторожности подставился под выстрел ощущал как горячая кровь вместе с остатками его жизни вытекает на песок этого негостеприимного края. Кроме досады от глупости ситуации, в голове билась странная мысль. Интересно, чем же закончится приключение Пола Атрейдеса, главного героя книги Дюна, которую совсем недавно он смог урвать на толкучке в Кабуле….

Темнота нахлынула не как отсутствие света, а как плотная, вязкая субстанция, затягивающая с головой.

А потом был звук. Не звук — вибрация. Низкое, мощное гудение, исходящее отовсюду и ниоткуда. Так по воспоминаниям капитана звучал водосброс на ГЭС поволжья, которую он посещал по служебным нуждам в бытность свою еще неопытным летехой. Следом за звуком пришло чувство стремительного, невесомого падения сквозь слои чего-то, что было не пространством в привычном смысле.

Сознание, даже осознание себя, вспыхнуло вновь внезапно и резко, но было оно странным, смутным, ограниченным. Он не видел — он ощущал. Ощущал тесноту, как будто его обволакивало что то родное, знакомое, но забытое за долгие годы жизни. Прислушавшись к ощущениям тела более внимательно к удивлению он и в самом деле понял, что его обнимают. Обнимают его? Здоровенного мужика метр девяносто???

Бред…Сумасшествие, возможно продолжение околосмертных галлюцинаций, или действие препаратов которые ему возможно ввели все же дотащив до больнички. Хоть этот вариант и был куда как безумнее всех остальных. Ну не могло в той дыре где он подыхал быть больницы, да даже завалящего медпункта не могло там быть. До цивилизации при том ранении что он получил, при всей расторопности его ребят не дотянул бы. Решение пришло быстро. Просто расслабиться и ждать.

Приняв к действию столь несложную установку, Ильич вновь прислушался к себе. А дальше была оно…

Пульсация, тепло и ритмичный, гулкий стук — тук-тук, тук-тук. Это был звук изнутри и снаружи одновременно. Его собственное, сердцебиение? И…. чье-то другое, большее, убаюкивающее. Дальше больше…Запахи. Сначала их не было. Потом появились: пряный, терпкий аромат кожи, и кажется грубой домотканной ткани, смешанный с запахом печного тепла и… песка. Чистого, раскаленного песка.

Где я? Что со мной? Прежняя установка на спокойствие как то уж очень легко рассеялась, что опять таки было странно и необычно. Мысли стали паническими, но лишенными слов, это были чистые импульсы страха и дезориентации. Капитан пытался пошевелиться, пытался произнести любой звук но его тело не слушалось, отвечая лишь слабым, рефлекторным вздрагиванием. Он был заключенным в хрупкой, беспомощной плоти.

Внезапно звук внутреннего и внешнего сердцебиения начали разбавляться внешними звуками и голосами. Сначала они были приглушенные, будто из-под толщи воды. Потом четче. Чужой язык, гортанный, полный щелкающих и шипящих звуков. Явно не фарси, уж эту лингвистическую структуру он узнал бы где угодно, и не арабский, хоть и что то похожее, очень и очень отдаленное, но все же родственное. Факт оставался фактом он не понимал ни слова.

Внезапно его тело как будто кто то подхватил и ощутимо ударил в районе ягодиц. Его Сергея Ильича Волкова, капитана спец войск СССР, ветерана Афганистана. Может от обиды, а может от внезапности Ильич наконец смог издать хоть какой то звук, это был крик новорожденного. Сразу же после этого наш герой смог раскрыть глаза и вновь увидеть окружающий мир. Окружающий мир был слишком непропорциональным, слишком большим. А затем он увидел их…

Эти глаза…неземные, глубокого синего цвета. Весь белок был синим, это было одновременно жутко, нереально, и прекрасно. Женщина которая держала его на руках. Руках? Смотрел ему прямо в душу. В этом взгляде было лишь беспокойство и бескрайняя всеобъемлющая любовь к своему чаду. Осознание пришло внезапно…он ребенок.

Все же галлюцинация. Это следующая мысль. И снова странное внезапное решение, отпустить ситуацию и понаблюдать за происходящим бредом.

Время шло быстро, чередуясь провалами сна и часами бодрствования. Все четче проступало понимание, что это реальность. Не может быть его безумие настолько реалистичным.

Вместе с пониманием пришла очередная волна смирения. А с смирением и желание понять где он оказался. Правда чтобы это понять нужно для начала понять о чем говорят местные.

Постепенно, с каждым днем, с каждой неделей этого странного полубытия, обрывки звуков начали складываться в смыслы. Его разум, взрослый и отчаянно цепляющийся за аналитику, работал как губка, фильтруя и сопоставляя.

«Фре-мон агруд». Это слово звучало чаще всего, обращенное к нему. Ласково, тревожно, с гордостью. Имя? Его новое имя? Прозвище? Обозначение статуса? Дальше больше.

«А-ра-кис». «Спайс». «Шаи-Халуд». «Аман-Вода». «Ррмел-Песок». «Танезруфт-Пустыня». Все это было до неприличия знакомо. Слишком знакомо.

Его носили на руках. Его кормили. Ему пели песни, мелодии которых звучали как завывание ветра в каньонах. Он видел свет, проникающий сквозь щели в ткани палатки, потом — ослепительное, беспощадное солнце, когда его впервые вынесли наружу. Он видел лица. Смуглые, иссеченные ветром и песком, с синими глазами — глазами ибиада. Глазами народа пустыни, фрименов. Вся окружающая картина сложилась. Он на планете Дюна, той планете о которой читал незадолго до своего конца прошлой жизни, родился среди народа фрименов. Безумие…безумие которое никак не кончалось. Жизнь продолжалась.

Как не странно, понимание слов пришло гораздо позже понимания сути его нового народа. Он видел ритуалы, вплетенный в каждый жест. Видел постоянную, едва уловимую тревогу, скрытую под слоем спокойствия. Тревогу людей, живущих на лезвии ножа, между жарой солнца, жаждой, и пастью песчаного червя.

Он был младенцем Фремоном, сыном Стилгара, из сича в районе Скалистого Гребня. И он был Сергеем Волковым, советским офицером, застрявшим в этом теле, в этом мире, в этой странной нереальной ситуации. Ему оставалось только жить и по крайней мере постараться прожить эту внезапную жизнь не хуже, а может и лучше чем прошлую.

***

Годы текли, измеряемые не сменами сезонов (их здесь не было), а циклами выживания. Детство фримена — это школа жизни, где первая неудача может стать последней. Как позднее капитан узнал у него даже не было имени, его он получит только на свое пятилетие, когда точно станет понятно, что он не умрет в отрочестве. Наш герой молчал дольше других детей, наблюдая, впитывая, сравнивая. Его «родители» — Стилгар, суровый и мудрый, и Мирана, мать с бездонными прекрасным глазами, знавшими казалось все секреты пустыни, — считали его особенным, «отмеченным старыми душами». В их мире это было не метафорой.

В три года он уже мог собрать и разобрать дистикомешок с завязанными глазами, он не играл в детские игры, а следовал принципам армейской муштры, перепрошитой под новые реалии. В пять он знал правила хождения по песку так, будто они были уставом караульной службы. Шаг ритмичный, сливающийся с естественными шумами пустыни. Контроль каждого движения ради экономии драгоценной влаги.

Его первое осознанное воспоминание — день, когда он впервые понял масштаб мира в котором очутился. Он сидел на теплом камне у входа в пещеру сича, глядя, как взрослые мужчины, включая Стилгара, возвращаются с охоты на червя. Они не убивали его — это было святотатством и безумием. Они собирали отброшенные гигантом сегменты, добывая сырье для плащей, инструментов, фрименов. Они двигались как единый организм, тихо, эффективно, со знанием, которое было дороже воды. И Сергей, глядя на них, вдруг осознал невероятную параллель.

Партизаны, — пронеслось в его голове. Горные душманы. Только здесь горы — это дюны, а вертолеты — это Шаи-Хулуды. Их тактика… та же. Знание местности, внезапность, умение раствориться. Они — идеальные солдаты партизанской войны. И они даже не подозревают, что война уже идет. Что она называется монополией на меланж. Что их миром торгуют, как скотом, на планетах, о которых они даже и не слышали.

В тот день детская юная часть безымянного мальшики восхищалась силой и ловкостью отца. А часть Сергея, старая, усталая, смотрела на этих людей и видела армию. Армию, обреченную стать пешкой в игре Великих Домов. Армию, которой предстояло принять Пола Атрейдеса как Муад'Диба и пролить за него, его месть целые моря крови.

Ему стало страшно. Не страшно за себя, страх был его старым спутником. Страшно за этих людей, ставших ему как не странно, семьей. За их простую, суровую мудрость, которая не спасет их от крестового похода фанатиков.

И в этот момент, глядя на заходящее над дюнами багровое солнце, маленький фримен, с телом ребенка и душой ветерана, сделал в этой жизни свой первый взрослый выбор. Он не мог изменить прошлое. Он, вероятно, не мог изменить грядущее будущее. Те громадные силы, что двигались по космосу были ему неподвластны. Но он мог изменить здесь и сейчас. Он мог подготовиться. Не как пророк, не как мессия. Как солдат. Как инструктор. Как человек, знающий цену войне и цену миру, купленному кровью.

Он спрыгнул с камня и подошел к Стилгару, который точил крис-нож. Отец посмотрел на него, и в его синих глазах ибада светилась любовь и вопрос.

— Отец, — сказал Сергей, его детский голосок был непривычно твердым. — Покажи мне снова, как слышать пустыню. Не только чтобы выжить. Чтобы… чтобы предвидеть.

Стилгар замер. Фраза была странной для ребенка. Слишком глубокой. Он долго смотрел на сына, а потом медленно кивнул.

— Пустыня говорит с тем, кто готов слушать, — произнес он. — Но ее язык — это язык смерти и жизни. Ты уверен, что хочешь понять его так рано, сын мой?

Юноша посмотрел на горизонт, где уже сгущались вечерние тени, готовые породить новых демонов жажды и песка.

— Я уверен, — сказал он. — Потому что однажды пустыне придется говорить не только с нами. И мы должны быть готовы ответить. Не только криком, но и молчанием, которое сильнее крика.

Ветер поднял завихрение песка у их ног. Где-то вдали, в глубине Пустоши, почва содрогнулась от подземного грома. Шаи-Хулуд начинал свой вечный путь.

А мальчик с древней душой солдата стоял рядом с отцом, слушая песок. И в его сердце, под ритм двух сердец — маленького и закаленного в далекой, чужой войне, начинала складываться новая мантра. “Страх, это убийца разума. Но не моего, а тех кто покусится на тех кто мне дорог, на то что имеет для меня смысл. Я стану их страхом, и их разум будет сломлен.”

Его мантрой стало знание. Знание цены. И тихая, несгибаемая решимость дать этим людям, своей новой семье, шанс. Не победить в чужой войне, а пережить ее. И сохранить свою душу.

Он был фрименом. И он помнил будущее. А в пустыне, как знал Сергей Волков, иногда достаточно одного человека, который не блуждает, чтобы вывести весь отряд из-под огня.

***

Обучаться у фрименов, значило не посещать уроки, а впитывать жизнь всем существом. Каждый день, каждое действие было частью учебы.

Первый и самый главный урок был о воде.

— Вода это дыхание, — говорила его новая мать, показывая, как проверять швы на плаще-накопителе. Ее пальцы, сухие и потрескавшиеся, двигались с удивительной нежностью и точностью.

— Один неверный стежок — и твое дыхание уйдет в песок. Ты умрешь, и твоя вода достанется Пустыне. Это величайший позор.

Он наблюдал, как она собирала утреннюю росу с помощью специальных полотен, как дистиллировала мочу в питьевую воду, используя лишь тепло тела и слои фильтрующей ткани. Каждая капля имела цену крови.

Ритуалы, связанные с водой, были священны: перед тем как сделать глоток, нужно было поблагодарить пустыню за дар и поклясться не растрачивать его попусту. Малейшая небрежность встречалась не криком, а леденящим душу молчаливым осуждением. Сергею, привыкшему к полевой фляге и водовозкам в Афгане, эта тотальная экономия давалась тяжело. Но он видел в ней суровую военную логику: на бескрайнем театре военных действий под названием Арракис, вода — это боеприпасы. Иссякнут патроны и ты умрешь.

Вторым уроком было движение.

Его учили не просто ходить. Его учили быть частью пустыни. Стилгар выводил его на дюны на рассвете.

— Слушай ногами, — говорил отец, его голос был низким, почти сливающимся с шепотом ветра.

— Песок поет. Он расскажет тебе, что под ним: твердая порода, где можно сделать стоянку, или пустота, где спит Шаи-Хулуд. Шаг должен быть ритмичным, как сердцебиение. Неправильный ритм это стук по двери червя.

Они отрабатывали песчаный шаг скользящее, плавное движение, при котором нога не топает, а как бы перетекает по поверхности. Сергей ловил себя на том, что сравнивает его с техникой бесшумного передвижения разведчиков. Только здесь ставки были выше: если разведчика обнаружат, то при определенных условиях он мог бы и выжить. Ведь люди всего лишь люди, их можно обмануть.

Здесь же ошибка привлекала монстра, перед которым бессильны любые взрывчатки, крупнокалиберные пулеметы, и хитрые слова.

Он учился читать дюны по тени, предсказывать сдвиги песка по едва уловимым завихрениям воздуха. Это была высшая география, тактика ландшафта, написанная ветром и временем.

Но самой глубокой, самой сокровенной наукой была наука крис-ножа.

Его первый настоящий крис, не игрушечный, а откованный из острого, черного как ночь зуба мертвого червя, он получил на пороге своего пятилетия, буквально перед имянаречением. Церемония была простой и суровой. Стилгар, собрав старших сича, вручил нож рукоятью вперед.

— Этот клинок твое слово в мире, где слова часто бессильны, — сказал отец. Его синие глаза смотрели прямо в душу Сергея.

— Он будет пить только ту воду, которую ты ему укажешь. Помни: убить человека это забрать его воду. Это самый серьезный долг и самая тяжелая ответственность. Ты возвращаешь воду Пустыне, но берешь на себя память о том, кому она принадлежала.

Для фрименов ножевой бой не был спортом или даже просто боевым искусством. Это был священный ритуал, философия, сжатая в движение клинка. Учителем юноши стал старый Литэм, брат его матери, лицо старика было похоже на высохшее русло реки, а движения на струящийся песок.

Первые месяцы ушли не на удары, а на стойки и дыхание.

— Крис это продолжение твоей воли, но воля рождается здесь, — Литэм касался пальцем груди Сергея, чуть ниже солнечного сплетения.

— Ты должен чувствовать клинок, как чувствуешь свою руку. Должен знать его вес, баланс, знать как знаешь биение собственного сердца. Клинок в руке дурака лишь утяжелит это руку и ускорит смерть глупца.

Они часами стояли в неподвижных стойках под палящим солнцем, и Сергей, измученный, вспоминал строевую подготовку и караульную службу. Та же дисциплина, тот же вызов пределу выносливости. Но здесь целью было не просто подчинить тело, а слиться с окружающим миром, стать невидимым, неслышимым, частью пейзажа.

Литэм учил его не фехтовать, а разговаривать клинком. Каждый удар, блок, финт был буквой, словом, фразой.

— Вот вопрос — говорил старик, делая легкий, исследующий выпад кончиком ножа. — А это утверждение — следует короткий, решительный удар.

— Сомнение это скользящий отвод. А вот… — и здесь движения Литэма становились плавными, текучими, непостижимо быстрыми, — ложь, за которой следует истина.

Сергей ломал голову, пытаясь применить свою солдатскую прямолинейность. Его природный инстинкт требовал эффективных, грубых, побеждающих движений: захват, контроль, добивание. Но Литэм каждый раз останавливал его.

— Ты дерешься как харконненский пес, которого выпустили с цепи. Сила без ума это шум. Шум привлекает червей и врагов. Самый лучший бой тот, которого не было. — — Второй лучший тот, где противник упал, не поняв, почему.

Он начал учить Сергея языку песка в бою. Использовать блики солнца на клинке, чтобы ослепить. Чувствовать под ногами изменение поверхности и использовать это для смещения баланса врага. Сливаться с ритмом ветра, чтобы скрыть звук шага.

— Видишь завихрение там, на гребне? — как-то спросил Литэм во время тренировки.

— Через десять ударов сердца ветер изменится. Твой удар должен прийти с этим изменением. Он станет частью ветра, и противник не почувствует его, пока лезвие не коснется кожи.

Это было безумие. Это была поэзия. Это была высшая математика боя, где переменными были песок, ветер, свет, и тень. Сергей, с его прагматичным военным умом, поначалу сопротивлялся. Ему казалось это мистической чепухой. Пока однажды во время спарринга с одним из юношей постарше он не попробовал.

Он не думал об атаке. Он слушал. Шорох песка под ногами соперника. Его прерывистое дыхание. Отблеск в его глазах. Сергей почувствовал, как ветер касается его щеки, и сделал шаг, не вперед, а вбок, по касательной. Его собственное движение слилось с порывом ветра, закрутившим песок. Противник на мгновение отвел взгляд. И в этот миг клинок бывшего капитана, не издав ни звука, уже коснулся горла проттивника.

Литэм, наблюдавший, медленно кивнул. В его глазах не было восторга, лишь глубокая, серьезная удовлетворенность.

— Хорошо. Теперь ты начал слышать. Но это лишь первый шепот. Пустыня говорит на многих языках. Язык воды, язык песка, язык ветра… и язык смерти. Все они одно в разных лицах.

С того дня что-то щелкнуло. Военная выучка Сергея Волкова, его знание тактики, психологии боя, начали странным образом сливаться с мистической, интуитивной мудростью фрименов. Его движения стали экономнее, тише, смертоноснее. Он перестал просто наносить удары, он начал создавать ситуации, в которых поражение противника становилось неизбежным, как восход солнца.

Однажды вечером, после изнурительной тренировки, Литэм подозвал его к себе. Старик сидел, глядя на багровеющее небо.

— Ты странный юноша — сказал он без осуждения.

— В тебе есть… тишина не ребенка, а старого воина, видевшего много воды, ушедшей в песок. Иногда я ловлю твой взгляд, и мне кажется, ты не смотришь на дюны, а видишь за ними что-то еще. Что-то большое и страшное.

Сергей не стал отрицать. Он просто молчал.

— Что бы ты ни видел, — продолжил Литэм, — помни нашу истину. Сила в единстве сича. Мудрость в умении слушать пустыню. А выживание в том, чтобы быть неуловимым, как поднятая песчинка в бурю, и твердым, как скала под толщей песка. Твой клинок остёр, сын моей сестры. Но не дай ему заточить твою душу. Потому что когда придут великие бури, а они придут, я чувствую это в песке, ситчу понадобится не только рука, держащая нож. Понадобится сердце, знающее, за что сражаться.

Он протянул мальчишке маленький, отполированный до блеска камешек обсидиановое стекло пустыни.

— Носи это. Напоминание. Самый острый клинок бесполезен, если не знаешь, кого защищать и от чего спасать.

Сергей взял камешек. Он был холодным и гладким. В его глубине отражались последние лучи солнца и бездонные синие глаза старого воина.

В тот момент Сергей Волков, закаленный ветеран, и безымянный фримон, сын пустыни, окончательно стали одним целым. Он больше не был чужим, наблюдающим со стороны. Он был фрименом. И его война, война за выживание своего народа в грядущем апокалипсисе, уже началась. Первым ее полем стал песок под его ногами. Первым оружием крис в его руке. А первой стратегией безмолвная, всепоглощающая мудрость Дюны.

P.S. Пока долгое время был недоступен начал новую книжку. Новую Фантазию. Написано 20 глав. Буду выкладывать каждый день пока они не закончатся. Если вызовет интерес у вас, продолжу наравне с остальными произведениями