Песок и Скрижали Сета

Солнце. Оно было не светилом, а наказанием. Раскалённый медный диск, что висел в белесом, выцветшем до молочной дымки небе, выжигая всё до тла: синеву моря, переходящую в бирюзу у песчаной полоски берега, и души тридцати тысяч французов, сошедших с кораблей на эту негостеприимную землю.

Воздух дрожал над причалами Александрии, пахнувшими солью, рыбой и вековой пылью. Капитан Габриэль Леруа, инженер-капитан, щурясь от ослепительного света, поправил треуголку. Его мундир тёмно-синего сукна уже был мокрым от пота и налипшей морской соли, тяжело лежа на плечах. В ушах ещё стоял грохот пушек «Орьяна», салютовавших берегу, и оглушительная тишина, что наступила вслед.

А вокруг царил хаос величия. Под звуки марша, что выводили горнисты, разворачивались знамёна полков. Алые, синие, белые — триколоры Республики, усеявшие желтый песок, словно маки. Ряды за рядом, с идеальной, почти математической точностью, строились пехотные каре. Сверкали штыки, будто вырастал из земли стальной лес. Гул голосов, окрики офицеров, ржание лошадей — всё это был голос новой, молодой цивилизации, явившейся к древним вратам.

Габриэль смотрел поверх голов на город. Не на жалкие глинобитные дома у гавани, а на то, что возвышалось за ними: остатки легендарного маяка, молы из гигантских камней, помнивших ещё руки Птолемеев. Его сердце, воспитанное на идеалах Просвещения, забилось чаще. Он видел не руины. Он видел Историю. Квинтэссенцию знаний, за которыми они и прибыли.

— Впечатляет, не правда ли, капитан? — Рядом возник Луи Бернар, член Комиссии наук и искусств. Его глаза, узкие и пронзительные, жадно скользили по горизонту, словно он уже сейчас составлял каталог. — Подумать только, под этими песчинками лежат библиотеки Аристотеля. А мы будем теми, кто вернёт их свет миру.

— Мы принесли им свет, гражданин Бернар, — формально ответил Габриэль, — и освобождение от мамлюкского ига.

Бернар снисходительно улыбнулся, поправляя очки.

— Освобождение? Посмотри на них. — Он кивнул в сторону кучки местных жителей, наблюдавших за высадкой из-за развалин. Их темные глаза под чалмами и в полосатых бурнусах выражали не благодарность, а глухую, спокойную настороженность. — Они ждали нас не больше, чем потопа. Их история измеряется не годами, а тысячелетиями. Они переживут и нас с вами. Наша задача — не освободить их, а понять. И взять. Знание — вот единственная ценная добыча.

Внезапно гул стих. На импровизированном возвышении из ящиков появился он. Невысокий, худощавый, в поношенном мундире. Наполеон Бонапарт. Казалось, всё пространство — море, небо, армия — сжалось вокруг этой фигуры. Он не кричал. Он говорил, и его голос, резкий и пронзительный, резал воздух, долетая до самых задних рядов.

— Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!

Габриэль, как и все, замер. Это был не призыв. Это было заклинание. Он чувствовал мурашки на коже. Бонапарт не просто обращался к армии. Он бросал вызов самой Вечности. Он ставил свою эпоху, свою революцию, свой гений в один ряд с фараонами. И в этот миг это не казалось высокомерием. Это было очевидностью.

Армия взревела. Тридцать тысяч глоток выдохнули: «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт!». Габриэль кричал вместе со всеми, охваченный восторгом и благоговейным ужасом. Они были не просто армией. Они были крестоносцами Разума, идущими отвоёвывать свою Святую землю — землю Знаний.

Но когда эхо криков стихло, набежавший ветер донёс с востока иной звук — тонкий, завывающий. Не крик и не марш. То был плач пустыни. И Габриэлю на мгновение показалось, что в струях знойного воздуха над головами мамлюков, уже уносящихся прочь от города, дрогнули и приняли очертания гигантских, измождённых лиц, сложенных из песка и жары. Он потёр глаза. Мираж. Конечно, мираж.

Четыре дня марша по раскалённому аду. Солнце выжигало мозг через треуголку, песок набивался в сапоги, скрипел на зубах. Пейзаж не менялся: бескрайняя желтая равнина, обрамлённая лиловой дымкой далёких гор, да редкие чахлые пальмы. И всегда на горизонте — вечные, немые свидетели. Пирамиды. Сначала они казались игрушечными, но с каждым днём росли, нависая над душами тяжёлым, неоспоримым присутствием. Они были старше Христа, старше Рима. Они просто были. И наблюдают.

И вот, у подножия этого вечного величия, армия мамлюков Мурад-бея развернулась для атаки. Это было зрелище из «Тысячи и одной ночи»: расшитые золотом кафтаны, отблески кривых ятаганов на солнце, роскошные конские уборы. Они не строились в каре. Они были живым, яростным морем, готовым смыть строгие геометрические построения французов.

— Приготовиться к встрече кавалерии!

Команда прокатилась по квадратам каре. Габриэль, находясь внутри одного из них, сжимал ружьё. Его рота была на периметре. Он видел лица своих солдат — загорелые, покрытые пылью и потом, с расширенными от адреналина и страха зрачками. Они верили в генерала. Они верили в дисциплину. Но вид этой восточной сказки, несущейся на них с воем и гиканьем, бросал вызов самой логике.

Первый залп грянул, как удар грома. Дым застлал поле. Сквозь него были видны падающие лошади и всадники. Но остальные не остановились. Они обрушились на каре, как волна о скалу. Воздух наполнился лязгом стали, криками ярости и боли, ружейными залпами. Запах пороха смешивался со сладковатым запахом крови и едкой пылью.

Габриэль командовал, его голос сиплый от напряжения. Он видел, как ятаган отсекает руку барабанщику, как солдат падает, пронзённый длинной пикой. Но каре держалось. Дисциплина против лихой отваги. Математика против поэзии. И математика побеждала.

И тут Габриэль заметил нечто. Сначала краем глаза. На фоне величественных пирамид, где клубилась пыль от боя, песок начал вести себя странно. Он не просто вздымался от копыт. Он вился в спирали, воронки, которые на мгновение обретали чёткие, пугающие формы: гигантские шакальи головы, скелетовидные руки, тянущиеся к небу. Вой ветра накладывался на крики сражающихся, и в нём слышалось нечто большее, чем просто воздух. Словно сама пустыня вторила вою мамлюков, усиливая его, наполняя древней, дикой злобой.

Лошади противника, и без того бешеные, вдруг начинали метаться в чистом, животном ужасе, сбрасывая седоков и несясь прочь, заливаясь безумным ржанием. Один из таких коней, с выпученными белками глаз, ринулся прямо на их каре, и солдаты были вынуждены расстрелять его в упор.

— Что, чёрт возьми, с ними? — просипел рядом молодой лейтенант Симон Дюбуа, перезаряжая ружьё с трясущимися руками. Его лицо было бледным под загаром. — Они же с ума сошли!

— Порох, дым! — крикнул ему Габриэль, больше чтобы убедить себя. — Они просто напуганы!

Но в глубине души он знал, что это не так. Этот страх был иным. Первобытным. И он, инженер, веривший лишь в то, что можно измерить и объяснить, почувствовал на затылке ледяное дуновение чего-то необъяснимого. Битва была выиграна разумом и тактикой. Но что-то тёмное и иррациональное витало над полем этой блистательной победы, как стервятник над падалью.

Победа была полной. Остатки мамлюков бежали, бросив свои несметные богатства. Дух армии взлетел до небес. Они были непобедимы. Они были богами.

Дорога на Каир стала триумфальным шествием. Но чем ближе они подходили к столице, тем более зловещим становился этот триумф. Их встречали не толпы ликующих горожан. Их встречало молчание. Глухое, тяжёлое, настороженное.

Они вошли в город через ворота Баб аль-Наср. И обрушились в иной мир. Узкие, как щели, улицы, где даже в знойный полдень царил полумрак. Воздух, густой и спёртый, был коктейлем из ароматов: дым кальянов, сладковатая вонь невывезенного мусора, пряности, запах жареного мяса и непросыхающей глины. Крики торговцев, рёв ослов, призывы муэдзинов с минаретов — всё сливалось в один оглушительный, диссонирующий гул.

И глаза. Повсюду глаза. Они следили за колонной из-за решёток окон-машрабий, из тёмных подворотен, из-под чадр женщин, шаркающих вдоль стен. Взгляды были разными: любопытными, испуганными, но чаще — тёмными и недобрыми. Французы в своих синих и красных мундирах, с грохочущими пушками, были здесь чужаками, пришельцами с другой планеты. Они несли порядок, но этот порядок был им чужероден, как клинок скальпеля в теле живого организма.

Штаб-квартиру разместили в одном из конфискованных дворцов мамлюков. Прохлада мраморных залов после уличной духоты была блаженством. Вокруг царило оживление: офицеры отдавали приказы, учёные из Комиссии уже растаскивали по комнатам свои инструменты и книги.

Габриэль стоял у ажурного окна, глядя на суетливый город внизу. Чувство величия от победы начало рассеиваться, уступая место странной тревоге. Они завоевали этот город. Но не покорили его. Он жил своей, непонятной, тысячелетней жизнью, и, казалось, даже не заметил смены хозяев. Где-то в глубине этих лабиринтов из камня и глины спало нечто. Что-то древнее. И Габриэль с внезапной ясностью почувствовал, что их приход мог это нечто потревожить.

В дверь постучали. На пороге стоял взволнованный Бернар.

— Леруа! Вы только посмотрите, что мне принесли! — В его руках был потрёпанный кожаный свиток. — Карта. Очень, очень старая. Один местный торговец, надеясь на вознаграждение, продал её за бесценок. Здесь отмечены гробницы, о которых нет ни в одном нашем каталоге! Представляете? Не тронутые цивилизацией захоронения!

Его глаза горели огнем не первооткрывателя, а авантюриста.

— Генерал Бонапарт дал мне людей. Завтра на рассвете мы отправляемся на поиски. Вам ведь интересно увидеть настоящую историю, а не эту... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону шумного города, — ...современную суету?

Габриэль кивнул, не в силах отказаться. Зов истории был сильнее смутной тревоги. Он ещё не знал, что Бернар нёс в руках не карту, а приглашение на собственные похороны. И не только свои.

Рассвет застал их уже в пути. Отряд из двадцати человек — десять учёных из Комиссии и десять солдат для охраны и тяжёлой работы во главе с Габриэлем и Симоном — двигался на юг, вдоль плодородной полосы Нила, которая вскоре сменилась безжалостным амфитеатром пустыни.
Карта, которую с таким жаром изучал Бернар, оказалась не просто старой. Она была артефактом. Кожа была грубой, испещрённой трещинами, а чернила — почти выцветшими. Знаки на ней были не только арабскими, но и более древними, отдаленно напоминающими иероглифы, но куда более угрожающими, угловатыми. Бернар, сидя на муле, вёл себя как ребёнок, получивший новую игрушку.

— Смотрите, Леруа! — воскликнул он, тыча пальцем в один из символов, изображавший не то скорпиона, не то человека с головой шакала. — Этот знак... я видел его в трудах о додинастических культах! Мы на пороге открытия, которое перепишет все учебники!

Габриэль лишь кивал, экономя силы. Солнце поднималось выше, и пустыня оживала, но не в смысле жизни, а в смысле смерти. Воздух струился маревами, искажая очертания далёких дюн. Ветер, горячий и сухой, как дыхание печи, пел свою монотонную, убаюкивающую песню, поднимая тучи мелкого, колющего песка.

Симон Дюбуа, ехавший рядом, нервно покрутил у виска.
— И зачем нам тащиться в эту богом забытую дыру? Сокровища мамлюков в Каире ещё не все пересчитаны, а мы уже лезем в песок. Чувствую я эту пустыню... нехорошее место. Говорят, тут джинны водятся, что сбивают путников с пути и заставляют их бродить до самой смерти.

— Гражданин Дюбуа, — снисходительно произнёс Бернар, не отрываясь от карты, — оставьте джиннов для сказок вашей бабушки. Пустыня — это просто пустыня. Песок и камень. Всё, что не поддаётся немедленному объяснению, является лишь вопросом времени и приложения научного метода.

К полудню они достигли указанного на карте места — ничем не примечательного склона песчаного холма, усеянного обломками камня.
— Здесь, — уверенно заявил Бернар, сверяясь с картой и солнцем. — Вход должен быть завален.

Солдаты, кряхтя и ругаясь, принялись за работу. Лопаты вгрызались в песок и щебень. Прошёл час, другой. Начинало казаться, что это дикая авантюра. Но вдруг лопата одного из солдат со скрежетом ударилась обо что-то твёрдое. Камень. Большой, плоский, явно обработанный рукой человека.

Азарт охватил всех. Вскоре они расчистили узкий, почти вертикальный лаз, уходящий в темноту. Запах, ударивший из него, был особенным: не просто сыростью и плесенью, а чем-то древним, спрессованным веками — ароматом сухих трав, благовоний и камня, не видевшего солнца тысячелетия.

Первым, с фонарём в дрожащей руке, внутрь протиснулся Бернар. Габриэль и Симон последовали за ним.

Они оказались в небольшой камере. Воздух был неподвижным и на удивление прохладным. Свет фонаря выхватывал из тьмы стены, покрытые не привычными иероглифами и сценами из жизни, а угрожающими, хаотичными фресками. Изображённые на них существа были кошмарны: люди с головами насекомых, извивающиеся змеи с десятками глаз, песчаные вихри, поглощающие солнце. Ни намёка на привычных Осириса, Ра или Исиду. Это был пантеон хаоса.

— Невероятно... — прошептал Бернар, водя пальцем по стене. — Это не египетское искусство. Это что-то гораздо более древнее. Додинастическое... или вовсе не человеческое.

В центре камеры стоял не саркофаг, а массивный куб из чёрного базальта. На его поверхности теми же угрожающими символами было высечено предупреждение. Бернар, щурясь, попытался перевести:
— «...не нарушай покой Повелителя Бурь... да не вкусит живой дыхания мёртвого ветра...»

— Может, хватит? — тихо сказал Симон. Его лицо в тусклом свете было бледным. — Место проклятое. Чувствую я это спиной.

— Суеверия! — отрезал Бернар, его глаза горели. — Это величайшая находка века!

Он обошёл куб и обнаружил, что крышка — отдельная плита — сдвинута. Совсем немного, будто кто-то уже побывал здесь, но не смог или не решился открыть до конца. Сердце Габриэля сжалось от предчувствия. Что-то здесь было не так. Слишком чисто. Ни пыли, ни паутин, ни следов летучих мышей. Как будто сама жизнь обходила это место стороной.

— Помогите! — скомандовал Бернар солдатам, спустившимся в гробницу. — Сдвиньте её!

Габриэль хотел возразить, призвать к осторожности, но слова застряли в горле. Аура места, его явная неестественность, парализовала волю. Солдаты, с трудом дыша в спёртом воздухе, уперлись ломами в каменную плиту. Раздался скрежет, заставивший содрогнуться каждого. Камень поддался.

Внутри чёрного куба не было мумии. Не было золота. Не было никаких сокровищ, о которых мечтал Бернар.

Внутри, на бархатной подушке из истлевшего за тысячелетия песка, покоился один-единственный предмет.

Глиняный кувшин.

Он был невзрачным, грубой работы, облепленный по всей поверхности мелкими, похожими на клинопись, знаками, которые, казалось, двигались и извивались в тусклом свете фонаря. Горлышко кувшина было плотно запечатано не воском, а чем-то, напоминающим туго скрученные серебряные нити, сплетённые в сложный, гипнотический узор.

В гробнице воцарилась гробовая тишина. Было слышно лишь тяжёлое дыхание людей.

— Что... это? — разочарованно выдохнул один из солдат.

Бернар, его лицо исказила гримаса недоумения и досады, протянул руку.
— Какой-то погребальный инвентарь... Ритуальный сосуд... — его голос дрогнул. Вложив столько сил, он ожидал золотых масок, амулетов, свитков. А получил глиняный горшок.

— Не трогайте его, — резко сказал Габриэль. Его внутренний голос кричал об опасности. Эти знаки... они были похожи на те, что он видел в вихрях во время битвы. — Посмотрите на стены. Это место не для хранения сокровищ. Это тюрьма.

— Вздор! — фыркнул Бернар. Его учёное тщеславие было уязвлено. Он жаждал хоть чего-то, что оправдало бы его ожидания. — Это артефакт огромной исторической ценности! Его нужно изучить в лабораторных условиях!

Он схватил кувшин обеими руками, чтобы поднять его. Серебряные нити на горлышке, казалось, на мгновение ярко вспыхнули. В воздухе запахло озоном, как перед грозой.

— Бернар, нет! — крикнул Габриэль.

Но было поздно. Пальцы учёного, скользкие от пота, дрогнули. Или perhaps сосуд сам выскользнул из его рук. Это произошло почти медленно. Глиняный кувшин описал в воздухе зловещую дугу и упал на каменный пол.

Тихий, жалкий звук. Чинк.

Он не разбился вдребезги. Он треснул. Одна-единственная трещина, зияющая и тёмная, рассекла его грубый бок.

И тогда наступила тишина. Абсолютная. Даже дыхание людей замерло. Из трещины не пошёл дым, не брызнул свет. Ничего.

И вдруг — звук. Глухой, низкочастотный, исходящий не из сосуда, а отовсюду сразу: из стен, из-под земли, из самого воздуха. Он был похож на вздох. На глубокий-глубокий вдох, который сдерживали тысячи лет, и теперь последовал долгожданный, освобождающий выдох. Выдох пустыни.

Фонари на мгновение померкли, фитили притухли до тлеющих точек. В полной, непроглядной темноте Габриэлю почудилось, что по его лицу ползёт не паук, а чья-то незримая, песчаная рука. Кто-то из солдат сдавленно вскрикнул.

Через секунду свет фонарей вернулся, ярый и резкий. Все замерли на своих местах, ошеломлённые.

Бернар первый пришёл в себя. Он нервно рассмеялся, звук был неестественным и громким в давящей тишине.
— Вот видите! Эффект скопления газа в замкнутом пространстве! Игра света и тени! Я же говорил — суеверия! Ничего не произошло!

Он наклонился, чтобы подобрать осколки «артефакта», как он его теперь называл, с презрением.

Габриэль ничего не сказал. Он смотрел на треснувший сосуд. Ему казалось, что из той щели на него смотрит что-то. Что-то древнее, голодное и бесконечно одинокое. И это что-то теперь было на свободе.

Обратный путь в Каир был безмолвным. Даже болтливый Бернар углубился в себя, периодически поглядывая на свёрток с осколками, который он бережно упаковал.

Пустыня вокруг них словно изменилась. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, уродливо вытянутые тени. Ветер, прежде монотонный, теперь завывал с новой интонацией — в нём слышались насмешка и злорадство. Песок вился у самых копыт мулов, словно пытаясь увлечь животных в сторону от тропы.

Симон Дюбуа ехал, вжав голову в плечи и непрестанно крестясь.
— Чёрт возьми, Леруа, — прошептал он, подъехав ближе. — Вы тоже это чувствуете? Как будто за нами кто-то идёт. Много кто.

Габриэль молча кивнул. Ощущение было точным. Они были не одни в этой пустыне. Незримая процессия следовала по их пятам, состоящая из чего-то, что жадно вдыхало воздух свободы после долгого заточения.

Когда показались огни Каира, все невольно выдохли с облегчением. Но и город встретил их неласково. Он был погружён в неестественную тишину. Даже муэдзины не пели вечерний призыв. Воздух был тяжёлым, насыщенным ожиданием.

На следующее утро Габриэля разбудили крики с улицы. Он выскочил из своей комнаты в патио дворца. Небо над Каиром было чистым, но странного, медного оттенка. Воздух висел неподвижно и густо, им было трудно дышать.

К нему подбежал бледный, перепуганный ординарец.
— Капитан! Вы должны это видеть!

Он вывел Габриэля к колодцу во внутреннем дворе. Вода в нём, обычно прохладная и чистая, была мутной и густой, а на поверхности плавали странные, маслянистые пятна. Она пахла солью и прахом.

— Все колодцы в квартале такие! — захлёбываясь, говорил солдат. — И с Нилом что-то не так... вода горькая!

В это время со стороны казарм донёсся вопль ужаса. Габриэль, схватив пистолет, бросился туда.

У входа в одну из палаток столпились солдаты. Их лица были искажены отвращением и страхом. Внутри, на своей походной койке, лежал один из тех, кто был вчера в гробнице. Молодой парень по имени Марсо. Но это был уже не он.

Его тело было обезвожено до крайней степени. Кожа, натянутая на костях, была сухой и потрескавшейся, как пергамент. Глаза провалились вглубь черепа, а рот был открыт в беззвучном крике. Он выглядел так, будто пролежал в песке пустыни сто лет. А вокруг его койки, на голой земле, лежали десятки мёртвых скорпионов, словно они приползли на агонию и умерли вместе с ним.

Полковой врач, бледный как полотно, разводил руками.
— Я не знаю... я никогда не видел ничего подобного! Это не холера, не дизентерия... Он словно... высох изнутри за несколько часов!

Габриэль отступил от входа в палатку, сердце его бешено колотилось. Он поднял глаза и увидел на стене казармы, сложенной из глиняных кирпичей, свежую царапину. Не от пули или инструмента. Она была похожа на след когтя. Большого, изогнутого, и шла она не вдоль, а поперёк стены, будто её оставило нечто, прошедшее сквозь камень.

И вдалеке, над песчаными холмами на западе, поднималась тонкая, едва заметная струйка пыли. Она вилась против ветра, формами на мгновение очертания, знакомые по фрескам в той роковой гробнице. Очертания шакальей головы.

— Ничего не произошло, — сказал Бернар.

Но Габриэль понял, что это была ложь. Всё только начинается.